Dendrarium. Пять садов заключенного Дягтерева

Глава вторая. Лаборатория Соловки

В переписке Шибанова с Дегтярёвым царствует флора – предмет совместной заботы двух заключенных. Куда сложнее отыскать намеки на то, что в действительности происходило в это время в лагере.

В начале мая 1930 года специальная комиссия под руководством заместителя начальника Административноорганизационного управления ОГПУ Алексея Шанина, обследовавшая Соловецкий лагерь, охарактеризует его руководство одной фразой: «Система произвола и полного разложения»[32].

Взяточничество и вымогательство, избиения, изнасилования женщин и убийства заключенных, которые потом фиксировались в статистике под видом побегов, – это реалии, в которых жил Соловецкий лагерь. Шанин описывает изощренные издевательства над заключенными.

4. Заключение в… холодные небольшие дощатые пристройки, в которых заключенные в зимнее время в одном белье выдерживались по несколько часов. Есть случаи смерти от замерзания.

<..>

9. Заставляли заключенных переливать руками воду из проруби в прорубь.

10. Посадка заключенных в одном белье в карцер, представляющий собой яму высотой не более метра, потолок и пол которой выстланы колючими сучьями. Заключенный выдерживал не более трех дней и умирал.

11. Так называемые «дельфины», т. е. при проходе заключенных через мост лица из надзора, указывая на того или иного заключенного, кричали «дельфин». Заключенный обязан был бросаться в воду, за неисполнение подвергался избиению и сбрасыванию в воду[33].

Мог ли Дегтярёв не знать, что происходит? Если знал, мог ли написать об этом своему другу? Стал бы, если бы захотел? Работала цензура: все письма прочитывались, за распространение критической информации можно было получить статью. Комментируя письма заключенных той поры, многие исследователи отмечают, что крайняя жестокость на Соловках – как прилив и отлив – то накатывала волной, а то и отступала. В разные годы ситуация могла различаться кардинально.

Зима 2021 года была невероятно снежной. И долгой. Я помню это, потому что ждала весны как никогда. Я поднимала голову от экрана компьютера и смотрела на хлопья снега. Погружалась в работу, а снег все шел и шел часами. За стеклами окон вырастали пушистые белые шапки. Они закрывали мне вид на долговязые березы во дворе московской многоэтажки, где я тогда жила. Березы были окутаны снежным покровом, словно одеялом. По ночам они тревожно качались и скрипели, будто пели. Снега выпало так много, что передвигаться по двору удавалось только по снежным коридорам. Я думала, как они там – березы? Подошла, приложила ухо к стволу и услышала шум, похожий на дыхание спящего. Показалось?

Мой поиск остановился. Письма Дегтярёва так и оставались единственной стоящей находкой. Погрузившись в страшные свидетельства соловецкой лагерной жизни, я начала сомневаться в успешности моей затеи. Так ли важно, каким был Соловецкий дендрарий, если он служил убежищем от реальности? Что я пытаюсь найти?

Глава третья. Человек в красной рубашке

Я набираю в поисковике имя Владимира Дегтярёва. Упоминания следуют одно за другим, одно удивительнее другого. Местами они повторяются, иногда откровенно противоречат друг другу. Из этих фрагментов собирается портрет.

Человек среднего роста, черноволосый и загорелый. Его возраст трудно определить. <..> Он похож на испанца – нос крючком, как у хищной птицы, тонкие губы, выдающийся вперед подбородок. Лоб пересечен несколькими глубокими морщинами. Лицо подвижное, постоянно меняющее выражение. Глаза карие, почти черные. Во взгляде что-то странное: смотрит на вас в упор и в то же время куда-то мимо. Это от того, что один глаз у него вставной.

На нем пламенно-красная блуза, заправленная в коричневые брюки внушительного вида с поношенным кожаным ремнем. На голове белая фетровая шляпа с широкими полями. Обувь – тяжелые башмаки… Он чуть-чуть сутуловат. Голова и шея слегка вытянуты вперед, словно он всматривается. Руки держит так, как будто собирается схватить. Вся его фигура выражает устремленность.

Держится просто. Но все его движения как-то слишком порывисты. И говорит он всегда в повышенном тоне. Когда же особенно увлечется, в его голосе звучат хрипловато-визгливые нотки, напоминающие верещание рассерженной белки. Стремительные фразы сопровождаются всевозможными восклицаниями на русском, испанском, английском и французском языке. Все это делает его речь настолько оживленной, что люди чинного склада не в силах ее выносить. Они считают человека в пламенной рубахе несносным болтуном., чудаком, фантазером, наконец, просто сумасшедшим.

– Кто он такой?

– Мечтатель и практик.

– Как его имя?

– Владимир Николаевич Дегтярёв, но у него есть еще прозвище «Кветцаль»[34].

Из воспоминаний Дмитрия Лихачёва:

Этот мужественный человек был невысок, ловок. У него были ковбойские перчатки и ковбойская шляпа. <..> Он был великолепный чудак. Отказывался ходить в [Соловецкий] Кремль пешком. Ему дали козла… Всю дорогу до Кремля (когда ему нужно было туда явиться) он вел козла, но перед Никольскими воротами садился на него верхом и, въезжая, выхватывал из-за раструбов своих перчаток пропуск для предъявления часовому. Почему разрешалась ему вся эта игра – не знаю. Вероятно, «начальству» нравились не только пьяницы, но и чудаки. Он был совершенно честен[35].

Александр Солженицын:

Вдруг въезжает через кремлевские ворота какой-то лихой человек верхом на козле, держится со значением, и никто не смеется над ним. Это кто же? Дегтярёв – заведующий Дендрологическим Питомником. Они выращивают экзотические деревья. Здесь, на Соловках.

Так с этого всадника на козле начинается соловецкая фантастика. Зачем же экзотические деревья на Соловках, где простое разумное овощное хозяйство монахов – и то уже загубили, и овощи при конце? А затем экзотические деревья при Полярном круге, что и Соловки, как вся Советская Республика, преображают мир и строят новую жизнь. Но откуда семена., средства? Вот именно: на семена для Дендрологического Питомника деньги есть, нет лишь денег на питание рабочим лесоповала[36].

Еще один заключенный Соловков, Михаил Розанов, в своих воспоминаниях указывает на то, что создатель дендрария просто «попал под горячее перо к Солженицыну» – «трепотни разной носилось о нем по лагерю больше, чем Дегтярёв того заслуживал»[37].

Многие из легенд были весьма экстравагантного свойства. Взять, к примеру, историю про красную рубашку.

Он (Дегтярёв. – А. К.) сурово урезывал свои скудные потребности, но, когда сельхоз премировал его десятью рублями, он истратил их на «ковбойскую рубашку» – подыскал в УСЛОНовском[38] магазине пламенно-красную гераниевого оттенка материю и заказал портному сшить блузу с белым отложным воротником и кожаными обшлагами. Портной работал в пошивочной мастерской, – заказ же был дан частным образом.

Случилось так, что Инспекционно-следственный отдел Управления Соловецких лагерей, узнав о каких-то хищениях в пошивочной мастерской, произвел расследование. Пламенно-красная блуза обратила внимание следователя. Портной показал, что это заказ заключенного Дегтярёва. Владимира Николаевича вызвали. Он доказал, что заказ выполнялся из материи, которую он купил. Необычайный цвет ткани также свидетельствовал, что это не казенный материал. Хищения не было. Портной выполнял частный заказ в сверхурочное время, состава преступления не было, но цвет?! Вот тут между следователем и Дегтярёвым и произошел такой разговор:

Следователь: Вы заказывали эту рубашку?

Дегтярёв: Да, я.

Следователь: Кто же носит красные рубашки?

Дегтярёв: Я буду носить.

Следователь: А для чего именно красную?

Дегтярёв: Во-первых, мне нравится. Во-вторых, чтобы каждый дурак мог за версту меня узнать. И в-третьих, в первый раз слышу, что кому-то не нравится красный цвет!

Ответ был дерзкий, но все обошлось хорошо. Дегтярёв получил свою ковбойскую блузу. Он носил ее не каждый день, а только по одному ему ведомым знаменательным дням. Вскоре он стал известен на острове как «человек в красной рубашке». О ковбойском стиле одеяния знали только немногие[39].

Его стремления и поступки были своеобразны, жизненный путь – исключителен. Он выделялся ярким пятном… Ни одной вполне достоверной даты. Ничего из рассказанного им не было записано под свежим впечатлением. Не были заданы вопросы, которые помогли бы полнее узнать события его жизни и лучше его самого[40].

Это слова о Дегтярёве его друга, заключенного Владимира Зотова. Точнее, пожалуй, о нем не скажет никто.

Я создала на компьютере папку, куда стала методично складывать все свидетельства о Владимире Дегтярёве. Их оказались десятки. Осколки воспоминаний формировали странный калейдоскоп, причудливый переливающийся узор. Они были ослепительно яркими, но упрямо не складывались в единую картину. И оставалась все та же загадка: где здесь правда, а где вымысел?

Вот некоторые выходки и фразы, которые приписывают Дегтярёву.

Выдрессировать безрогого козла – и научить его возить вьюк не хуже ламы.

– Вы ездите на козле?

– Не езжу, а вожу!

Посадить у дороги яблоню – на месте, где стоял монашеский верстовой столб.

– Ей будет здесь хорошо!

Не курить, но хранить в каморке коробку папирос для гостей.

Преобразить часовню, куда отправили на зимовку, разместить железную флюгарку в форме флажка над трубой на крыше, расписать печь в русском стиле, над окнами прибить изображение сирина на райском дереве.

Устроить елку для детей из семей поморских рыбаков: звезды из золотой и серебряной бумаги, конфеты на ниточках, елка и самодельные свечи[41].

Воспоминания и письма – что ж, уже немало. Но я хотела большего. Где искать?

Ответ мне подсказали березы. Те самые долговязые березы во дворе московской многоэтажки. Весна медленно подступала, и снег уходил, оставляя темные островки земли, день за днем, прогалина за прогалиной. Это натолкнуло меня на мысль о временах, когда многоэтажка была новостройкой, а березы едва дотягивались до окон первого этажа. Живы ли те, кто посадил эти деревья, смотрят ли они, так же как я сейчас, на эти березы из окон? Растения всегда остаются, врастают, свидетельствуют. А что, если мне нужно искать по-другому, следовать за растениями? Их корни уходят глубже времени. Такой путь когда-то выбрал мой герой, и я повторю его.

Глава четвертая. Дендрарий

В лагере заключенный Владимир Дегтярёв был звероловом, подручным на гончарном заводе, рабочим соловецкой узкоколейки, помощником огородника и цветовода. В 1927 году он получает от лагерного начальства задание – организовать питомник для растений. Отныне его должность – садовод, заведующий дендрологическим питомником на Зелёных озерах, его работа – акклиматизация растений.

Так встречаются заключенные Сергей Шибанов и Владимир Дегтярёв – Квазинд и Американец. Этим двоим поручено обосноваться в лесной глуши. На берегу большого Зелёного озера они строят землянку.

«Два романтика встретились на Соловках: один – умудренный опытом, другой – впервые столкнувшийся с жестокой действительностью», – так эту встречу позже опишет Шибанов. Ему на тот момент было двадцать, Дегтярёву – сорок два. Шибанов признается спустя годы: «Гнетущие условия Соловецкого лагеря оказались бессильными против этих двух чудаков, завороженных красотами северной природы, героическим образом поэзии Лонгфелло, индейцев майя, романтикой работы на так называемом Зелёноозерском строительстве»[42].

Квазинд и Американец работали вместе полтора года, потом Шибанова сослали в Сибирь и Дегтярёв остался один. К этому времени он отбыл лишь половину своего десятилетнего срока.

Вернемся к первому письму, которое Квазинд получил от своего друга. Учитывая, как много обстоятельств соловецкой жизни там описано, стоит привести и его вторую часть.

Если Вы часто вспоминаете часовню со стрельчатыми окнами, то и все панно в ней, от грибов до пиногоров, напоминают мне Квазинда, а на Зелёных озерах, стоит мне даже не дойти до питомника, как уже есть память о Вас – мостик, гордо хранящий идею закладки культуры на Зелёных озерах, а рядом с ним, перейдя его, где проложена тропа к «ключу Квазинда», у стока из Второго Зелёного озера к озеру Лопустному, я проектирую построить баню, но не безобразную, а баню в культурном смысле слова, чтобы было и тепло, и не дуло, и не грязно. Снаружи она будет иметь подобающий вид, не нарушающий общего единства, а сток будет на низ, к болоту, и таким образом вода в озере будет всегда чистой.

Землянку я всё же решил достроить в это лето, хотя у меня уже нет дяди Тимоши – он I ноября освободился по амнистии и уже дома в кругу своих; он писал мне из Екатеринослава[43] и просил передать привет Вам. Дядю Тимошу мне заменили очень работящим киевским хлопцем Онищенко, коего я именую «паном Данилой». Если бы были еще Вы или дядя Тимофей, то конечно дела шли бы гораздо быстрее.

Начальник УСЛОНа Ф. И. Эйхмане[44] приказал СПОКХу (Сол. под/отд. комм. хоз.)[45] построить «мне» (то есть для дендрологического питомника) избушку зимнюю на два человека, и она уже вчерне готова: размером три на две сажени, расположена у самой линии забора с северной стороны питомника на горке, с видом на озеро, то есть между питомником и щелью-дорогой, соединяющей Второе Зелёное озеро с Большим, поняли? Очень импозантно! Надо будет после снять ее и послать карточку Вам. У берега «Сусквеганны» я нашел в этом году белую лилию, кою посадил еще в 1926 году; на ней уже были плавающие листья надводной формы, следовательно, надо ждать в этом году цветения – посмотрим!

Мнение Юрканского о Зелёных озерах не единственное в этом роде – все, кто бы ни побывал в этой местности, остаются довольными, даже Лавровский[46] и тот в этом году сказал: «Да, здесь хорошо!» И даже высказывал мысль о том, чтоб построить тут себе дачу, но я привел ему его же слова прошлого года, когда он говорил, что «большего дурака, чем я, и худшего места, чем Зелёные озера на Соловках, нет», на что он дипломатично промолчал. Разговор был в присутствии отца Ионафана и моих сотрудников, словом, картинно!

«Страна Понима» еще мало известна соловчанам, но я нашел там такие места, что вероятно художники не устоят… Ведь жена одного заключенного, художница, побывавшая с мужем на нашей «Сусквеганна ривер», определенно заявила, что по красоте это место нечто «абсолютное», а сама она киевлянка, бывала и в Крыму, и на Кавказе. Не угодно ли Вам? Недурно?!

Я мечтаю сделать альбом из специальных видов Зелёноозерской станции., и это будет стандарт красоты Соловков, в этом я убежден, об этом я говорил с ученым секретарем СОКа Н. Н. Виноградовым[47]. Он одобряет и рекомендует переговорить по этому вопросу с председателем СОКа, начальником УСЛОНа, и это будет безусловный плюс для СОКа, тогда и Вы, как соучастник создания дендрологического питомника, или, как Вы и я выражаемся, «клондайкского строительства» (вернее «Зелёноозерского поселения – Гринлейк буилдинг»), получите экземпляр, так как – повторяю – начало всего дороже и в нем-то участвовал Мощный Квазинд. Не горюйте, дорогой, время все регулирует, и мне кажется, что при текущих условиях Вы сможете повидать еще Зелёные озера как вольный человек и орнитолог, так как ведь я-то вовсе далек от мысли покидать так скоро Зелёные озера. Я начинаю даже жалеть, что пять лет уже почти прошли, но все эти предварительные (не подлежащие «зачету») годы, в течение которых мне удалось расшатать преграды к Зелёным озерам; вот где может быть истинно досадно, и всё же я надеюсь, что оставшиеся пять лет мне не придется пропустить столько глупо, как первые. Главное утешение, что в центре считают нашу работу важной в государственном смысле, а это меня окрыляет. Профессор Палибин, по последним сведениям, готовит нам большую коллекцию дендрологического материала вплоть до Саликсов – ив, и я расчистил уже болото у Реболды, помните, идя от Реболды, у столба № 200 на 14-й версте вправо от дороги; там выходит площадь в 300 квадратных саженей, и я жду весны, чтобы засадить все это пространство под иву, для натурализации специальных сортов из питомника Главного ботанического сада.

Конечно, в «Гайавате» нет указаний на амплуа Квазинда в форме пожарного, но ведь там есть некоторый намек на это – очевидно произошел бы большой лесной пожар, если бы не Квазинд, раскидавший цикуты с берега реки, под которые засел его батюшка, закурив калюмет – трубку мира, помните?[48] Это, пожалуй, можно отнести к работам Квазинда именно в параллели с Вашими – и здесь выход! Ведь американцы говорят, что нет того положения, из которого нельзя выйти, – вот и Вам здесь выход. Далее, находясь пожарным., у Вас также есть свободный выход из положения сидки «под цикутами», как то обеспечил себе Квазинд в «Гайавате».

Сибири не бойтесь. Сусквеганский Квазинд там не пропадет, если даже Шингебис мог есть рыбу под вой Кабибонокки![49] Словом, Лонгфелло с его неугасимым светочем «Гайаватой» будет всюду и Вам спутником надежным. Я надеюсь, что Вы не забудете временами писать о себе и, если представится к тому возможность, – переслать мне сюда для наших очаровательных Зелёных озер, что найдете из подходящих в смысле семян, корневищ или луковиц из мест Ваших будущих пребываний. Я же готовлю и буду готовить и дальше сортовые земли, что для акклиматизации весьма важно и на что возлагаю большие надежды в смысле удач по опытам. Лет через десять Зелёные озера узнаете разве что Вы, так как подлесок весь будет пестреть разнородным цветущим ковром.

Зимую я еще в Реболде, нас двое, я и Онищенко; я сплю у стола (письм.), Онищенко на Вашем месте. Между нами на полочке прилажен биосадский самовар, остальное убрано в стиль чистой комнаты. Пока «какао по-мексикански» не пью, так как туго с молоком и «кон чурос», белой муки нет, а лепешки тетушки Хлои иногда печем, но из черной муки. Хотя, ведь тетушка Хлоя была негритянка, и это ей более ко двору, чем печь из белой! Продолжаю драму с Бэбом и мистером Коттенвудом, понемногу всплывает из пучин времен древний блеск майев Анагуака и Гватемалы!..

Козлик весит около 100 кг и работает за лошадиные силы. Видите, дорогой, какого я себе коня выездил!

Жму руку!

Американец (В. Дегтярёв)[50].

Глава пятая. Leontopodium palibinianum

Мое решение перестать искать свидетельства людей и довериться растениям не было спонтанным или случайным. В самом начале я, как и полагается, одно за другим, собирала все имена, которые называл Владимир Дегтярёв в переписке с Шибановым.

Тогда казалось: вот оно, простое решение. Я найду новые свидетельства, дополнив картинку, которую создали воспоминания этих людей.

Список получился бесконечным. В него вошли заключенные и надзиратели, ученые ботанического сада и знакомые Дегтярёва из прошлого. Были и официальные институции, одним словом, все, до кого я могла дотянуться письмом, запросом, звонком. Я ждала весны в бесконечно снежной Москве и, как паук, плела свою сеть, отправляла запросы и терпеливо ждала ответов.

Только ответов не было.

Совсем другое дело – сады. Природные объекты, питомники, дендрарии – как ни назови. Постепенно из писем и воспоминаний начал проступать любопытный сюжет, и я поняла, что Соловецкий дендрарий не был единствен-

ным проектом Дегтярёва. Я и раньше подозревала: то, в чем проступает характер, не исчезает.

Среди упоминаний, полумифических, появлялись очертания, пока еще очень размытые, некоего сада, который Дегтярёв создал в Петрограде – городе, где он родился. И даже более того, получалось, что создание сада и привело моего героя в лагерь. Этой линии не хватало конкретики, но ее абсурдность и экстравагантность увлекала.

Другой сад – несколько природных проектов, которые Дегтярёв пытался реализовать во время путешествия по Латинской Америке, еще до революции. Биостанция, дендрарий – в источниках они упоминались по-разному, суть была одна: Дегтярёв странствовал по миру в поисках растений. И в поисках места, где он мог бы создать свой сад. И на этом пути ему не могло не встретиться союзников.

В письме к другу Дегтярёв упоминает профессора Ивана Владимировича Палибина, который явно оказывал поддержку дендрарию. Скажем больше: этому ученому принадлежала идея создания лагерного питомника, но, в отличие от Дегтярёва, он никогда не был в заключении.

Скажите, а вы знаете, как выглядят эдельвейсы альпийские? Мне казалось, что я знала, пока не увидела их на самом деле. Так вот они напоминают мягкую лапку льва – от того и получили свое латинское наименование[51]. Привычное уху «эдельвейс» – «благородный белый» – происходит из немецкого. Эдельвейс здесь нужен вовсе не как отступление, он ведет нас прямиком к ученому-ботанику Ивану Палибину.

Leontopodium palibinianum Beauverd – не заклинание, а эдельвейс Палибина, эдельвейс сибирский, названный так в честь ученого. Встречается он в горных и степных районах Сибири, Монголии, Маньчжурии и Кореи. В свое время профессор Палибин побывал везде, где произрастали удивительные и редкие растения.