Dendrarium. Пять садов заключенного Дягтерева
- -
- 100%
- +
История Палибина началась в Тифлисе, где он родился в семье военного в 1872 году. Мне удалось найти его портрет: на нас смотрит человек с удивительно мягким взглядом. Сначала Палибин идет по стопам отца и поступает в кадетский корпус, но позже меняет траекторию: в двадцать три года приступает к учебе в Императорском Ботаническом саду в Санкт-Петербурге. Тридцатилетним отправляется в Женевский университет, а через десять лет возвращается и работает в Санкт-Петербургском ботаническом саду, в 1915 году становится директором Батумского ботанического сада. С 1923 года снова в Ленинграде, где возглавляет Ботанический сад и музей.
В Санкт-Петербургском филиале Архива РАН хранятся документы Ивана Палибина, которые проливают свет на обстоятельства появления Соловецкого дендрария[52]. В их числе письма, которые заключенный Владимир Дегтярёв отправлял Палибину из лагеря.
Среди документов есть номер газеты «Новые Соловки» от 5 сентября 1926 года[53]. В заметке под заголовком «Беседа с проф. Палибиным» речь идет о цели визита ученого в лагерь. Среди прочего, упомянуто «более пуда литературы», который ему удалось доставить соловецким ученым, а также инициатива восстановления лагерной биологической станции, при условии ее поддержки Академией наук.
Тогда же появился замысел создать питомник растений на Зелёном озере. В архиве обнаружился набросок документа от 8 сентября 1926 года под названием «Зелёное озеро как агрокультурный район Соловецкого острова», в котором Палибин последовательно развивает мысль о том, что именно здесь должен появиться питомник: «…из числа холмистых районов острова лишь район Зелёных озер, несмотря на свою удаленность (около 12 верст[54] от Кремля), является исключительно благоприятным для указанных целей»[55].
Итак, в этом месте, максимально удаленном от ока соловецких начальников, должен появиться питомник. Разрастающемуся лагерю нужно себя кормить.
В статье это звучит, правда, несколько иначе:
Широкая постановка предприятий УСЛОНа с полной очевидностью показывает, что современные условия жизни и хозяйства требуют иной планировки полевых культур, чем та, которая удовлетворяла экономику монастыря, жившего, как известно, исключительно привозными продуктами потребления[56].
Дальше Палибин заключает: необходимо найти условия, в которых эти опыты дали бы оптимальный результат. Отдельно он несколько раз подчеркивает красоту выбранного под питомник участка, хотя, казалось бы, на успех агрономического дела этот фактор повлиять не должен.
Три озера, лежащих вблизи друг от друга среди Зелёных холмов, обильно покрытых почвенным слоем под сенью могучих деревьев, окружающих озера, открывают широкий просмотр для сельскохозяйственных начинаний местного агрономического дела. Здесь нет недостатка в подходящих условиях для устройства оранжереи, парников, участков лекарственных растений и обширных полевых культур[57].
Логика другая – спасти. И не только будущих сотрудников питомника.
Растущая громада лагеря посягала на природу. В эти годы особенно острой стала проблема хищнической вырубки леса на Соловках. Как отмечают исследователи, самыми массовыми работами в Соловецком лагере тогда были лесозаготовки. Лагерное начальство выполняло сразу две задачи: получало немалую прибыль и решало вопрос обогрева лагерных предприятий и жилых помещений.
В 1927 году на материке заключенные Соловецкого лагеря заготовили и вывезли 120 тысяч бревен, на Соловецких островах за этот и следующий год – 16222 штук[58]. В 1927–1928 годах УСЛОН получил от лесозаготовок доход более 1,4 миллиона рублей[59]. Такая сумма могла бы на два года обеспечить доходами 1079 советских рабочих[60]. В 1926 году ежедневно на заготовках трудились в среднем 500 заключенных – то есть в два раза меньшее число, бесплатно и принудительно[61].
Лес рубили массированно – для заготовки дров, бревен, телефонных столбов, древесного угля. В конце концов, последствия вырубок стали очевидны даже лагерному начальству. На Соловках появляются питомники ценных хвойных пород, ими планировалось заменить вырубленный лес. Именно в это время на Зелёных озерах создается дендропитомник. В 1930 году на архипелаге рубка растущего леса и вовсе приостановлена, начинается ревизия.
Версия статьи из архива содержит правки, которые Палибин вносил по ходу работы над текстом. Их цель – убедить, придать больше веса инициативе, обосновать. Позже этот текст станет статьей для лагерного журнала, а питомник – убежищем, которое спасет его создателей от лагерных реалий. На время.
Создатели дендрария жили «сами по себе», вдали от людей и начальства. Но они работали «как каторжные», с рассвета до сумерек. За продовольствием ходили в монастырский Кремль, а это почти тринадцать километров[62].
Мы точно знаем, что интерес к происходящему на Зелёном озере Палибин сохранял до конца существования питомника. В мае 1927 года из Ленинградского ботанического сада приходят посылки с растениями – всего 96 сортов, 208 экземпляров[63]; позже профессор лично привозит в питомник ростки розовых кустов, саженцы кленов и сосен.
Среди материалов, которые ученый-ботаник Палибин получил из лагеря, нахожу страницу из «Новых Соловков». Цепляюсь глазом за «Фельетон о днях нашей жизни» – удивительный по настроению текст.
У нас свои соловецкие дни.
Своя соловецкая злоба дня.
Пусть людям с материка наша «злоба» мнится окавыченной, маленькой, смешной и глубоко провинциальной.
Пусть!
Мы дорожим нашей злобой дня, мы жуем с аппетитом наши соловецкие новости; мы страдаем от наших соловецких неудач, и мы гордо голову подъемлем – в надежде славы и добра, соловецкой надежде, соловецкой славы, соловецкого добра.
Ах, не смейтесь, пожалуйста, над нашей ограниченностью. Не жалейте нас, брошенных на блюде острова. Не изображайте нас как жителей уездного города Соловко-кокшайска. Не подумайте, что история новых Соловков есть история села Горюхина.
Нет!
Правда: «В столице шум, гремят витии., идет словесная война»; но у нас совсем не «тишина», совсем не запустение. У нас тоже шум, тоже война. И не только словесная, но и рукопашная.
Рабочая пора вооружила всех. Все с топорами, лопатами, граблями. Бурлит, кипит Соловецкий муравейник.
Покрывают белилами старческие щеки древнего монастыря. Накладывают железные заплаты на скрючившиеся от ветров времени крыши. Все в напряжении. Голоса ленивого протеста тонут в шуме рабочих слов.
Скорее, скорее, скорее!
Время дорого. Промедление… стыду подобно.
Торф. Кирпичики. Кожзавод.
Три кита нашей соловецкой юмористики.
Если куплетист желает иметь успех, он должен во что бы то ни стало просклонять:
– Торф. Кирпичики. Кожзавод.
Выговорит и улыбкой трепещет зал.
– Помилуйте: злоба дня!
А если ко всему этому прибавить
– ударник,
энтузиазм «публики» не поддается описанию.
Мы привыкли легко переносить «превратности судьбы», и пусть от кирпичиков и торфа у нас ноет спина и руки. Пусть!
Вечерами мы смеемся весело и беззаботно над всем. Над собой, над судьбой, над «непорядками»[64].
Но не стоит читать лагерную прессу буквально. За призывом к рукопашной борьбе, ударничеству и беззаботным смехом над ноющей спиной проступают очертания зловещего перелома. Он происходит именно в эти годы, на Соловках. Создавая новый тип мест заключения, руководство страны одновременно проводило испытание и новой «антибуржуазной» прогрессивной системы наказания – принудительного труда.
Позднее, при создании других лагерей, на соловецкий опыт будут ссылаться, он станет «передовым». Со второй половины 1930-х практику принудительного труда внедрят на предприятиях ГУЛАГа по всей стране.
Глава шестая. В царстве Северного Ветра
В ледяных горах, в пустыне,В царстве кролика, Вабассо,В царстве вечной снежной вьюги,Обитал Кабибонокка.Это он осенней ночьюРазрисовывает листьяКраской желтой и багряной,Это он приносит вьюги,По лесам шипит и свищет,Покрывает льдом озера,Гонит чаек острокрылых,Гонит цаплю и бакланаВ камыши, в морские бухты,В гнезда их на теплом юге.Вышел раз КабибоноккаИз своих чертогов снежныхМеж горами ледяными,Устремился с воем к югуПо замерзшим, белым тундрам.И, осыпанные снегом,Волоса его – рекою,Черной, зимнею рекоюПо земле за ним струились.В тростниках, среди осоки,На замерзших, белых тундрахЖил там Шингебис, морянка.Одиноко в белых тундрахПроводил он зиму эту:Братья Шингебиса былиВ теплых странах Шавондази.И вскричалКабибоноккаВ лютом гневе: «Кто дерзаетПрезирать Кабибонокку?Кто осмелился остатьсяВ царстве Северного Ветра,Если Вава и Шух-шух-га,Если дикий гусь и цапляУж давно на юг умчались?Я пойду к его вигваму,Я очаг его разрушу!»И пришел во мраке ночиКо врагу Кабибонокка.Он намел сугробы снега,Завывал в трубе вигвама,Потрясал его свирепо,Рвал дверные занавески.Шингебис не испугался,Шингебис его не слушал!В очаге его игралоПламя яркое, и рыбуЕл он с песнями и смехом.Ворвался тогда в жилищеДикий, злой Кабибонокка;Шингебис от стужи вздрогнулВ ледяном его дыханьи,Но по-прежнему смеялся,Но по-прежнему пел громко;Он костер поправил только,Чтоб костер горел светлее,Чтоб кидало пламя искры.И с чела Кабибонокки,С кос его в снегу холодномСтали падать капли пота,Как весною каплет с крышиИль с ветвей болиголова.Побежденный этим жаром,Раздраженный этим пеньем,Он вскочил и из вигвамаВ поле бросился, шагаяПо рекам, и по озерам:На борьбу над белой тундройВызывал врага коварно.Но без страха, без боязниВышел Шингебис на битву;До рассвета он боролсяС Ветром Северным над тундрой,До утра когтями билсяШингебис с Кабибоноккой.И без сил КабибоноккаОтступил в свои владенья,Со стыдом бежал по тундрамВ царство кролика, Вабассо,А за ним всё раздавалисьХохот, песни и насмешки.Лонгфелло. Песнь о ГайаватеПеревод И. А. Бунина (1918)У переписки друзей – заключенного Дегтярёва и ссыльного Шибанова – есть еще один слой: отсылки к поэме Генри Уодсворта Лонгфелло «Песнь о Гайавате». Удивительно, но эта книга прошла с героями нашей истории через все заключение вовсе не в метафорическом смысле.
Книги – глоток свободы в лагере. Поэму Лонгфелло в Соловецкий лагерь привезли заключенные-скауты, и это неудивительно: для их поколения, увлеченного игрой в индейцев, книга была настольной.
Главным героем Лонгфелло выбрал легендарного вождя, но образ этот собирательный. По словам самого автора, эта история «о человеке чудесного происхождения», посланном к людям для того, чтобы «расчистить реки, леса и рыболовные места и научить народы мирным искусствам. У разных племен он был известен под разными именами: Michabou, Chiabo, Manabozo, Farenaywagon и Hiawatha, что значит – пророк, учитель»[65].
Много лет заключенные передавали книгу из рук в руки, пока, наконец, она не вернулась на волю вместе с ее очередным владельцем.
Как так получилось? Об этом феномене пишет биофизик, историк советской науки Симон Шноль:
Великий русский поэт Иван Бунин перевел на русский язык «Песнь о Гайавате» Лонгфелло. Так перевел, что сохранилась не просто поэзия, но и музыка этой поэмы. Это было волшебство. Эта музыка звучала в душах российских мальчиков и девочек потом многие годы. До старости. Эта внутренняя музыка помогала некоторым из них пережить ужасы и тяготы последовавших страшных лет.
Этому нет рационального объяснения. В самом деле, как могут облегчить жизнь узников тюрем звучащие в душе строки о подвигах Гайаваты·, о том, как строил он пирогу, как дружил с могучим Квазиндом?[66]
По воспоминаниям заключенных, в лагере Дегтярёв часто цитировал поэму. Не отрываясь от работы, он сыпал восклицаниями, присловиями и поговорками на всех языках, но особенно частыми были цитаты из «Песни о Гайавате».
«Мы спрячемся от холода в землю! Вы думаете, нас зима упестает? Шингебис не испугался!» – один из примеров, который упоминает Зотов[67]. Увлечение Дегтярёва этой книгой было известно многим заключенным, и некоторые из них даже приветствовали создателя дендрария словами: «Здравствуй, белка Аджидомо[68]!»
Действие поэмы происходит «в стране оджибуэев, на южном берегу Верхнего Озера, между Живописными Скалами и Великими Песками»[69]. Здесь начинается история Гайаваты.
Его мать умирает при родах, а отец, могучий западный ветер Меджекевис бросает сына. Владыка Жизни закуривает трубку мира и призывает все индейские племена закончить кровопролитие и жить в мире. Охотник Гайавата становится проводником этого послания. Он поразит гигантского медведя Мише-Мокву, принесет людям маис и создаст письменность – память, которая позволит народам хранить свою историю.
Позже он вступит в битву с собственным отцом – богом ветра, олицетворяющим разрушительную мощь природы, и поразит его. Победа эта, впрочем, не заканчивается уничтожением. Отношения человека и природы – борьба, взаимное утверждение и равновесие, но не гибель. За триумфами следуют испытания. Гайавата теряет друга Квазинда, убитого завистливыми духами, его возлюбленная – чужестранка из другого племени – умирает в зимние холода.
Гайавата отправляется в царство духов, Селения Блаженных, минуя печальную реку и Серебряные Озера. Оттуда он приносит новый обряд прощания огнем – четыре дня и четыре ночи горит погребальный костер у могилы его возлюбленной. Гайавата предсказывает приход чужеземцев с востока и новые времена. Увидев в этом волю Великого Духа, он призывает своих людей встречать их как братьев – миром. Тем временем его собственный путь подходит к концу. Повторяя траекторию заходящего солнца, он на пироге уплывает в Страну Понима.
Если внимательно перечитать переписку заключенных, можно найти некоторые параллели между этими двумя мирами. Два друга живут на берегу большой воды. Герой теряет друга так же, как Гайавата – Квазинда. Но что еще интересней: Страна Понима – царство мертвых.
Место действия переписки – лагерь.
Глава седьмая. Перерывы в навигации
Фоном для переписки служат страшные страницы соловецкой лагерной жизни 1929–1930-х годов, которые стали известны много позже, благодаря свидетельствам бывших заключенных лагеря. Все началось с побегов. «От соловецких беглецов (бежали из отделений Соллагеря на материке и пешком в Финляндию, и на кораблях, возивших лес) на Западе распространились слухи о чрезвычайной жестокости на наших лесозаготовках», – пишет Дмитрий Лихачёв.
По некоторым сведениям, западные страны рассматривали вопрос о том, чтобы прекратить закупку леса у Советского Союза. Летом 1929 года на Соловки приехал писатель Максим Горький. Миссия его заключалась в том, чтобы успокоить международную общественность, и он это сделал. Поставки леса возобновились.
По воспоминаниям Лихачёва, ждали Горького с нетерпением. За день или два до приезда писателя по пути следования высокого гостя воткнули срубленные в лесу елки – для декорации. Из лагеря на время часть заключенных отправили жить в соловецкие леса – надо было разгрузить нары, персоналу в лазарете выдали чистые халаты.
Горький побывал в бараках и карцере. Карцер, правда, тоже преобразили по случаю проверки: по центру поставили стол и положили газеты, которые во время визита писателя должны были читать заключенные – оставили, разумеется, тех, кто имел более или менее здоровый вид. Горький поднялся в карцер и, подойдя к одному из читавших, перевернул газету, тот демонстративно держал ее вверх ногами.
Последствия приезда Горького в лагерь были, но совсем не те, что ожидались. После отъезда писателя начались хаотичные аресты, выявленные непорядки в лагере попытались свалить на самих заключенных. Оба карцера – на Секирной горе и в Кремле – заполнили людьми[70].
К концу 1929 года на острове вспыхнула вторая эпидемия тифа. Камеры, в которых появлялись больные, запирали до тех пор, пока в них все не умирали. Театр закрыли: там вповалку лежали больные из общих рот. С ноября 1929 года в четырех точках лагеря начались расстрелы, убитых списывали как умерших от болезней.
Могилы были вырыты за день до расстрела. Расстреливали пьяные палачи. Одна пуля – один человек. Многих закопали живыми, слабо присыпав землей. Утром земля над ямой еще шевелилась…
Заключенные считали число партий, отправляемых на расстрел, по вою лагерного пса Блека и стрельбе из наганов. Пес убежал в лес – не захотел больше жить с людьми[71].
Переписка Шибанова и Дегтярёва становится иной. С каждым новым посланием паузы становятся всё длинней. Страшней. Многозначительней. Раз за разом Дегтярёв извиняется за перерыв в переписке. Письма приходят пачками. «Перерывы в навигации» – читаем мы в его письме. «Цензура, изоляция, моральное давление» – видим между строк.
Если в первых посланиях много топонимов и наименований растений, то письма этой страшной поры – отчетливо иные. Они более абстрактны, но по-прежнему наполнены светом. Дегтярёв, как и раньше, пытается по мере сил поддержать друга. Насколько это вообще возможно. Пространство для слов сужается. Получить письмо, открытку – само по себе послание. Значит, жив. По крайней мере, на момент отправки.
Почтовая карточка
Куда: Уральской области, Тобольского округа, Сургутского района, дер. Пилюгино.
Сергею Владимировичу Шибанову.
Отправитель: заключенный Дегтярёв Владимир Николаевич, АКССР, г. Кемь, УСЛОН.
Почтовый штамп: г. Кемь – 7/1–30 г.
Почтовый штамп: г. Сургут – 25/1–30 г.
Соловки, 9 декабря 1929 года
Дорогой Квазинд!
Простите, что так долго не отвечал на Ваши оба письма от 7 сентября и 8 октября сего года; оба получил. Прочувствовал Ваше прозябание и мысленно все время с Вами, хотя не мог никак Вам написать – был не здоров, и когда поправлюсь, надеюсь, опишу все подробно о моем житье и работе на Зелёных озерах. А Вы пишите, не считаясь с моими письмами.
В этом году был профессор Палибин и установил 80 сортов деревьев для Севера из числа нашей коллекции 1927 года. Ныне у меня много работы с привезенными им малиной и клубникой.
Заложил новые школки как хвойных, так и лиственных пород. Часто вспоминаю Вас. Жить пока приходится в Реболде, но дом, наконец, окончен. Козел работает вовсю. Шлю свой душевный привет с Гитчи-Гюми.
Жму руку. Пишите. В. Д.[72]
Глава восьмая. Река времени
К этому времени Сергей Шибанов находился уже далеко от Соловецкого лагеря. Послания своему другу он писал из избы промысловика, расположенной на самой окраине деревни Пилюгино, что в 40 километрах от Сургута по Оби. Его путь был долгим – из Соловков, под конвоем, добирались месяц. Сначала в столыпинском вагоне до Урала, потом пересылка в Свердловске и Тюмени, оттуда на пароходе под Сургут, до пристани Черный Мыс.
Но еще дольше шли письма, которые друзья отправляли друг другу. Между ними – неизменно недели беспокойного ожидания. Предсказать, что случится за эти месяцы, не мог никто.
Нам неизвестно, что писал Сергей Шибанов. Письма всегда остаются у того, кому были отправлены, они покидают нас, отправляясь в собственное путешествие и больше нам не принадлежат. О жизни Шибанова мы знаем благодаря воспоминаниям, которые он оставит позже, когда подойдут к концу и лагерное заключение, и ссылка.
В воспоминаниях Шибанова Сургут того времени – небольшой деревянный городок. «Улицы, заросшие зеленой травой, деревянные тротуары, – пишет он. – Единственное каменное здание – старинный белокаменный собор, живописно расположенный на высоком песчаном берегу над поймой».
На пристани прибывших выстроили на берегу и после короткой переклички отпустили устраиваться. Свободой эта новая жизнь не была: ссыльных обязывали приходить раз в неделю и отмечаться у местного начальства. Вскоре нашлась первая работа – заготавливать дрова для пароходов (валить сосны, распиливать и складывать их в штабеля).
Позже надсмотрщики разделили ссыльных по двойкам и отправили по разным деревням. Шибанов с товарищем оказались в деревне Пилюгино. Там они сняли комнату в двухэтажной избе у пожилого охотника-промысловика, доброжелательного и приветливого. Он стал для них проводником в новый мир промысловой охоты. Шибанов учился ловить куропаток и горностаев, строить хитроумные ловушки, так как огнестрельного оружия ссыльным иметь не разрешалось.
На обход он отправлялся в сшитом из шкур костюме. В этом меховом одеянии он был похож на индейца. На Квазинда.
Не успели они обустроиться, как в деревню, где, помимо Шибанова, жили еще десятка два ссыльных, приехал уполномоченный ОГПУ. «Надо было рассредоточить ссыльных, разбросать их поодиночке, чтобы меньше общались между собой», – вспоминает Шибанов. Квазинд оказался в Романовской Половинке, в 17 километрах от Пилюгино. Романовские их приняли хорошо, называли «робятами» и старались помочь. Ссыльные построили избушку глубоко в лесу, ближе к ловушкам[73].
Там Шибанов получил новое письмо из Соловецкого дендрария.
Письмо № 2
Соловки, 30 апреля 1930 года
На первой странице сверху – карандашный рисунок берега Зелёного озера.
Подпись под рисунком: «„Сусквеганна ривер“ (по памяти). На берегу огородочка – питомник хвойных – Америка: туи, серебристая елка, этс».
Дорогой Квазинд!
Все Ваши письма я получил еще до закрытия навигации (поздно осенью) и отвечал Вам в Сургут и Пилюгино, вероятно открытки где-нибудь застряли? О Вашем долгом путешествии я слыхал уже из первого Вашего письма; далее, о Ваших лесных заготовках (с чубаровцами) и так далее – рыбной ловле, ухе из налимов – так что не думайте, что я о Вас в потемках – но с письмами беда, например, из Ленинграда от родных я получал письма еще полгода назад, когда и Ваши открытки, и затем на полгода молчок, а вот 15 апреля всё вдруг получил, от Вас (письмо от 28 января сего года) и от своих за декабрь и январь всё в куче… Вы правы, говоря, что со временем в памяти остается больше приятных воспоминаний о прошлом, чем плохих – это совершенно верно. В своей жизни я это тоже замечал постоянно. В этом отношении «река времен» ничего размыть не может; возьмите записки путешественников, и Вы всегда найдете перевес в сторону плюсов, а не минусов в их работе.
Поздравляю Вас как с минувшим праздником, так и с новой специальностью; я рад за Вас, что этим Вы себе облегчите немного жизнь. Напишите мне подробно о рыбе в Оби (кроме стерлядей и налимов). Я не в курсе дела, какого рода хорошая («красная») рыба имеется там; далее, как у Вас вопрос с продуктами, у нас немного туго; вероятно, сырые продукты все же доступнее и свободнее покупаются? Научитесь коптить рыбу (особенно стерлядь, это тоже будет Вам на руку). Я поговорю с Карлом Густавовичем[74] о вашем звероловстве – быть может, получите заказ на живого зверя!
Вот спасибо за описание Оби, болот, тайги; молодец Вы, что не поддаетесь унынию; помните, дорогой Квазинд, что только природа и вывезет. У меня пишут родные из Ленинграда, одна там тоска, болезни и печали без конца, грязь, очереди и одно переутомление, во всем. Если бы мне предложили ехать к Вам – я с дорогой душой, в сравнении с тем, если бы мне было предложено появиться в Ленинграде, в описываемую обстановку.
Бодро глядите вперед, пусть зима несколько подгуляла, у Вас для лыж все же снегу достаточно, бегайте и помните, что на воздухе нет таких прелестей, как чахотка, гложущая горожан.
Ваши успехи в индейском искусстве, заготовке разного рода полезных вещей., меня радуют потому, что я чувствую, что Вы душой не старитесь. Я и про себя скажу, что меня, кажется, правильно называли еще в Ленинграде друзья, что я «Бодхисаттва», то есть душа, не стареющая более. Понимать природу, ее суть и круговорот и радоваться ее бытию – гораздо полезнее для морали человека, чем погрязнуть в житейской тине, обрастая обывательщиной. В последнее время я мечтаю свести свои манатки до степени нагрузки на одно ковбойское седло, кое хочу заказать в Совхозе (конечно, через ЭКЧ). Для полной картины Клондайка и Аляски Юкон-ривер и прочее. Конечно, я бы стал изучать диалект Джека Лондона: посудите, вот по-русски – «Зелёноозерское строительство», а на диалекте Джека Лондона – «Гриннляик буильдингс» (Greenlake Buildings), совсем наоборот, да и язык-то нетрудный и всюду пригожий.