- -
- 100%
- +
По ходу, эти книжки — то, что нужно. Пока будет учиться читать, пусть хоть картинки потрогает. А там, глядишь, и операцию сделаем...
Мои мысли прерывает продавец, который проворно выскакивает со склада со стопкой книг и опускает их на стойку.
— Все, что нашел, — пыхтит он. — Тут не так много. Пара книг на Брайле. Алфавит... Ну и карта звездного неба. Не знаю, надо-нет?
— Все надо. Считай. И вот это тоже, — протягиваю ему стопку объемных сказок. Подвигаю зайцев-птичек и опираюсь рукой на стойку.
— Вы можете выбрать себе подарок, у вас сумма превышает необходимый минимум.
Хочу отмахнуться, но вдруг мысль возникает, что ей, наверно, захочется и дальше читать, когда зрение восстановится. Не на Брайле же она это делать будет.
— Положи что-нибудь. Что девочки любят.
— Сколько малышке лет?
— Девятнадцать.
Продавец на секунду удивляется, но затем понимающе улыбается и тянется к стойке с бестселлерами за его спиной.
— Девочки любят любовь, — усмехается он, опуская какой-то роман на самый верх стопки.
Расплачиваюсь и выхожу с полными пакетами целлюлозы к машине.
«Девочки любят любовь». Надо бы запомнить...
Гружу покупки в багажник и по привычке оглядываюсь на припаркованные машины. По ходу, эта повадка так и останется со мной до конца жизни. Сколько лет прошло, а я все проверяю, нет ли «хвоста».
Боковым зрением замечаю яркую вывеску. О! Мак. Захлопнув багажник, усаживаюсь на свое место.
— Заедь на автоокно. Поесть возьми.
— Вы же такое не едите.
— Вот вы достали: то не ем, это не ем! Сил нет ждать, ясно? А покормить чем-то калорийным надо. А то она скоро светиться будет...
Снова растягиваюсь на сиденье.
И что я собираюсь сказать? Боюсь, одного «прости» явно маловато. А поведать ей историю, что я сам контуженый потому иной раз не контролирую себя, — значит напугать еще больше. Мало ли чего от меня ждать. Я иногда и сам не знаю, чего...
Какой я человек? Каким был до всего? Вернее, каким должен был стать, если бы со мной не случилось всего того дерьма? На постоянной основе был бы надменным ублюдком, который способен обидеть беззащитную девочку? Или же сейчас я — это настоящий я?
Если первое, то я рад, что у меня есть такой забавный баг.
— Глеб Виталич, приехали, — выдергивает меня из размышлений Витек.
По ходу, я умудрился задремать. Тру пальцами глаза и выбираюсь из машины.
— На сегодня свободен, — говорю выскочившему за мной водиле, принимая из его рук пакет фастфуда. — Завтра на связи.
Собираю из багажника пакеты и топаю к входной двери. Спит же, наверно. На что я рассчитываю? Разбудить? Напугать? Так ведь и голодной спать не дело...
Останавливаюсь в коридоре у двери своей гостьи. Прислушиваюсь. Да только говорящий за плечом телевизор мешает.
Не понял.
Поворачиваюсь и вхожу в зал. Не показалось. Телевизор включен на каком-то музыкальном канале. Не выпуская из рук пакетов, подхожу к дивану, чтобы найти пульт. И замираю. Скрутившись калачиком под тонким пледом, невеличка мерно посапывает.
Невесело усмехаюсь. Должно быть, ей одиноко в моем доме. Даже послушала совет Надежды и пошла «смотреть» телевизор. Согласен, он немного разгоняет это долбаное одиночество. Сам бывает, включаю, лишь бы не в тишине. А ей и заняться больше толком нечем. Разве что спать.
Выхожу из зала в боковую входную дверь. Прохожу террасу, что огибает практически весь дом, и направляюсь к бассейну, за которым у меня организована зона отдыха.
Ночь довольно холодная, поэтому первым делом щелкаю уличный обогреватель, что, словно фонарный столб, стоит рядом с диваном. Пусть пока разогревается. Опускаю пакеты и потираю ладони, оглядываясь по сторонам. Что бы еще сделать...
Высокие деревья, обрамляющие просторный двор, шумят молодой зеленью. В полосках света, льющихся от бассейна, уже можно разглядеть первые цветы на клумбах неподалеку. И небо, как назло, ослепительно звездное.
Но ей ведь этого всего не нужно...
Хмурюсь и возвращаюсь к дому. Я покажу ей все, что в моих силах.
Выключаю ящик. Шумно выдыхаю и, подхватив девушку на руки, прижимаю к груди.
— Поспать еще успеешь, — бормочу тихо. — А вот небосвод к утру погаснет.
Слежу за ней неотрывно. Первое мгновение, когда оказываемся на улице, ежится и льнет ближе. Прикрываю глаза от удовольствия держать это тепло уютное в руках. Но Аня вдруг, будто спохватившись, вздрагивает и пытается отпрянуть. Видимо, проснулась.
Знаю, невеличка, обидел. Позволь хоть немного исправить.
Чувствую, как начинает дрожать в моих объятиях. Дурацкий плед свалился. Я едва успел подхватить его.
— Позвольте, я хотя бы вещи свои заберу?
Какие еще вещи? Я вроде все подготовил.
— Ничего не надо.
Утыкаюсь носом в ее макушку, убеждаясь, что она все еще пахнет мной. Хорошо.
Глава 7
АНЯ
Не успеваю проснуться, но осознаю, что мое тело отрывается от нагретого мной же дивана. Похоже, я уснула перед телевизором. Послушала совет тети Нади и решила включить. Хоть какой-то звук из ящика немного развеивает одиночество.
А куда это, собственно...
Меня начинает пронизывать весенний ветерок, и я невольно льну сильнее к широкой мужской груди. Меня пробирает дрожь. Но не от холода вовсе. Зубы начинают отбивать чечетку.
— П-позвольте, я хотя бы вещи свои заберу? — стараясь не плакать, выдавливаю я.
— Ничего не надо, — отвечает спокойный голос у меня в волосах.
— Холодно ведь, — мое бормотание сродни шелесту ветра.
Должно быть, он меня и не расслышал. Продолжает уверенно идти. А я вся обращаюсь в слух. Да только кроме мерного дыхания своего палача не слышу ничегошеньки.
Глеб вдруг останавливается и присаживается. Моя попа касается холодной ткани, что на ощупь, как брезент. Однако ноги остаются в тепле, на его коленях. Спину обдает жаром, словно от обогревателя.
Чувствую, как Глеб продолжает суетиться подо мной, но пока не могу понять, что происходит.
Очевидно, на дворе ночь. При свете дня моим глазам обычно хоть немного светло. Да и звуков много больше. Машины, что время от времени проезжают по улице. Птицы, в конце концов. А тут только его дыхание и шелест ветра, запутавшийся в свежих листьях деревьев.
Едва не вздрагиваю, когда меня накрывает мягкая ткань. Подтягиваю ее к лицу и по запаху узнаю тот плед, под которым я уснула на диване.
Ничего не понимаю. Разве он меня не выбросить собрался? Или решил в качестве сувенира плед оставить? Но тогда почему я сижу не на какой-нибудь лавке на остановке, а на вполне себе удобном диванчике? Да и судя по моим ощущениям, мы даже из двора не вышли...
Напрягаюсь, когда рядом со мной вдруг скрипит бумага. Что это? Чувствую, что мозги готовы расплавиться от того, как сосредоточенно я пытаюсь понять, что этот звук может означать.
Хочу вспомнить. Хоть что-нибудь.
— Голодная? — наконец прерывает мучительную тишину строгий голос.
Глаза наполняются слезами. Слова не могу выдавить. Молча мотаю головой.
— Надя тебя накормила?
Закусываю губу и киваю. Зачем все эти прелюдии? Пусть просто сделает уже, что собирался!
— И что же было на ужин? — не отстает строгий голос.
Теряюсь. Мне нечего ответить, ведь я соврала. А на ум, как назло, ничего не приходит...
— Открывай рот, — велит серьезно и я, кажется, даже слышу, как он хмурится.
Послушно подчиняюсь, неуверенно размыкая губы. Языка тут же касается нечто соленое.
— Пусть не очень полезно, зато сытно, — говорит он.
Непонимающе жую съедобную палочку. Это картошка фри? Да что происходит, черт возьми!
— Ротик, невеличка, — неожиданно мягко просит Глеб Виталич.
От удивления я выполняю и эту просьбу.
— Наггетсы, — комментирует он. — Подумал, что бургер среди ночи — это слишком жирно. Хотя тебе явно не повредит лишний жир. Тебя что, эти месяцы вообще не кормили?
Он молчит, явно ожидая моего ответа.
— Я без сознания долго была, как мне сказали, — бормочу, пытаясь прожевать наггетс. — Потом в больнице...
— Точно, — перебивает Глеб, устало выдыхая. — Эту баланду больничную вообще жрать невозможно.
Что происходит? Мы просто сидим и болтаем? Вот так, будто мы близки? И судя по голосу, он сейчас вовсе не злится.
Спросонья я плохо соображаю. И пока пытаюсь окончательно проснуться, просто покорно открываю рот.
Закончив кормление беспомощной квартирантки, Глеб откидывается на диване. Я различаю это по тому, как вслед за ним заваливаются мои колени. Напрягаю ноги, пытаясь ему не мешать. Но тяжелая ладонь прижимает их к напряженному торсу.
— Зачем мы здесь? — наконец проснувшись окончательно, решаюсь спросить я.
— На звезды захотел посмотреть, — задумчиво отвечает он.
Судя по направлению голоса, его лицо повернуто ко мне, а вовсе не к звездам. Каждая клеточка моего тела напрягается. Опять мучить будет?
— Издеваетесь? — предполагаю обреченно.
Мощное тело под моими ногами вновь приходит в движение. Где-то на другом конце дивана, куда сейчас как раз тянется Глеб, шелестит бумага. После недолгого замешательства и непонятного скрипа он возвращается на исходную. А я уже и не знаю, чего ожидать.
Теплая ладонь обхватывает мое запястье. На колени ложится нечто невесомое.
— Давай вместе посмотрим. — Мягкая интонация его голоса действует на меня как-то странно. Щеки начинают гореть, а в груди тарабанит сердце. О чем он, в конце концов?
Мои пальцы вдруг касаются острых выступов на куске картона, что оказался на моих коленях. От неожиданности отдергиваю руку, но тут же возвращаю, заинтересовавшись неведомым предметом.
— Теперь видишь? — Я слышу улыбку в его голосе, но не могу понять, что за штуковину он вложил в мои руки.
— Что это? — спрашиваю неуверенно, боясь показаться глупой.
— Смотри. — Он обхватывает своими пальцами мой указательный и ведет по неведомому полотну.
Точка. Вправо. Точка. Вправо. Точка. Вправо. Точка. Вниз. Точка. Вправо. Точка. Вверх. Точка.
Глаза наполняются слезами.
— Медведица, — улыбаюсь я, сама дивясь своей догадке. — Это звезды?
— Да. Карта неба для тебя, — слышу, как он довольно хмыкает. — Вот еще, смотри...
Он вновь ведет мой палец по плотному картону, а я улыбаюсь этой его манере говорить слепой: «смотри»... Будто и нет у меня никаких недостатков. Словно я абсолютно полноценный человек. С которым даже можно на звезды смотреть. Что с ним? Помнится, еще несколько часов назад он со мной даже говорить не желал.
На глаза снова наворачиваются слезы. Но в этот раз я не успеваю их сдержать. И одна предательски падает на наши пальцы.
— Ну чего ты, невеличка? — Это ласковое слово из его уст вынуждает меня чувствовать себя комфортнее рядом с ним. — Не понравилось, что ли?
Мне не по душе это тепло. Чем сильнее я доверяюсь ему, тем больнее потом от грубых слов...
Большая ладонь ложится на мою щеку.
— Понравилось, — шепчу я, не в силах промолчать. — Очень.
Опускаю голову навстречу его теплу.
— Чего тогда опять ревешь?
Шмыгаю носом и даже не знаю, как объясниться. Боюсь, что вы снова насмехаетесь? Страшно, что, как только я расслаблюсь, получу за свою беспечность?
— Я вам очень благодарна просто. Простите...
— Нашла кого благодарить, — как-то обреченно вздыхает он.
Не могу понять, что это должно значить?
— Это ты из благодарности слезу пустила? — ворчит строгий голос. — Я тогда остальные подарки лучше не буду показывать.
Затихаю, не в силах справиться с любопытством. Подарки? Да что это с ним? За что? Зачем?
— Вот умница. И не реви мне тут больше.
Он разворачивается всем корпусом и подтягивает меня к себе так, что оказывается между моих раздвинутых ног. В следующую секунду моей руки касается нечто пушистое.
— Ой, мамочки! — вскрикиваю от неожиданности и едва не вскакиваю с дивана.
— Тише-тише, — смеется он.
Хмурюсь, пытаясь не расплакаться. Что это было? Мне почему-то представляется какая-нибудь мышь. Он действительно привел меня сюда, чтобы поиздеваться?
— Прости-прости. — Смех унимается. — Надо было тебя сначала предупредить. Оно неживое.
Еще лучше! Да лучше бы живую крысу мне подсунул! Пыхчу, силясь сдержать эмоции.
— Невеличка, это — невеличка.
Что еще за тавтология?
— Не бойся, потрогай, — просит он так мягко, что я не могу противиться.
Чувствую, как рука дрожит, но все же раскрываю перед собой ладонь. Пушистое нечто касается моей кожи. Провожу пальцами. Хмурюсь, пытаясь понять, в чем подвох.
Это игрушка?
— Подумал, что тебе понравится, — нерешительно говорит уже совсем нестрогий голос.
Он думал о том, что мне может понравиться? Это ли не странно? Может, он оборотень? И по ночам в нем пробуждается дружелюбный волк?
Усмехаюсь, продолжая изучать пушистый предмет в руках. Ну, это неживое явно не что-то убитое. Уже хорошо. Под невероятным слоем меха нащупываю пластмассовый треугольник — похоже, клювик. Рядом — граненые глазки. По бокам пухлого туловища — пара крылышек.
— Птичка, — улыбаюсь я.
— Она мне тебя напомнила, — усмехается он и вновь куда-то тянется. — Как и эти все... Только не пугайся в этот раз.
Чувствую, как на мои ноги словно вата сыплется. Шарю руками по пушистым комкам, не в силах сдержать смех:
— Да их тут десяток! Мне ведь теперь придется с ними со всеми знакомиться.
— Вот, будет чем время занять, — улыбается он.
— Спасибо. — Втягиваю голову в плечи, не переставая изучать пушистых созданий, однако все еще ожидая подвоха.
— Можно я тоже попробую? — вдруг спрашивает он.
Напрягаюсь. Поднимаю голову, отчаянно желая увидеть глаза, которые — я уверена — сейчас напротив. Боязливо киваю. Хочу узнать, что он собрался пробовать?
Большие ладони вдруг ложатся на мои щеки. Шершавые пальцы неспешно скользят по моему лицу. Очерчивают брови. Спускаются к кончику носа.
Прерывисто дышу, когда его пальцы касаются моих губ. Чувствую вмятинки на его коже, и становится интересно узнать об их происхождении. Но только секунду. Почувствовав его дыхание с привкусом хмеля на кончике языка, я рвано выдыхаю. Он слишком близко.
Снова хочет поцеловать?
Сглатываю нервный комок, застрявший в горле. Я отлично запомнила, чем закончился наш поцелуй днем. Инвалидка... Неполноценная. Тебя даже желать стыдно! Ты не подходишь даже для удовлетворения элементарных физических потребностей!
Мерзость.
Но зачем тогда он это делает? Чтобы снова обидеть?
Хочу ли я знать? Даже если нет, разве могу я сейчас сбежать, не позволив ему исполнить задуманное?
Глава 8
ГЛЕБ
Наблюдаю за тем, каким восторгом лучится ее лицо, и невольно сам начинаю улыбаться. Хочу коснуться, да только боюсь снова напугать.
— Можно я тоже попробую?
Познакомиться хочу. Понять, что она «видит».
Анюта поднимает невидящие глазки. Хмурится сосредоточенно так. И словно в самую душу мне заглядывает. Кивает, сглатывая. Губку неуверенно закусывает.
Осторожно касаюсь пальцами ее лица. Вздрагивает. А я поглаживаю трепетно, чтобы успокоить. Хочу, чтобы доверилась мне.
Да только не заслужил. Надо бы извиниться, но не умею я слов красивых говорить. Да и как тут с мыслями собраться?
Палец скользит по пухлой губке. Под его натиском ротик приоткрывается. Мое лицо так близко, что наше дыхание становится единым целым.
Темные реснички трепещут над бледными щеками. Аня будто и пошевелиться боится. Морщится, словно от боли. Еще бы. Обидел ее ни за что. Хотел как-то загладить вину, а в итоге опять до слез довел.
Хорошая она девочка. Ну почему ее именно ко мне, неадекватному, прибило?
Притихла покорно. А я удержаться не могу. Чувствую, как тянет меня. Понимаю, что веду себя как пацан. Глупо. Но неизбежно.
— Тебе бы бежать от меня, невеличка, — хриплю я в ее ротик.
Поддаюсь соблазну и накрываю припухшие губки поцелуем. Осторожно. Не напугать бы. И так весь день как зверь себя вел.
Но она поддается. Отвечает зверю на поцелуй. Влажный язычок нерешительно касается моего языка. И такой кайф от этого скромного отклика ощущаю, будто прощение ее получил. Позволение целовать.
Подтягиваю невеличку теснее к себе. Зарываюсь пальцами в червонное золото ее волос. Двигаюсь инстинктивно, подаваясь бедрами ей навстречу. Словно какая-то дикая прелюдия к чему-то большему. Осознаю, что снова перехожу границы. Нельзя так с ней. Нежно надо. Да только остановиться не в силах.
Выдергиваю плед, застрявший между нами, и отбрасываю в сторону. Прохладные пальчики касаются моей шеи, и я уже рычу от сдерживаемого желания снова обладать ею.
«Не надо так!» — вопит внутренний голос.
Но я его не слушаю, продолжаю шарить голодными руками по хрупкому телу. Вздергиваю платьице, которое еще утром сам надел на свою невеличку. Скольжу рукой вниз по спине и холодею.
Шелковистую кожу рассекает грубая полоса. Перед внутренним взором тут же предстает платье мини, сплошь в засохших кровавых пятнах. Шрам. Достаточно яркое напоминание о моей несдержанности, вынуждающее меня наконец отпрянуть от сладких губ.
Анечка глотает воздух, в растерянности хлопая глазами. А я морщусь от боли, представляя, сколько ей пришлось пережить.
— Надо остановиться... — начинаю я, пытаясь взять себя в руки.
Аня торопливо слезает с моих коленей, стыдливо пряча лицо. Прикрыв глаза, тру лоб в попытке подобрать слова, чтобы объясниться. Снова ведь обидится.
И вдруг слышу торопливые шаги рядом. Распахиваю глаза и успеваю вскочить с дивана, когда Аня уже летит в бассейн.
— Твою мать!
В пару шагов достигнув цели, прыгаю в воду, даже забыв набрать в легкие воздуха. Ну идиот же! От нее вообще глаз отводить нельзя!
Подхватываю трепыхающееся в воде тело и тяну на поверхность. Тут-то зрячий не всегда сориентируется. А она вообще, наверно, как в вакуум попала.
Аня кашляет, пытаясь выплюнуть воду, попавшую в горло. А я подгребаю к бортику. Опираюсь на него рукой, желая отдышаться, и припираю девушку к стенке.
— Глупенькая, ну куда же ты опять бежишь? — выдавливаю, убирая с ее лица мокрые прядки. — Это ведь каждый раз заканчивается плохо.
— Да вы же опять сейчас гадость какую-нибудь скажете! — выпаливает она неожиданно яростно, видимо, взбодрившись от незапланированной холодной ванны.
И этот ее выпад — как глоток свежего воздуха. Так лучше. Злись на меня. Только не молчи. Не беги.
— Не скажу. Сегодня. А если завтра по трезвой опять что-то ляпну, то ты меня огрей чем-нибудь тяжелым.
Аня затихает на время, словно обдумывая сказанное мной. Наконец приподнимает лицо мне навстречу.
— Значит, в этом дело? — прерывисто дыша, спрашивает она. — Поэтому вы снова так странно себя ведете?
— Я сам не знаю, что для меня страннее. То, как я веду себя сейчас, или то, какой я все остальное время. Но сейчас я чувствую себя определенно лучше, чем обычно.
Девочка как-то разочарованно кивает своим мыслям.
— Вслух свои выводы делай, — требую я.
Она мнется. Закусывает побледневшую от холода губку и хмурится.
— Это многое объясняет. Люди ведь нередко ведут себя под градусом так, как им несвойственно.
— И?
— И ничего! — ворчит она. — Я уже успела подумать, что вы оборотень!
Смеюсь от облегчения:
— Можно и так сказать.
Обнимаю стройную талию, и приподнимаю девушку над водой, усаживая ее на бортик. Уже зубами стучит. А губы того и гляди посинеют.
Подтягиваюсь на руках, выбираясь из бассейна.
— Посиди секунду спокойно, чтобы опять куда не вляпалась, — усмехаюсь я, направляясь к дивану.
Беру плед и возвращаюсь к трясущейся от холода девушке. Заворачиваю ее в тонкую ткань и, подняв на руки, спешу к дому.
Хоть бы не разболелась.
Толкаю ногой дверь, и направляюсь прямиком к своей комнате. Трижды чертово дежавю. Снова вхожу в ванную и, опустив девушку на мраморный пол, включаю горячую воду. Аня взвизгивает от неожиданности и пытается увернуться от струй, что на охлажденной коже ощущаются едва ли не кипятком.
— Согреться надо, — наставительно говорю я, подталкивая ее обратно под воду. — Сейчас привыкнешь.
Стягиваю с себя мокрый костюм, кидаю на пол. Потом разберусь. Вот же идиот! Не надо было так обижать. После дневной выходки она себе невесть что надумала.
Поднимаю взгляд на Аню. Так и стоит в своем платьице под душем. Не двигается.
— Раздеваться не собираешься?
Резковато получилось. Злюсь-то на себя, она ни при чем.
— Я у-уже согрелась, — выдавливает она, выдавая дрожь голосом.
Ну что опять?
— Зачем врешь?
Вздыхает рвано, явно собираясь с силами.
— Вам бы тоже... погреться. Заболеете ведь.
Аня опускает невидящий взгляд в пол, а я открываю от неожиданности рот. Опять она меня с толку сбивает. Я же весь вечер больше ни о чем думать не мог, как о ее словах...
Хмурюсь. Есть ей дело до зверя. Почему? Смотрю, как она неуверенно мнется. Обнимает себя руками, явно еще не отогревшись.
— Простите, — выдавливает. — Я ничего такого не имела в виду... Снова разозлила вас, да?
Считает, что я должен злиться?
В первое мгновение удивляюсь. Но затем вспоминаю, как отреагировал на ее заботу сегодня днем, и морщусь от отвращения к самому себе. И как ей понять, что я чувствую, если она не видит меня? А я и слова сейчас вымолвить не могу.
Подхожу ближе. Осторожно подхватываю ее запястья.
— Ой, что...
Она пытается отскочить, но я не позволяю.
— Сама посмотри, — прошу тихо и кладу ее руки на свою обнаженную грудь. — Злюсь я или нет?
Прохладные пальчики подрагивают на моей коже. На наши головы льется горячий тропический ливень, но ее прикосновения согревают меня быстрее. Ноготки, едва касаясь, оцарапывают кожу. Скользят к плечам вместо того, чтобы поспешить оценить мой настрой.
Похоже, она тоже слегка увлеклась. Совсем ведь не тем занимается. Я это еще днем заметил...
Пальцы правой руки сосредотачиваются в одной точке.
— Что это? — спрашивает озадаченно.
— Шрам.
— Откуда?
— А ты мне о своем расскажешь?
Отскакивает как ошпаренная, упираясь лопатками в стену.
— Простите!
— Да прекрати ты уже извиняться, — устало выдыхаю я.
Ловлю ее руку и возвращаю девушку обратно под теплые струи.
— Это ведь после той аварии? — не унимаюсь я. — Просто ответь. Я отстану и расскажу тебе все, что захочешь. У меня, между прочим, много шрамов.
— Вы уже видели? — Аж сжалась вся.
— Не видел. Нащупал. Потому и остановился на улице.
Аня морщится, словно от боли.
— Теперь ясно. Он ужасен.
— Нет! — рявкаю я. — Ужасно, что он у тебя! Не для того это тело...
Осекаюсь, потому что девочка снова пытается от меня пятиться. Не выпускаю ее запястье. Шагаю к ней.
— Подожди, Анют. Я опять все не так говорю... Хотел сказать, что не создан такой нежный ангел для боли. Это для таких, как я. А ты... — пробегаюсь пальцами по тонкой шее, — ты для любви.
Вижу, как у нее открывается от удивления рот, и понимаю, что опять переборщил. Плохая идея — слушать продавцов из круглосуточных магазинов. У них от недосыпа мозги набекрень. «Девочки любят любовь»... Тоже мне спец.
Протираю глаза, смахивая с бровей воду.
— Я хотел сказать, подлатаем тебя — будешь как новенькая. Парня себе найдешь нормального. И чтобы больше не смела калечиться. Поняла?
Захлопывает рот и кивает, опустив голову. Сам сказал и самого себя выбесил! Какого еще парня, вашу мать?!
— Да, это после аварии, — коротко отвечает она.
А мне больше ничего и не надо знать. Не стану больше допытываться. И так все ясно.
— Твоя очередь, — предлагаю я. — Спрашивай, какой из моих шрамов тебя интересует?
— Все, — неопределенно отвечает она.
— Опять боишься меня?
Качает отрицательно головой. Я вижу, как ее пальцы, словно против воли, выпрямляются. Будто пытаются дотянуться до меня.
— Хочешь потрогать? — хриплю я.
Эта ее дурацкая привычка кусать губы, когда она смущается, сведет меня с ума. И я знаю ответ, хоть Аня и не решается ответить сама. Кладу ее ладошку на свое плечо.
— Огнестрел, — коротко отвечаю.
Она открывает рот, будто хочет что-то сказать.
— Не бойся. Только слегка задела.
Тяну ее ручку к ребрам:
— Ножевое.
Она снова вздрагивает, касаясь грубой полосы на коже.
— Если так будешь реагировать, то лучше не буду показывать.
— О нет, простите, — шепчет она и слегка склоняется. Будто желая увидеть рубец, касается его двумя руками. Изучающе ведет вдоль неровных краев. Накрывает ладонью, словно поглаживает. А меня мурашки пробирают.
Отрываю ее любопытные пальцы от своей кожи и тяну к волосам:
— Тут еще есть. Осколок...