- -
- 100%
- +
Я ползла поперек коридора, оставляя за собой идеально ровную, непрерывную, кроваво-красную полосу. Эта черта намертво приклеивалась к гладкой поверхности ламината, отсекая арку зала от всей остальной квартиры.
Вжик.
Я доползла до противоположной стены, к шкафчику для обуви. Достала канцелярский нож. Щелкнула пластиковым фиксатором, выпуская лезвие, и резким движением отсекла ленту от рулона.
Красная демаркационная линия легла на пол безупречно. Как на чертеже генерального штаба.
Я поднялась на ноги, отряхнула колени от невидимой пыли и убрала нож в карман домашних брюк. Игорь стоял в трех метрах от меня, на территории прихожей, прижимая к груди скомканную куртку. Мозг механика отчаянно пытался обработать нестандартную визуальную информацию.
- Алевтина... - неуверенно прошептал он, глядя на красную полосу на полу. - Ты че, совсем кукухой поехала на нервной почве? Это че за геометрия?
Я расправила плечи, встала ровно по центру своей стороны от красной линии и посмотрела мужу прямо в глаза. Мой внутренний бухгалтер взял микрофон.
- Раз ты отказываешься покидать территорию согласно устной договоренности, - протокольным, тихим, но звенящим от металла голосом произнесла я, - мы переходим к физическому разделу имущества. Наша квартира имеет площадь сорок два квадратных метра. Классическая советская двушка.
Я плавно обвела рукой пространство справа от него.
- Вот это, - я указала на арку гостиной, - зал. Девятнадцать квадратов, где мы с тобой все эти годы спали на раскладном диване, уступая единственную спальню ребенку. Это теперь твоя суверенная территория. Можешь спать на диване, смотреть футбол и молиться на свой ламинат. Можешь даже барсуков там разводить. Мне плевать.
Затем я жестко ткнула пальцем в пол перед собой.
- А вот это - моя территория. Детская, кухня и санузел. Я переезжаю к Фене, и с этой ночи мы живем там. Мы с тобой больше не муж и жена, Игорек. Мы с тобой - соседи по коммунальной квартире. С этого момента мы находимся в состоянии бракоразводного процесса.
Игорь моргнул, его лицо начало наливаться дурной, багровой краской.
- Да ты... да я на кухню жрать хочу ходить! И в туалет! - прошипел он, делая шаг вперед.
- Транзитный проход в зоны общего пользования - кухню и санузел - разрешен только по необходимости и только в приличном виде, - ледяным тоном оборвала я его. - Если ты пересечешь эту красную линию без официального запроса, или если от тебя еще раз будет так вонять, я клянусь, Игорь, я вылью банку акрилового лака тебе прямо на голову, пока ты спишь. И декупажную салфетку на лоб приклею. С пионами.
Я выдержала паузу, наслаждаясь тем, как меняется его лицо от осознания того, что я абсолютно, кристально серьезна.
- Твой чемодан стоит в прихожей. Забирай его и переходи границу в свою зону, сосед. Завтра утром я подаю заявление в суд.
Не дожидаясь его ответа, не давая ему шанса вставить хотя бы слово в свою защиту, я развернулась на пятках. Спокойным, размеренным шагом я перешагнула красную линию, отделяющую мою новую жизнь от старой.
Я зашла в детскую и бесшумно прикрыла за собой дверь, оставив Игоря топтаться с курткой и чемоданом по ту сторону изоленты, на его собственном, оплаченном кровью и потом арктическом дубе тридцать третьего класса.
Глава 3. Завтрак на минном поле
- Папа, а ты теперь сосед, как дядя Витя алкаш? Ему мама тоже за черточку заходить не разрешает, когда он за солью приходит.
Голос моей пятилетней дочери прозвучал в утренней тишине звонко, по-детски наивно и кристально чисто. Я стояла на нашей крошечной кухне с наполовину выпитой чашкой остывшего растворимого кофе, прислонившись бедром к столешнице, и мысленно аплодировала.
Феня, облаченная в свою любимую фланелевую пижаму с розовыми единорогами, замерла ровно на границе. Ее босой палец с крошечным ноготком задумчиво ковырял липкий край красной строительной изоленты, которая со вчерашней ночи намертво впечаталась в арктический дуб тридцать третьего класса, разделяя нашу типовую двушку на два суверенных государства.
По ту сторону демаркационной линии, в полумраке нашего бывшего супружеского зала, заворочался бесформенный холм из старых одеял. Холм закряхтел, издал глухой звук, отдаленно напоминающий брачный зов раненого тюленя, и явил миру помятое лицо Игоря. Мой пока еще законный муж был замотан в пододеяльник в мелкий цветочек с таким тщанием, словно ночью готовился к древнеегипетской мумификации.
- Феня, папа не сосед, - сипло выдал из-за баррикад Игорек, отчаянно пытаясь придать своему голосу отцовскую солидность и утреннюю свежесть. - Папа просто... оптимизирует жилплощадь. По новым государственным стандартам. Для твоего же блага.
Я сделала крошечный глоток горького кофе, чтобы скрыть усмешку. Я мысленно поставила дочери твердую пятерку за неосознанный, но абсолютно виртуозный буллинг отца. Красная линия работала. Мой внутренний сюрреализм окончательно прописался в квартире на законных основаниях. Никаких ночных истерик, никаких валерьяновых капель и слез в подушку. Только сухая бухгалтерия, жесткое зонирование пространства и холодный расчет.
Очевидно, прямолинейный вопрос про дядю Витю-алкаша больно ударил по хрупкому мужскому эго старшего скотника. Игорек понял, что стремительно теряет авторитет в глазах подрастающего поколения. Ему срочно требовалось доказать свою независимость, первобытную силу и тотальное пренебрежение моими геометрическими правилами.
Он кряхтя выпутался из плена пододеяльника. Предстал перед нами в своих лучших серых трениках с отвисшими коленями, которые, судя по всему, злорадно выудил ночью из собранного мной чемодана. В этих самых трениках он обычно сливался с диваном во время трансляций Лиги чемпионов, превращаясь в единый предмет мебели. Тяжело ступая босыми, мозолистыми пятками по ламинату, Игорек двинулся в сторону кухни.
- Транзитная зона открыта исключительно для кратковременного прохода в места общего пользования, - бесстрастно прокомментировала я, не отрываясь от чашки.
Игорь проигнорировал мою реплику. Он пересек красную черту и вторгся на кухню с грацией голодного носорога. Начался агрессивный, показательный перфоманс под названием "Свободный мужик добывает себе пропитание".
Он распахнул дверцу нашего старенького "Атланта" так, словно хотел вырвать ее с корнем. Достал внушительный шмат фермерского сала с прожилками, картонную ячейку с десятком яиц от тети Зины и половину вчерашнего батона. Затем с грохотом выудил из нижнего шкафа самую тяжелую, чугунную сковородку. Ту самую антикварную сковороду, доставшуюся мне от бабушки, которую я берегла для блинов по воскресеньям.
Лязг ножа о разделочную доску. Резкий щелчок пьезозажигалки на газовой плите. Громкое, яростное шипение масла.
Игорек с остервенением кромсал сало на толстые, неровные куски и швырял их на раскаленный чугун. Кухня мгновенно наполнилась сизым дымом и густым, тяжелым запахом жареного животного жира. Видимо, аромата барсука, въевшегося в его поры, ему на сегодня показалось недостаточно. Мои изящные саше с прованской лавандой, разложенные по полочкам, сдались без боя и трусливо капитулировали перед этой газовой атакой.
Я с холодным, почти антропологическим интересом наблюдала за процессом с края стола. Я, как классическая обманутая жена из дешевых романов, ожидала увидеть сломленного изменника с мешками под глазами, который будет мямлить жалкие оправдания про "бес попутал". А получила гибрид телевизионного повара-экстремала и бабуина, решившего пометить захваченную территорию свежим холестерином.
Раскаленные брызги жира летели во все стороны. Они прицельно били по идеально чистому кафелю кухонного фартука, который я с маниакальным упорством отмывала прошлым вечером. Они оседали на моих аккуратных стеклянных баночках со специями. Я потратила три вечера на прошлой неделе, чтобы украсить эти баночки: вырезала крошечные веточки оливы из декупажных салфеток, аккуратно клеила их на стекло, покрывала финским матовым лаком в два слоя. Теперь по этим нежным лепесткам медленно стекали желтые, мутные капли свиного сала.
- Мама, тут пахнет как в тракторе у дяди Миши, - резюмировала Феня, морща свой кнопочный нос. Она благоразумно забралась с ногами на табуретку, подальше от эпицентра кулинарного взрыва.
Игорь даже не обернулся на голос дочери. Он одним размашистым движением вбил в сковороду пять яиц подряд. Желтки мгновенно растеклись, смешиваясь с подгоревшими шкварками в единую, пугающую взгляд массу. Он не стал заморачиваться с поисками чистой тарелки. Схватив чугунную сковородку за раскаленную ручку, он слегка поморщился от ожога и водрузил ее прямо на обеденный стол. Без деревянной подставки. Прямо на мою любимую ажурную скатерть, купленную на ярмарке в райцентре.
Игорек ел стоя. Шумно, жадно, отламывая огромные куски батона и макая их прямо в шипящее месиво на чугуне. Он демонстративно не смотрел в мою сторону, уставившись в окно. Всем своим видом он отчаянно транслировал в космос простой посыл: смотри, кого ты теряешь, неблагодарная женщина. Я самодостаточен. Я умею добывать огонь, жарить белок и выживать в экстремальных условиях.
Закончив свою первобытную трапезу за три минуты, он выпрямился. Протянул широкую рабочую руку, сорвал с крючка чистое льняное полотенце с вышитыми гладью ласточками - мою личную гордость ручной работы - и грубо, с нажимом вытер им свои блестящие от жира губы.
Сковородка с остатками пригоревшего белка с лязгом полетела в пустую раковину. Сверху приземлился грязный нож, испачкав кран.
- Вообще-то в коммунальных квартирах принято мыть за собой посуду и протирать плиту, - абсолютно ровным голосом сообщила я, глядя на изуродованную термоожогом скатерть и безнадежно перепачканных льняных ласточек.
Игорь остановился ровно на границе красной изоленты. Он медленно обернулся, скрестил мощные руки на груди и выдал с самодовольной, почти победительной ухмылкой:
- Кухня общая, Алевтина. Я свой налог на имущество исправно плачу, квитанции в тумбочке лежат. А уборка - это традиционно по женской части. У нас же теперь разделение труда и независимость. Ты графики на полу чертишь, а я питаюсь.
С этими словами он уверенно перешагнул черту и удалился в свой суверенный зал, плотно прикрыв за собой хлипкую дверь.
Я не стала срываться на крик. Не стала хватать грязную сковородку и швырять ее ему в спину. Мой внутренний бухгалтер просто открыл новую мысленную вкладку в таблице Excel и начал сводить баланс. Ущерб зафиксирован точно: одно испорченное льняное полотенце, прожженная скатерть, тридцать минут на отмывание плиты. В эту окопную войну можно играть вдвоем, Игорек. Но мои методы будут куда изящнее и смертоноснее куска жареного сала.
Я приготовила Фене ее привычную овсянку с яблоком, помогла ей умыться и отправить в садик с соседкой тетей Валей, которая как раз заходила за внуком. Оставшись в одиночестве, я заперлась в нашей тесной ванной комнате. Мне нужно было собираться на работу.
Включив яркий люминесцентный свет над раковиной, я посмотрела в зеркало. Из амальгамы на меня смотрела женщина с залегшими тенями под глазами от бессонной ночи, слегка побледневшей кожей и очень жесткой, прямой линией губ.
Я достала свою объемную косметичку. Выудила оттуда тяжелый стеклянный тюбик с дорогим тональным кремом.
Утренний макияж после краха всей твоей жизни - это процесс, пугающе похожий на реставрацию старой советской табуретки. Сначала ты берешь наждачную бумагу здравого смысла и сдираешь всё лишнее: иллюзии, надежды, веру в мужскую порядочность. Потом берешь плотную грунтовку и тщательно, слой за слоем, замазываешь все образовавшиеся трещины, душевные сколы и следы времени. Ты создаешь идеальную, ровную, непроницаемую основу, на которую потом можно нанести совершенно любое лицо.
Я методично, почти профессиональными движениями вбивала влажным спонжем тональный крем в кожу. Замазывала синеву от усталости, выравнивала цвет лица, стирала возраст. Никто. Ни один человек в нашем разговорчивом Васюково сегодня не должен увидеть ни единого следа того, что фундамент моей семьи прогнил и рухнул.
Я нарисовала ровные, графичные стрелки, чуть подкрасила ресницы тушью, прошлась персиковыми румянами по скулам. Идеальный, непробиваемый фасад. Никакого отчаяния брошенной жены. Только нордическая стойкость, элегантность и ледяное спокойствие.
Я вышла в коридор, сняла с плечиков строгую, до хруста накрахмаленную белую блузку и застегнула мелкие пуговицы до самого горла. Надела узкую черную юбку-карандаш, которая всегда заставляла меня держать спину идеально ровно, как стальной лом. И только в этот самый момент, застегивая ремешок на наручных часах, до моего воспаленного мозга дошла вся космическая, звенящая ирония предстоящего рабочего дня.
Я опустила руки и тихо, искренне усмехнулась своему отражению в зеркале прихожей.
Сегодня было двадцать пятое число. Священный день закрытия табелей и распределения финансов в сельсовете.
Мне, как главному бухгалтеру местной администрации, сегодня предстоит весь день сидеть в своем светлом кабинете, сводить дебет с кредитом сельского бюджета и подписывать наградные ведомости. Я буду лично оформлять списки на ежеквартальную муниципальную премию передовикам нашего "АгроХолдинга". В том числе - старшему скотнику-механизатору Игорю Вернову.
Но это была лишь половина иронии.
Помимо мужа, мне предстояло рассчитать районную надбавку оператору машинного доения высшей категории Елене Титьковой. Более того, согласно местной программе поддержки сельского хозяйства, я была обязана своими собственными руками перевести этой женщине премию за перевыполнение плана и работу в ночные смены.
Вчера ночью эта крупнокалиберная доярка в новых резиновых сапогах топтала моего мужа на скрипучей дерматиновой кушетке, дышала на него перегаром из барсучьего жира, а сегодня я, как честный налогоплательщик и материально ответственное лицо, выпишу ей за это государственную премию из бюджета.
Что ж. Дебет с кредитом в моей личной семейной жизни явно не сошелся, выдав критическую ошибку системы. Оставалось только пойти на работу и посмотреть, как ровно и красиво он сойдется в официальной зарплатной ведомости. Я взяла свою кожаную сумку, аккуратно перешагнула через красную изоленту и вышла из квартиры навстречу новому дню.
Глава 4. Васюковская нейросеть ловит сигнал
Шлеп. Шлеп. Шлеп.
Моя правая рука двигалась с механической безупречностью хорошо настроенного конвейера. Синяя казенная печать сельского совета с сухим, глухим стуком опускалась на плотные белые листы зарплатной ведомости. В моем светлом кабинете пахло свежим тонером для принтера, бумажной пылью и легкой, звенящей безысходностью.
Я сидела за рабочим столом с идеально прямой спиной. Узкая черная юбка-карандаш и накрахмаленная до хруста белая блузка, застегнутая на все пуговицы до самого горла, работали как надежный экзоскелет. Они физически не позволяли мне ссутулиться или растечься жалкой лужицей отчаяния по столешнице. Мой внутренний бухгалтер бесстрастно сканировал столбцы с цифрами, пока мозг бился в истерике от абсолютного сюрреализма происходящего.
Строка сорок два. Вернов Игорь Васильевич, старший скотник-механизатор. Премия за ночные дежурства и переработку.
Шлеп.
Строка пятьдесят восемь. Титькова Елена, оператор машинного доения высшей категории. Районная надбавка за перевыполнение плана и работу в сложных условиях.
Шлеп.
Я немигающим взглядом смотрела на эти две строчки. В официальном документе они располагались на одном листе формата А4 так же близко, как их обладатели прошлой ночью на скрипучей дерматиновой кушетке. Идеальный баланс. Дебет сошелся с кредитом без единой ошибки. Я, Алла Вернова, тридцать девять лет, законная жена, обманутая женщина и главный бухгалтер местной администрации в одном флаконе. Я своими собственными руками, от лица государства, только что выписала муниципальную премию за радикулитные утехи моего мужа и его голой пассии.
- Алла Николаевна, вы чай ромашковый будете? - в приоткрытую дверь робко заглянула наша молоденькая секретарша Тонечка, сжимая в руках электрический чайник.
От слова «ромашковый» у меня внутри дернулся какой-то оголенный нерв. Я вспомнила лужу остывающего чая на кафельном полу подсобки.
- Нет, Тоня, спасибо. Чай я с сегодняшнего дня не пью, - я аккуратно сложила ведомости в картонную папку с тесемками. - У меня обеденный перерыв. Пойду до магазина прогуляюсь. Мне нужен крепкий, горький кофе.
Выйдя на залитую полуденным солнцем улицу, я привычным жестом поправила ремешок кожаной сумки на плече. Наше Васюково жило своей нормальной, размеренной жизнью. Где-то вдалеке лениво тарахтел совхозный трактор, в воздухе пахло сухой пылью, нагретым асфальтом и цветущей сиренью. Сельпо располагалось всего в ста метрах от здания администрации, и этот короткий путь я проделала ровным, чеканным шагом. Ни один человек в деревне не должен был заметить, что фундамент моей десятилетней семьи прогнил, а квартира разделена красной изолентой.
Но я явно недооценила скорость передачи данных в нашей местности.
Как только я переступила порог магазина, в нос ударил привычный коктейль запахов: хозяйственное мыло, свежий ржаной хлеб и дешевый стиральный порошок. Из-за прилавка тут же вынырнула моя подруга Света. Яркая блондинка с неизменными стразами на ногтях и вечным ароматом тонких ментоловых сигарет, она даже не стала со мной здороваться. Света молча, мертвой хваткой вцепилась в мой накрахмаленный рукав и буквально втащила меня в тесную складскую подсобку.
Она прикрыла за нами хлипкую фанерную дверь, прислонилась к ней спиной и выкатила на меня глаза размером с юбилейные рубли.
- Алка, скажи мне, что это вранье! - выдохнула она так горячо и трагично, будто мы обсуждали падение метеорита прямо на коровник.
- Смотря о чем ты, Свет, - абсолютно спокойно ответила я, стряхивая невидимую пылинку с манжета.
- Вся деревня с утра гудит! Завхоз Михалыч пришел в подсобку на ферме проверять инвентарь, а там лужа чая, твой металлический термос валяется и кухонное полотенце в красный горошек! И воняет всё это так, будто рота солдат там неделю дохлых барсуков хоронила! - Светка замахала руками, едва не сбив коробку с тушенкой. - Слухи ходят страшные! Одни болтают, что ты ночью прибежала и застукала Игорька! Другие клянутся, что ты Ленку-Кикимору этим самым термосом до полусмерти избила, а Игорек в чем мать родила по картофельному полю от тебя бегал! Аля, ты чего молчишь, как партизан? Тебе валерьянки накапать?
Светка смотрела на меня с искренним, трепетным бабьим сочувствием. Она явно ждала, что я сейчас сползу по мешкам с мукой на грязный линолеум, размажу свои идеальные графичные стрелки слезами и начну протяжно завывать о загубленной молодости.
Но во мне не было слез. Вместо них внутри разливался холодный, кристально чистый азарт антикризисного менеджера. Если сейчас пустить ситуацию на самотек, к вечеру народный фольклор сделает из меня типичную брошенную истеричку-неудачницу, от которой нормальный, работящий мужик сбежал к страстной доярке. Игорек будет ходить гоголем, собирая сочувственные хлопки по плечу от местных мужиков.
Позиция жертвы отменялась. Моему браку требовалась срочная грунтовка общественного мнения перед финальным списанием в утиль.
- Валерьянку оставь до праздников, - я достала из сумочки пудреницу, щелкнула замочком и критически осмотрела свое лицо. Фасад держался безупречно. - Иди на кассу, Света, я сейчас подойду. Мне нужно кое-что сделать.
Оставив ошарашенную подругу в полумраке склада, я вышла из магазина обратно на светлую улицу.
Прямо по курсу, в стратегически идеальном месте - в густой тени раскидистой старой березы - располагалась главная информационная артерия Васюково. Облезлая зеленая лавочка. На ней, подобно двум древнегреческим паркам, плетущим нити судеб, восседали сестры Бородкины. Клавдия и Зинаида. Наша местная бесперебойная «Нейросеть».
Если бы Пентагону нужен был идеальный спутник-шпион, им стоило бы просто запустить этих двух пенсионерок на орбиту. Они знали всё. Они знали, кто купил дешевую водку в долг. Они знали, почему агроном развелся с женой в девяносто пятом. Они безошибочно вычисляли срок беременности по цвету лица покупательниц.
Две баклажановые макушки, напоминающие взрыв на макаронной фабрике, синхронно повернулись в мою сторону. Их глаза, увеличенные толстыми линзами очков, сработали как радары системы раннего обнаружения. Скорости их обработки данных позавидовал бы любой современный провайдер.
Я понимала: если сейчас я пройду мимо с гордо поднятой головой, меня уничтожат. Значит, нужно было самой идти прямиком в пасть льву.
Я натянула на лицо маску глубокой, тщательно скрываемой женской печали. Слегка опустила плечи, позволив себе выглядеть уставшей, но всепрощающей супругой, и подошла к лавочке. Тяжело опустилась на свободный край деревянной доски.
- Ох, Аллочка... - Зинаида мгновенно подалась вперед, хищно блеснув золотым зубом. - Слыхали мы, слыхали. Беда-то какая в семье приключилась. Игорек-то твой... ай-яй-яй. Как же ты теперь, девонька?
Клавдия согласно закивала, прижимая к необъятной груди целлофановый пакет с пряниками. Они уже предвкушали, как будут смаковать горячие подробности моей драмы с остальными соседками.
- Беда, тетя Зина. Ой, беда, - я понизила голос до доверительного, скорбного шепота, заставив бабок пододвинуться ко мне вплотную. - Только вы не подумайте чего дурного... Никакой там страсти не было у них. Жалко мне его, дурака моего. Сил нет.
Сестры замерли. В их простой деревенской системе координат слова «измена» и «жалко» никак не монтировались в одном предложении.
- А чего ж тогда? - выдохнула Клавдия, забыв про свои пряники.
- Ослаб наш Игорек, - я тяжело вздохнула и посмотрела куда-то вдаль, поверх их баклажановых голов, изображая святую мученицу. - Работа на износ, стрессы с этими телятами, экология опять же. Возраст. Сорок два года мужику, а у него... ну, сами понимаете. Всё. Кризис жанра. На полшестого. Заглох мотор.
У Зинаиды медленно отпала челюсть.
- Я ему говорю: Игорюша, поехали в райцентр, к доктору хорошему! Сейчас же всё лечат, таблеточки есть! А он же гордый у меня, мужик всё-таки. Застыдился. Говорит, не поеду позориться перед врачами. И знаете, до чего отчаяние человека довело? - я выдержала идеальную, мхатовскую паузу. - К знахаркам подался! Слышал где-то, что медвежье сало да барсучий жир тазовое кровообращение восстанавливают, если их с силой втирать. Вот и пошел к Ленке-Кикиморе на процедуры, чтоб я не знала и не расстраивалась. От безысходности. Совсем мужик рассудком помутился на фоне своего бессилия.
Я достала из сумки бумажный платочек и аккуратно промокнула абсолютно сухой уголок глаза.
- Так что не измена это, бабоньки. Это тяжелая медицинская трагедия маленького человека.
На лавочке воцарилась звенящая, восхитительная тишина. Бородкины судорожно переваривали информацию. В их глазах происходила стремительная переоценка ценностей. Роковой мачо и гроза женских сердец Игорек Вернов только что с грохотом рухнул с пьедестала. В одну секунду он превратился в их глазах в унылого, вялого пенсионера, мажущегося вонючим салом ради призрачной надежды на мужскую состоятельность.
Вирус был успешно загружен. Система приняла критические обновления. Я точно знала, что не пройдет и двух часов, как над былой брутальностью старшего скотника будет в голос хихикать вся деревня.
- Ох, батюшки святы... - первой отмерла Клавдия, истово крестясь. - А мы-то грешным делом думали... Импотент, значит. Господи Иисусе. Ну ты держись, Аллочка. Крест это тяжкий для бабы.
- Держусь, тетя Клава. Куда ж деваться, мы в ответе за тех, кого приручили, - я кротко улыбнулась, поднялась с лавочки и одернула черную юбку. - Пойду я. Работы в сельсовете еще много.
Оставив «Нейросеть» срочно перекачивать новые гигабайты сплетен по своим каналам, я развернулась и бодрым шагом направилась обратно в спасительную прохладу сельпо. Моя походка снова стала легкой и пружинистой.
Света переминалась с ноги на ногу за кассовым аппаратом, сгорая от нетерпения.
- Ну что? Кофе-то брать будешь? - спросила она, когда я подошла к прилавку.
- Кофе потом. Слушай меня внимательно, Свет. У тебя под прилавком, я точно знаю, припрятано финское добро для своих, - я перешла на сугубо деловой тон. - Доставай. Мне нужно три банки акрилового лака Tikkurila. Самого стойкого, матового.
Светка удивленно моргнула, но послушно присела и полезла в нижний шкафчик, плотно заставленный коробками с дешевым чаем.
- Еще банку хорошего клея ПВА, - продолжила я диктовать заказ, глядя на витрину. - И вон те плотные многослойные салфетки с верхней полки. Да, те самые. С нежнейшим принтом розовых пионов. Пачки три давай, чтобы наверняка хватило.