Измена: Голая Доярка на моем Муже

Глава 5. Мужик сказал - мужик сварил борщ (Игорь)

от лица Игоря

- Алка твоя просто бесится с жиру, Игорек, - авторитетно заявил Бобр с той стороны провода. Раздался громкий, сочный хруст. Мой друг и коллега по семейным несчастьям Андрюха сидел на смене в своей складской дежурке и методично уничтожал пачку чипсов с беконом. - Это она тебя на понт берет. Бабы, они же сериалов своих турецких насмотрятся, и давай драму крутить на ровном месте. Изоленту какую-то красную налепила... Детский сад, штаны на лямках. Ты ей просто цветы купи, кулаком по столу стукни, покажи, кто в доме хозяин!

Я зажал телефон между ухом и плечом, продолжая яростно, с остервенением натирать куском мягкой фланели свой любимый ящик для зимней рыбалки. Темно-зеленый, из ударопрочного морозостойкого пластика марки "А-Элита". Вещь надежная, суровая, не чета Алкиным картонкам, обклеенным бумажными салфеточками. Этот ящик прошел со мной три сезона подледного лова, выдерживал минус тридцать и падение с багажника "Нивы".

- Да какие цветы, Андрюха? Окстись, - я сдул невидимую пылинку с алюминиевой застежки и тяжело вздохнул. - Ты бы видел ее лицо. Она ж теперь ходит по квартире, как председатель военного трибунала. Границы мне тут на ламинате чертит. С дочкой с утра через губу разговаривает, будто я не родной отец, а сосед-алкаш. И из-за чего? Из-за того, что Ленка мне спину барсучьим жиром растерла! Ну, разделась баба, так жир же вонючий, едучий, казенную спецовку жалко. Завхоз Михалыч потом всю плешь проест за порчу имущества. Медицинский факт! А Алка из этого трагедию Шекспира раздула.

- Во-во, - поддакнул Бобр, громко шурша упаковкой. Его собственная жена, к слову, регулярно гоняла его по двору мокрым полотенцем заначку искать, но в вопросах чужих браков Бобр считал себя профессором психологии. - Она, Игорек, думает, что ты без нее пропадешь. Уверовала в свою незаменимость. Ждет, что ты зарастешь грязью, с голодухи взвоешь, приползешь на коленях прощения просить и кран чинить. Они всегда так думают. Бабская солидарность у них в подкорке зашита.

Я отложил фланель и посмотрел на красную полосу изоленты, намертво въевшуюся в мой идеальный арктический дуб тридцать третьего класса. Мой ламинат. Мои кровные отпускные за девятнадцатый год. Я эту каждую плашку своими руками подгонял, подложку стелил, чтобы нигде не скрипнуло. А она по нему - изолентой.

- Не на того напала, - усмехнулся я, чувствуя, как внутри просыпается упрямая, первобытная мужская гордость. - Я, Бобр, мужик автономный. Как атомная подлодка Северного флота. Я докажу ей, что нормальный мужик в бабских истериках не нуждается. Она у меня еще сама придет на мою половину добавки просить. Я такой план придумал - закачаешься.

Я сбросил вызов, сунул телефон в карман серых спортивных штанов с вытянутыми коленями и решительно направился в прихожую. План созрел мгновенно, он был четким и неотвратимым, как удар кувалдой по наковальне. Раз Алка объявила окопную войну, я ударю ее по самому больному месту. По ее святой, непробиваемой уверенности в том, что без женской заботы, борщей и стирки мой суровый быт немедленно рухнет.

Я надел ветровку и вышел на улицу.

Днем наш васюковский рынок гудел, как растревоженный улей. Солнце припекало, в воздухе пахло свежим мясом, квашеной капустой из дубовых бочек, прелой зеленью и горячей самсой. Я шел по рядам уверенной походкой свободного человека, специально сделав крюк, чтобы не проходить мимо здания сельсовета, где сейчас Алка сводила свои бумажки. В кармане грели ляжку наличные, а в голове был прописан строгий рецепт идеального, наваристого борща, который меня еще покойная мать варить учила.

Я остановился у мясного павильона, придирчиво осматривая витрину. Мясо для правильного мужского борща должно быть с жирком, на сахарной косточке, чтобы бульон получился плотным, тяжелым, а не этой Алкиной диетической прозрачной водичкой из куриной грудки, от которой через час снова жрать охота.

- Здорово, Семеныч, - кивнул я мяснику. - Рубани-ка мне вон ту грудинку. И чтоб мозговая кость целехонька была.

Пока мясник махал топором, я поймал себя на странной мысли. Местные бабы, проходившие мимо рядов, смотрели на меня как-то не так. Обычно-то васюковские тетки на меня заглядывались с интересом - мужик я видный, сорок два года, плечи в дверь еле пролезают, не пьющий по-черному, руки откуда надо растут. А тут идут мимо, глаза прячут, шепчутся, а некоторые так и вовсе смотрят с какой-то вселенской, тоскливой материнской жалостью.

Я забрал увесистый пакет со свининой и подошел к прилавку тети Нины, нашей главной рыночной зеленщицы.

- Здорово, теть Нин. Дай-ка мне свеколку потемнее, борщевую, да морковки килограмм. И чеснока головку, самого ядреного, чтоб слезу вышибал.

Тетя Нина, колоритная женщина с необъятной грудью, поверх которой был повязан вылинявший синий фартук, как-то суетливо начала собирать овощи в пакет. Она то и дело бросала на меня быстрые, сочувственные взгляды. А потом ее глаза вдруг опустились куда-то вниз, ровно в район моей ременной пряжки. Она посмотрела туда, тяжело, с глухим надрывом вздохнула и поджала губы.

- Держи, Игорек, - она протянула мне пакет с овощами, а затем вдруг наклонилась, вытащила из-под прилавка огромный, сочный, мясистый зеленый сноп сельдерея и сунула мне прямо в руки, поверх мяса. - Вот, возьми. Бесплатно отдаю. От души.

- Зачем мне столько травы? - опешил я, разглядывая пучок размером с хороший веник. - Я ж не козел, теть Нин. Я борщ варить буду.

- Бери-бери, касатик, не спорь, - тетя Нина смахнула несуществующую слезу с пухлой щеки. - Тебе сейчас витамины для мужской силушки ой как нужны... Беда-то какая в семье приключилась, Господи Иисусе. Кушай сельдерей, он, говорят, кровоток в тазу гоняет здорово. Глядишь, и наладится всё. Мужик-то ты молодой еще.

Я моргнул. Один раз. Второй. Мозг старшего скотника-механизатора, привыкший к простым и понятным схемам работы карбюратора, дал легкий сбой. Какая еще беда? Какая силушка? Какой тазовый кровоток?

Но тут мое задетое мужское эго быстро нашло всему абсолютно логичное объяснение.

Ну конечно! Бабы на рынке просто чуют, что я теперь мужик вольный. Видимо, кто-то из соседей уже разнес, что Алка меня из спальни выперла. Вот тетки и включили свой генетический инстинкт спасательниц. Хотят подкормить брошенного альфа-самца витаминами, заботу проявить, внимание обратить на себя. Инстинкты - великая вещь, против природы не попрут. Смотрят на мою ременную пряжку и фантазируют, голодные.

- Спасибо, теть Нин! - я гордо приосанился, расправил широкие плечи и покровительственно, с ленинским прищуром подмигнул зеленщице. - Прорвемся! Силушки у меня на троих хватит, не переживай! Еще спляшем!

Оставив позади онемевшую от моей наглости и напора продавщицу, я пошел в сторону дома. Сельдерей гордо торчал из пакета, как зеленый флаг моей новообретенной независимости.

Квартира встретила меня звенящей тишиной. Алка все еще сидела в своем сельсовете, Феня спала в садике на тихом часе. Идеальные тактические условия для кулинарного блицкрига.

Я снял куртку, демонстративно, с широким размахом перешагнул красную изоленту и вторгся на территорию кухни.

Здесь всё оставалось ровно в том же виде, в каком я бросил это утром. В раковине сиротливо валялась грязная чугунная сковородка с желтыми потеками от пяти жареных яиц, рядом лежал перепачканный в сале нож, а на спинке стула висело прожженное льняное полотенце с какими-то птичками, над которым Алка так тряслась.

Убирать это я, естественно, не собирался.

Я просто сдвинул грязную посуду в угол мойки, освобождая плацдарм, и работа закипела. Я бросил огромный кусок свинины в самую большую, пятилитровую эмалированную кастрюлю. Вода забурлила, поднимая густую, серую белковую пену, которую я небрежно смахивал металлической шумовкой прямо в раковину, поверх утренней сковородки.

Затем в ход пошла тяжелая артиллерия. Я достал здоровенный нож для рубки мяса и начал кромсать овощи.

Я готовил как творец. Как стихия. Очистки от темной, сахарной свеклы летели широким веером, не всегда попадая в мусорное ведро. Темно-бордовые капли сока падали на светлую столешницу, брызгали на идеально чистый белый кафель кухонного фартука и впитывались в Алкины кружевные салфеточки намертво. Но мне было плевать. Настоящий повар не отвлекается на мелочи уборки.

Снова зашкварчало подсолнечное масло на сковородке - на этот раз я взял блинную. Я бросил туда нарубленный крупными кусками лук и натертую морковь. Кухню мгновенно заволокло сизым, плотным дымом и таким густым, одуряющим, первобытным ароматом жареного мяса, чеснока и специй, что у меня самого живот свело судорогой от голода. Я влил в скворчащую зажарку томатную пасту и щедро, от души плеснул столового уксуса - для рубинового цвета и ядреной кислинки. Борщ должен быть с характером, чтобы ложка стояла!

Раскаленные брызги томатного жира стреляли во все стороны. Они оседали на Алкиных дурацких стеклянных баночках со специями, которые она три вечера подряд маниакально обклеивала какими-то бледными французскими цветочками, дыша на меня лаком. Пусть знает, что на этой кухне теперь работает мужик, добытчик, а не фея из глянцевого журнала.

Я сгрузил тяжелую зажарку в кастрюлю к разомлевшему мясу и капусте, бросил туда крупно нарубленный чеснок, лавровый лист и половину того самого подарочного сельдерея от тети Нины - чисто из принципа. Накрыл крышкой, выключил газ и с наслаждением, полной грудью втянул носом воздух.

Это был не суп. Это было бактериологическое оружие уюта. Багровый, густой, наваристый, с плавающими на поверхности золотистыми островками жира.

Я посмотрел на разгромленную кухню. Свекольные брызги на стенах, липкие от томата ножи, залитая жиром и бульоном стеклокерамическая плита, гора очисток вперемешку с утренними яичными скорлупками в раковине. Уборка - это бабская базовая комплектация. Я мамонта принес, я его приготовил. А с тряпкой бегать - увольте. У нас же теперь разделение труда и независимые государства.

С чувством глубокого морального превосходства я вымыл руки с хозяйственным мылом и вернулся на свою суверенную территорию.

Если кухня была полем боя, то мой зал должен был стать эталоном. Я достал из кладовки швабру с насадкой из микрофибры и принялся натирать свой арктический дуб. Я вымыл полы так, что в них можно было смотреться, как в зеркало заднего вида. Ни единой пылинки. Диван застелен ровно, как по струнке.

Затем я подошел к своему зеленому рыболовному ящику. Протер его влажной тряпкой еще раз, любуясь тем, как блестит пластик. Аккуратно поднял и поставил на самое видное место - прямо возле подлокотника дивана, лицевой стороной к арке коридора. Как памятник. Чтобы Алка, когда зайдет в квартиру и перешагнет свою дурацкую изоленту, сразу видела: здесь живет человек с серьезными мужскими увлечениями. Человек, которому абсолютно не нужны ее розовые слюни, истерики и баночки с лавандой.

Я глянул на настенные часы над телевизором. Половина пятого вечера. Пора было собираться на смену в коровник. Как раз того приболевшего теленка нужно было перевести в дальний бокс, да и масло в тракторе проверить.

Я надел чистую серую футболку, накинул свою рабочую куртку с логотипом "АгроХолдинга". Подошел к красной линии на полу и бросил последний стратегический взгляд на кухню.

Огромная эмалированная кастрюля с борщом гордо стояла на самом краю плиты. Ее даже не нужно было открывать - густой, пряный, чесночно-мясной дух уже полностью оккупировал всю нашу типовую двушку. Он вытеснил все Алкины саше, всю ее сушеную лаванду, весь этот искусственный, неживой запах стерильной чистоты. В квартире пахло жизнью. Пахло сытостью. Пахло настоящим мужиком в доме.

Я мысленно, во всех деталях нарисовал себе картину: часов в шесть Алка придет уставшая из своей администрации. Голодная как волк. Злая на весь белый свет. Зайдет в квартиру, и этот плотный запах просто собьет ее с ног. У нее слюнки потекут быстрее, чем она успеет снять туфли. Она пойдет на кухню. Увидит мой кулинарный шедевр. Потом посмотрит через изоленту и увидит идеальный порядок в моем зале, мой чистый рыболовный ящик.

И всё поймет.

Поймет, какого мужика она потеряла из-за своей глупой гордости. Поймет, что я и без нее прекрасно справляюсь, не деградирую, не спиваюсь. А вот она без моего борща и мужского плеча будет давиться своей пустой овсянкой и одиночеством. Женщин нужно обламывать комфортом.

Я усмехнулся. Мой план был безупречен, как швейцарские часы.

Я вышел в коридор, сунул ноги в кроссовки и щелкнул собачкой замка. Вышел в подъезд, оставив позади запах борща. Холодный, свежий вечерний воздух приятно ударил в лицо, остужая разгоряченную готовкой кожу. Где-то вдалеке заливалась хриплым лаем собака Михалыча.

Я спускался по бетонной лестнице уверенным, тяжелым шагом победителя. Когда я вернусь ночью со смены, красная изолента наверняка будет уже сорвана, а Алка будет сидеть на кухне, сытая, смирная и готовая к конструктивному диалогу. Потому что против природы и хорошего куска мяса на кости не попрешь. Мужик сказал - мужик сделал.

Закурив сигарету на крыльце, я уверенным шагом направился в сторону фермы. Смена обещала быть отличной.

Глава 6. Прованские пионы на зимней рыбалке

Биологическое оружие массового поражения, как выяснилось опытным путем, пахнет вовсе не секретными лабораторными химикатами. Оно пахнет чесноком, лавровым листом, убойной дозой столового уксуса, внезапным сельдереем и тяжелым духом наваристой мозговой кости.

Мы с Феней переступили порог нашей квартиры ровно в шесть часов вечера. Я успела забрать дочь из садика, выслушать от воспитательницы подробный отчет о том, что мой ребенок сегодня лепил из пластилина исключительно квадратные сугробы, и морально приготовиться к пустому вечеру. Игорек в это время уже должен был заступить на свою ночную смену в коровнике.

Но его присутствие в квартире было тотальным, густым и абсолютно невыносимым.

Тяжелый, одуряюще вкусный дух свежесваренного борща висел в воздухе, намертво вытеснив из прихожей мои элегантные саше с сушеной лавандой. Запах бесцеремонно забирался под мою строгую накрахмаленную блузку, щекотал ноздри и безжалостно бил по пустым желудкам.

Феня, кряхтя, стянула сандалии, потянула носом воздух и задумчиво выдала:

- Мама, а папа теперь повар в тракторной столовой? У дяди Миши в кабине так же пахнет. Вкусно, но как-то жирно.

Я стоически сглотнула голодную слюну и прошла на кухню. Внутренний бухгалтер мгновенно включился, оценил масштаб катастрофы и провел инвентаризацию разрушений.

Это был кулинарный Сталинград. На моей идеально чистой стеклокерамической плите красовались желтые, запекшиеся разводы от убежавшего бульона. Белоснежный кафельный фартук был щедро, от души забрызган рубиновыми каплями свекольного сока, словно здесь кого-то жестоко лишили жизни. Мои прозрачные стеклянные баночки со специями, которые я так старательно украшала декупажем на прошлой неделе, покрылись липкой пленкой подсолнечного масла. В раковине громоздилась гора картофельных очисток вперемешку с утренней яичной скорлупой и грязной чугунной сковородкой.

А на самом краю плиты, гордо и монументально, высилась огромная пятикилограммовая эмалированная кастрюля. Из-под приоткрытой крышки выглядывал золотистый жирок.

Мой натренированный мозг антикризисного менеджера сработал безупречно. Я моментально разгадала тактику Игоря. Это был не просто суп. Это был вызов моей женской самооценке. Это был его личный манифест независимости. Муж-монолит решил доказать мне, что он автономная боевая единица. Что он способен добыть мамонта, разделать его и сварить без всяких женских истерик. Он рассчитывал, что я, измотанная после сведения балансов в сельсовете, зайду на кухню, сломаюсь под тяжестью этого первобытного уюта, налью себе тарелочку, съем и тем самым подпишу акт о безоговорочной капитуляции.

- Мам, а мы борщик будем? - Феня потянулась к краю столешницы.

- Нет, Феня. Этот борщик варили не нам, - абсолютно ровным голосом ответила я, доставая из холодильника купленные по дороге магазинные творожники. - Это выставочный образец суровой мужской гордости. Трогать руками запрещено. У нас на ужин сырники со сметаной.

Я разогрела ребенку еду, стараясь дышать исключительно через рот, чтобы не сорваться и не откусить кусок от свежего батона, небрежно брошенного рядом с кастрюлей. Затем быстро пошла переодеваться. Сняла свою броню - узкую юбку-карандаш и белую блузку, которые верой и правдой служили мне экзоскелетом весь рабочий день. Натянула старые, вытянутые на коленях домашние штаны и просторную серую футболку. Теперь я была готова к боевым действиям.

Отправив сытую дочь в детскую рисовать ее любимых квадратных единорогов, я вернулась в коридор и подошла к демаркационной линии.

Красная строительная изолента намертво вцепилась в ламинат, разделяя нашу жизнь на «до» и «после». Я посмотрела на вражескую территорию.

В зале царил идеальный, пугающий порядок. Арктический дуб тридцать третьего класса был намыт до зеркального блеска. Ни одной пылинки. Раскладной диван, на котором мы спали десять лет, был застелен так ровно, будто Игорек готовился к армейскому смотру.

А в самом центре этой стерильной мужской утопии, ровно возле подлокотника дивана, лицевой стороной к арке коридора стоял Он.

Ящик для зимней рыбалки.

Темно-зеленый, изготовленный из ударопрочного морозостойкого пластика марки «А-Элита». Суровый, угловатый, с мощными блестящими алюминиевыми застежками. Игорек купил его три года назад и гордился им так, словно это был слиток чистого золота. Этот ящик прошел с ним метели, минус тридцать на льду, падение с багажника «Нивы» и литры водки с Бобром. Он был квинтэссенцией мужской брутальности. Сейчас ящик стоял здесь как памятник, громко заявляющий: «Мне не нужны твои розовые сопли и баночки, женщина. У меня есть ледобур, мотыль и свобода».

Я усмехнулась. Достала из оставленного в прихожей пакета три тяжелые банки финского лака Tikkurila, клей ПВА и пачку плотных многослойных салфеток.

Один шаг через границу.

Два шага по арктическому дубу.

Три шага к зеленому пластиковому алтарю.

Я ухватила ящик за широкий брезентовый ремень и волоком перетащила его через красную изоленту на свою суверенную территорию. Тяжелый пластик издал глухой, протестующий скрежет по ламинату, но сопротивляться был не в силах.

Я расстелила на полу кухни старые газеты, водрузила на них рыбацкую гордость мужа и села рядом по-турецки.

Процесс качественной мести требует хирургической точности и правильной последовательности действий.

Сначала я взяла наждачную бумагу с крупным зерном P120. Моя рука двигалась жестко и ритмично. Вжик-вжик. Грубый абразив с остервенением впивался в гладкий темно-зеленый пластик, оставляя на нем глубокие, белесые царапины. Вжик-вжик. Я методично, с холодным наслаждением сдирала этот глянцевый маскулинный слой. Точно так же, как Игорек прошлой ночью содрал с меня иллюзию нашего счастливого, непробиваемого брака. Я царапала его раздутое эго, превращая идеальную гладкость в шероховатую, уязвимую поверхность.

Затем в ход пошла густая белая грунтовка. Широкой синтетической кистью я наносила слой за слоем, полностью перекрывая суровый болотный цвет. Ящик исчезал на глазах, превращаясь в чистый, белый холст для моего персонального безумия. Запах акрила смешался на кухне с запахом чесночного борща, создавая совершенно непередаваемый аромат сюрреализма. Чтобы ускорить процесс, я принесла из ванной свой фен и включила его на максимальную мощность, обдувая пластиковые бока горячим воздухом.

Когда грунтовка схватилась, я приступила к самой ювелирной части. Я вскрыла упаковку салфеток. Французский прованс. Нежнейшие, акварельно-розовые пионы с тонкими, салатовыми прожилками листьев и легким орнаментом в виде винтажных вензелей. От одного вида этих цветов любому нормальному рыбаку должно было стать физически плохо.

Я аккуратно отделяла верхний, цветной слой тончайшей бумаги. Прикладывала пионы к белоснежному боку ящика. Окунала плоскую кисть в клей ПВА и легкими, разглаживающими движениями от центра к краям приклеивала цветы к морозостойкому пластику. Ни одной морщинки. Ни одного пузырька воздуха. Я работала как одержимый реставратор, вкладывая в каждый лепесток всю свою нерастраченную нежность и кристально чистую ярость.

Через два часа суровый инвентарь старшего скотника преобразился до неузнаваемости. Он больше не походил на тару для хранения мотыля и замороженных окуней. Теперь это была гигантская, изящная, безумно гламурная шкатулка. С такой можно было смело выходить на променад по Елисейским полям, хранить в ней любовные письма или коллекцию кружевного белья. Но никак не рыболовные крючки.

Чтобы пионы не отвалились при первой же встрече с суровой васюковской зимой, я щедро залила свое творение тремя слоями матового яхтного лака Tikkurila, снова помогая себе горячим феном. Пусть Бобр и остальные мужики на льду подавятся от смеха, глядя на эту невыносимую эстетику.

Ящик остался сохнуть на газетах, а мой внутренний таймер сообщил, что пора переходить к плану «Б». Квартирная война - это комплексное мероприятие, требующее синхронной работы по всем фронтам.

Я встала с пола, размяла затекшую спину и подошла к кухонному шкафчику с бакалеей.

Мой пока еще законный муж имел одну железобетонную привычку. Приходя с ночной смены, он всегда выпивал огромную кружку обжигающе горячего, черного чая. Он заваривал три ложки элитного крупнолистового чая, клал туда ровно три ложки с горкой сахара и пил это приторное варево из своей любимой пузатой кружки с облупившейся надписью «Царь, просто царь».

- Ты просил не делать тебе мозги, Игорек? - тихо прошептала я, открывая дверцу. - Хорошо. Значит, я сделаю тебе чай.

Логистика диверсии должна была быть безупречной, чтобы бухгалтерский баланс сошелся и ни один грамм продуктов не пропал даром.

Я достала жестяную банку с дорогим индийским чаем, массивную деревянную сахарницу, стеклянную банку из-под соли и картонную пачку обычной пищевой соды. И, самое главное, новую пачку мелкой поваренной соли класса «Экстра».

Мои руки двигались четко и выверенно, как на заводском конвейере.

Сначала я высыпала элитный черный чай в банку для соли. Пусть Игорек в следующий раз попробует посолить свой идеальный борщ отборными чайными листьями.

Затем сахар из сахарницы был аккуратно, до последней крупинки, переправлен в коробку из-под соды.

А вот белоснежная, скрипучая соль «Экстра» щедрым водопадом обрушилась в деревянную сахарницу. Я заполнила ее до самых краев. Кристаллик к кристаллику, мелкая, как пудра. Визуально, да еще и при свете нашей тусклой кухонной люстры в два часа ночи, отличить эту соленую смерть от сахара не смог бы даже эксперт-криминалист. Тем более уставший человек с радикулитом, мыслящий прямыми, как рельсы, категориями.

Я смахнула влажной тряпкой случайно просыпавшиеся песчинки соли со столешницы. Спрятала пустые упаковки на самую дальнюю полку. Идеальное преступление.

Я вернулась к ящику. Финский лак схватился намертво, покрыв розовые пионы надежной, непробиваемой броней. От ящика исходило легкое химическое амбре, но запах чеснока и мяса все еще уверенно побеждал в этой битве ароматов.

Я ухватила брезентовый ремень и перетащила гламурную шкатулку обратно на территорию суверенного государства Игоря Вернова. Я поставила ящик ровно на то же самое место, где он стоял до моего вмешательства. Миллиметр в миллиметр, соблюдая идеальную параллель с подлокотником раскладного дивана.