Измена: Голая Доярка на моем Муже

Глава 7. Сахарный чай и крик раненого марала

В старых кирпичных двухэтажках тысяча девятьсот семьдесят восьмого года постройки звук распространяется по своим, совершенно особым законам физики. Если сосед сверху, глуховатый дед Митяй, случайно уронит на линолеум алюминиевую вилку, на первом этаже кажется, что он пробил железобетонное перекрытие тяжелым строительным ломом. А если за тонкой стеной работает телевизор, вы поневоле становитесь дипломированным экспертом в геополитике и участником всех вечерних ток-шоу. Но звук крушения раздутого мужского эго не похож ни на вилку, ни на лом, ни на телевизор. У этого звука абсолютно уникальная, неповторимая частота.

Половина седьмого утра. Я сидела за кухонным столом на своей суверенной территории, одетая в удобный домашний велюровый костюм цвета пыльной розы. С хирургической точностью и олимпийским спокойствием я подпиливала ноготь на указательном пальце правой руки. Феня сидела напротив. Моя пятилетняя дочь болтала ногами в пижамных штанах с квадратными единорогами и ела овсянку, параллельно глядя мультики на планшете. Чтобы не нарушать акустический комфорт моего суверенного государства, дочь благоразумно надела большие наушники.

В коридоре лязгнул замок. Раздались тяжелые шаги, затем глухой, сдвоенный стук скинутых рабочих ботинок об арктический дуб. Воздух в тесной прихожей мгновенно потяжелел, наполнившись легким амбре коровника, машинного масла и суровой усталости старшего скотника. Игорек вернулся с ночной смены.

Я не подняла глаз. Мой внутренний бухгалтер просто открыл нужную вкладку в голове и приготовился фиксировать первую транзакцию этого прекрасного утра.

Игорь, гордо игнорируя факт моего существования, тяжелой поступью первобытного добытчика прошествовал на общую транзитную зону - кухню. Щелкнула пластиковая кнопка электрического чайника. Вода начала закипать, постепенно заглушая его тяжелое, обиженное сопение. Муж потянулся к верхней полке с бакалеей, где у нас испокон веков хранились стратегические запасы.

Мои движения стеклянной пилочкой стали чуть медленнее. Вжик. Вжик.

Я краем глаза наблюдала, как он уверенно берет свою любимую жестяную банку с индийским чаем. Открывает крышку. Хмурится, заглянув внутрь. На столешницу не падает ни единой чаинки. Там зияла абсолютная пустота, потому что весь его элитный крупнолистовой чай со вчерашней ночи переехал в стеклянную банку для соли - дожидаясь, пока муж решит посолить свой идеальный борщ.

Игорь недовольно цыкнул. Бормоча себе под нос что-то нелестное про женскую безалаберность и вечный бардак на полках, он не стал проводить расследование. Муж-монолит просто порылся в глубине шкафчика, выудил оттуда завалявшийся дешевый пакетик обычного разового чая и бросил его в свою огромную кружку с облупившейся надписью «Царь, просто царь». Залил кипятком.

А затем его мощная рука открыла массивную деревянную сахарницу.

Одна. Вторая. Третья ложка. Огромные, с щедрой мужской горкой.

Белоснежная, мелкая, скрипучая поваренная соль класса «Экстра» мягко опустилась на дно кружки, идеально маскируясь под сладкие углеводы.

Игорь взял ложечку и начал размешивать. Дзинь-дзинь-дзинь. Звук металла о дешевый китайский фарфор прозвучал в утренней тишине как похоронный колокол по его триумфальному возвращению домой.

Предвкушая заслуженный отдых после лечения телят, Игорек поднес кружку к губам и сделал огромный, жадный, обжигающий глоток.

Произошло секундное зависание системы. Мозг скотника-механизатора отчаянно пытался обработать критический вкусовой диссонанс. Глаза Игоря медленно, но верно расширялись, пока не стали похожи на два юбилейных рубля.

Пффф-шшш-кххх!

Громкий, булькающий фонтан вырвался из уст васюковского «Царя». Игорь с диким, спазматическим кашлем выплюнул адский гипертонический раствор прямо в раковину, щедро окатив свою же немытую со вчерашнего дня чугунную сковородку с остатками свиного жира.

- Твою же мать! - сипло прохрипел Игорек, судорожно отплевываясь в мойку и хватаясь за горло. - Алка, у нас что с водой?! Опять эти идиоты из водоканала какую-то химию в трубы подмешали?! Пить невозможно, голимая отрава!

Я аккуратно сдула невидимую пыльцу с идеального ногтя, положила пилочку на стол и посмотрела на бывшего мужа взглядом скучающего сотрудника налоговой инспекции.

- Не могу знать, сосед, - абсолютно ровным голосом ответила я. - Я по утрам пью растворимый кофе. А водоканал у нас работает согласно нормативам сельского поселения. Может, у тебя просто вкусовые рецепторы после втирания барсучьего жира сбились? Это известный побочный эффект народной медицины. Аномалии восприятия реальности.

Игорь бросил на меня испепеляющий взгляд покрасневших от недосыпа глаз. Обожженный ядреной солью язык явно мешал ему высказать всё, что он думает о моем кофе, местных коммунальщиках и медицине в целом. Громко, по-медвежьи рыкнув, он с грохотом швырнул кружку прямо в раковину. Кружка чудом не разбилась.

Утреннее чаепитие отменялось. Ему срочно требовалось упасть на свой идеально застеленный диван в зале, укрыться с головой и забыться сном праведника. Он круто развернулся и, чеканя шаг серыми спортивными штанами, пересек границу из красной изоленты.

Я сложила руки домиком, опершись локтями о стол. Мой внутренний таймер включился. Десять, девять, восемь...

Игорю нужно было ровно три секунды, чтобы пересечь холл и дойти до дивана. И еще две секунды, чтобы опустить уставший взгляд на пол возле подлокотника.

Три. Два. Один.

Звенящую утреннюю тишину васюковской панельки разорвал нечеловеческий, утробный рев. Если бы в наших лесах водились благородные маралы, и одному из них прямо в разгар брачного периода наступили на самое дорогое кованым сапогом, он кричал бы именно так. В этом звуке смешались первобытный ужас, крушение мужского эго и абсолютная, кристально чистая истерика.

- А-а-а-а-а! Какого хрена?!

Игорек вылетел из зала как ошпаренный. Он резко затормозил ровно у красной демаркационной линии, едва не снеся плечом шкафчик для обуви. Его широкая грудь тяжело вздымалась под застиранной рабочей курткой. Лицо приобрело насыщенный багровый оттенок переспелой борщевой свеклы.

В своих огромных, мозолистых руках старшего скотника он бережно, почти с мистическим ужасом, держал свой рыболовный ящик. Свою святыню из ударопрочного морозостойкого пластика марки «А-Элита».

Только сурового зеленого цвета больше не было видно.

На фоне его небритой, перекошенной физиономии ящик сиял невыносимым, глянцевым гламуром. Три слоя финского матового лака намертво запечатали на его поверхности нежнейшие французские пионы. Акварельно-розовые лепестки, винтажные вензеля и салатовые листики кричали о тонкой душевной организации владельца. Теперь это была гигантская шкатулка для любовных писем мадам де Помпадур, случайно попавшая в загрубевшие руки васюковского механизатора.

- Что это?! - взревел Игорь, в ярости потрясая ящиком в воздухе. Алюминиевые застежки жалобно, по-девичьи звякнули. - Ты что с моим зимним инвентарем сделала, женщина?! Ты совсем умом тронулась на своих декупажных салфеточках?!

Феня, привлеченная громкими криками, сдвинула один наушник с левого уха. Она повернула голову, задумчиво оглядела багрового отца, сжимающего в руках розовый цветочный куб, и слегка пожала плечами.

- Папа, не кричи, - абсолютно серьезно, своим звонким детским голоском произнесла моя дочь. - С цветочками тебе больше идет. Прямо как клумба у тети Зины.

Она флегматично натянула наушник обратно, возвращаясь к увлекательным приключениям своих мультяшных героев.

Игорь открыл рот, ловя воздух как выброшенный на берег толстолобик. Фраза пятилетнего ребенка пробила его железобетонную броню вернее любого бронебойного снаряда. Он перевел бешеный взгляд на меня, требуя немедленных объяснений этому акту вандализма.

Я неторопливо встала из-за стола. Расправила несуществующие складки на велюровых штанах. Мой внутренний бухгалтер взял в руки воображаемую папку с документами и включил режим председателя жилищной комиссии.

- Не понимаю причины твоей паники, Игорек, - ледяным, протокольным тоном произнесла я, подходя чуть ближе к границе, но оставаясь строго на своей территории. - Согласно Семейному кодексу, всё имущество, нажитое в браке, является совместным. Ящик куплен три года назад из нашего общего бюджета. Значит, ровно пятьдесят процентов этого ударопрочного пластика по закону принадлежат мне.

- И что?! - рявкнул он, всё еще судорожно прижимая пионы к груди. - Это повод его похабить?! Меня мужики на льду засмеют! Бобр со смеху помрет, когда эту порнографию увидит на подледном лове!

- Это не порнография, Игорь. Порнография - это голая доярка Лена в резиновых сапогах на медицинской кушетке, - сухо парировала я, глядя ему прямо в переносицу. - А это - французский прованс. Высокое искусство. Раз уж мы теперь просто соседи, разделенные красной лентой, я имею полное право облагораживать свою долю имущества. Твой суровый болотный минимализм нарушал энергетику моего суверенного пространства. И портил мне аппетит. Теперь в квартире царит гармония и эстетика.

- Я этот лак наждачкой сдеру до основания! - прошипел он, в бессильной злобе ковыряя толстым рабочим ногтем глянцевую поверхность.

- Не советую, - я участливо, по-матерински покачала головой. - Лак финский, яхтный, три слоя. Для лодок делают. Схватился намертво. Будешь сдирать - протрешь пластик до дыр, и твой мотыль зимой замерзнет на ветру. Статья расходов списана, претензии по реконструкции не принимаются. Можешь сказать Бобру, что это новый тренд среди продвинутых рыболовов. Маскировка под кувшинки.

Игорь стоял у красной черты, тяжело дыша. В его глазах читалось жуткое осознание надвигающейся бытовой катастрофы. Интеллектуальную дуэль он проиграл всухую. Оттереть ящик невозможно, чай пить нельзя, родная дочь считает его ходячей клумбой, а жена разговаривает с ним параграфами из Жилищного кодекса. Его примитивная картина мира, где баба должна поплакать в подушку, постирать его носки и всё простить за принесенную зарплату, рушилась на глазах.

Муж-монолит понял, что лобовая атака полностью захлебнулась. Ему срочно требовалось нанести хоть какой-то урон противнику, чтобы сохранить остатки первобытного мужского самоуважения. Включился режим тактического отступления с максимальной степенью мелочности.

Игорь резко опустил гламурный ящик на пол прихожей. Не говоря больше ни слова, он круто развернулся и чеканя шаг направился в нашу совмещенную ванную комнату.

Я услышала, как скрипнула дверца подвесного зеркального шкафчика. Зашуршал целлофан.

Через пять секунд Игорек снова появился в коридоре. В его руках больше не было ящика с пионами. В его руках, прижатых к груди мертвой хваткой, находился весь наш стратегический запас туалетной бумаги. Три начатых рулона и абсолютно новая, нераспечатанная упаковка дорогой, мягкой трехслойной бумаги с легким ароматом персика.

Он бросил на меня тяжелый взгляд оскорбленного, но непобежденного полководца, уводящего свои поредевшие войска с вражеской территории.

- Раз мы соседи, Алевтина, - процедил он сквозь зубы, крепче сжимая бумагу, - то расходники в места общего пользования каждый покупает сам. А это я на свои кровные деньги брал на прошлой неделе в сельпо. У меня чеки в бардачке лежат.

С этим гордым заявлением старший скотник пересек границу, унося под мышками персиковые рулоны. Хлипкая дверь зала захлопнулась с такой силой, что в коридоре мигнула тусклая лампочка. Щелкунчик замка сухо лязгнул, намертво отрезая Игоря от внешнего мира и вражеской сантехники.

Я осталась стоять посреди кухни. Никаких слез бессилия, заламывания рук или тяжелых женских вздохов не последовало. Мой внутренний аудитор мгновенно подбил сальдо.

Игорек перешел на язык мелких бытовых диверсий. Туалетное эмбарго - это классика жанра для мужчин, у которых окончательно закончились аргументы. Он искренне верил, что лишив меня средств гигиены, заставит меня поднять белый флаг и приползти к нему с извинениями? Как же это было смешно, жалко и предсказуемо.

Я посмотрела на зияющую пустотой полочку в приоткрытой двери санузла. Затем перевела взгляд на свой мобильный телефон, лежащий на кухонной столешнице рядом с остывшей чашкой.

Если сосед решил играть грязно и переводить конфликт в фазу позиционной войны на истощение, значит, пора выводить боевые действия из узких рамок нашей двушки в публичное поле. Пришло время применять психологическое оружие массового поражения.

Я взяла телефон, разблокировала экран и уверенно пролистала контактную книгу до нужной буквы.

На экране высветилось: «Бородкина Зинаида. Лавочка».

Улыбнувшись своему бледному, но решительному отражению в темном стекле выключенной духовки, я нажала зеленую кнопку вызова. Васюковская нейросеть слишком давно не обновляла свои базы данных, а у меня для них был приготовлен исключительный, эксклюзивный патч.

Глава 8. Чаепитие на линии фронта

Туалетное эмбарго - это всегда признак глубокого, зияющего тактического отчаяния. Когда взрослому, сорокадвухлетнему мужчине нечем крыть интеллектуально, когда его примитивная картина мира трещит по швам и отказывается загружать новые обновления, он гордо уносит в закат рулоны с запахом персика. Утро закончилось соленым чаем и трусливой капитуляцией Игоря в санузел, а вечер обещал стать классической театральной премьерой с элементами психологического триллера. Мой внутренний бухгалтер закончил аудит утренних убытков и со спокойной душой приступил к планированию вечерней пиар-кампании.

Около шести часов вечера вторника я стояла на своей суверенной кухне и занималась тонкой геометрической настройкой пространства. Пятилетняя Феня благоразумно сидела в детской комнате, надежно огражденная от взрослых интриг большими накладными наушниками. Она слушала аудиосказки и с упоением лепила из зеленого пластилина квадратного кота. Мои тылы были прикрыты, ребенок находился в зоне акустической безопасности.

На обеденном столе, который я успела застелить свежей, плотной льняной скатертью взамен безжалостно прожженной Игорем ажурной салфетки, возвышался тяжелый хрустальный графин. В нем густо, рубиново переливалась домашняя вишневая наливка. Ирония этой сервировки заключалась в том, что вишню для наливки мы собирали с дерева, которое Игорек лично посадил на заднем дворе нашей двухэтажки в первый год брака. Дерево выросло кривоватым, вечно болело, требовало ухода, но плоды почему-то давало убойной крепости. Идеальная, стопроцентная метафора наших семейных отношений. Рядом с графином сиротливо, но элегантно ютились три крошечные хрустальные рюмки на тонких ножках и глубокая тарелка с моим фирменным песочным печеньем.

Но главным стратегическим оружием на кухне был не стол. Главным были стулья.

Я выставила три кухонных табурета с мягкой велюровой обивкой по идеальной, математически выверенной линии. Они стояли ровно на границе моей суверенной территории, буквально в миллиметре от кроваво-красной строительной изоленты, намертво впечатанной в арктический дуб тридцать третьего класса. Спинки стульев смотрели на окно, а сиденья были развернуты так, чтобы мои гостьи смотрели прямо в широкую, ничем не занавешенную арку зала.

В партере всё было готово. Зрители могли занимать свои места.

Я одернула полы своего уютного бежевого кардигана, убедилась в зеркале над раковиной, что выгляжу в меру уставшей, но сохраняющей нордическое достоинство женщиной, и пошла открывать входную дверь. Звонок не заставил себя ждать. Пунктуальность васюковской "Нейросети" всегда заслуживала отдельной премии от министерства связи.

На лестничной клетке стояли сестры Бородкины. Клавдия и Зинаида, облаченные в парадные цветастые кофты из люрекса, напоминали двух тяжелых боевых дронов, прибывших на точку сбора информации. Их одинаковые баклажановые макушки, завитые мелким бесом, синхронно качнулись в знак приветствия.

- Аллочка, девонька наша, - трагическим, бархатным шепотом начала Зинаида, переступая порог и протягивая мне целлофановый пакет с тульскими пряниками. - Мы как на почте дела закончили, так сразу к тебе бегом. Беда-то какая в доме, Господи Иисусе...

- Проходите, тетя Зина, тетя Клава, - я изобразила кроткую, всепонимающую улыбку и плавным жестом пригласила их на кухню. - Я как раз наливочку достала. Для снятия стресса. Нам всем сейчас нужно успокоить нервы.

Сестры шагнули в узкий коридор и мгновенно включили режим сканирования. Их глаза, визуально увеличенные толстыми стеклами советских очков, заработали как тепловизоры. Сначала они зафиксировали красную изоленту на полу. Зинаида удивленно приподняла нарисованную косметическим карандашом бровь, но промолчала, мысленно сделав пометку в своей бездонной базе данных. Затем их взгляды скользнули дальше, за границу, на вражескую территорию зала.

Там, ровно возле подлокотника идеально застеленного дивана, возвышался он. Зимний рыболовный ящик Игоря из ударопрочного пластика марки "А-Элита". Только теперь он сиял невыносимым глянцем трех слоев финского яхтного лака и был щедро усыпан нежными, акварельно-розовыми французскими пионами. На фоне суровых серых обоев и спартанского мужского быта этот гламурный куб выглядел как громкий манифест эстетического безумия. Клавдия тихонько охнула, прижала пухлую руку к груди и быстро перекрестилась.

А на самом диване, намертво вцепившись обеими руками в черный пульт от телевизора, лежал Игорек.

Он проспал весь день после ночной смены и проснулся минут двадцать назад. Я слышала, как он кряхтел, почесывая живот под растянутой серой футболкой, и мысленно собирался совершить марш-бросок в транзитную зону, чтобы утолить жажду. Но звонок в дверь застал его врасплох.

Теперь мой пока еще законный супруг оказался в идеальной, безвыходной тактической ловушке. Чтобы выйти из квартиры, ему нужно было обуться прямо на глазах у главных сплетниц района. Чтобы пойти в туалет или налить воды - ему пришлось бы пересечь красную линию и пройти сквозь строй их жалостливых взглядов в своих обвисших на коленях трениках. Сбежать через балкон второго этажа означало публично признать полное и безоговорочное поражение.

Поэтому муж-монолит выбрал тактику страуса. Он застыл на диване, уставившись в беззвучно работающий телевизор, всем своим мощным телом транслируя отчаянный посыл: "Я вас не вижу, вы меня не видите, я просто крупный, нелепый элемент ламината".

Но Бородкиных такие мелочи никогда не останавливали. Если Нейросеть видела цель, она шла к ней напролом.

Я усадила сестер на заботливо подготовленные стулья. Театральный свет падал безупречно - мы из ярко освещенной кухни прекрасно видели полумрак зала и напряженную, окаменевшую позу старшего скотника, в то время как сами оставались для него расплывчатыми силуэтами.

Я аккуратно плеснула густой рубиновой жидкости в хрустальные рюмки.

- Ну, давайте за здоровье, - тихо, но веско сказала я, присаживаясь напротив них. - Оно нам всем сейчас ох как нужно. Особенно некоторым.

Зинаида залпом опрокинула наливку, шумно выдохнула, промокнула губы бумажной салфеткой и пошла в лобовую атаку. Ее голос был поставлен так профессионально, чтобы его гарантированно слышали даже глухие мыши в подвале нашей панельки, не говоря уже о человеке в пяти метрах от нее.

- Ох, Аллочка... - запричитала она, сверля взглядом застывший профиль Игоря. - Смотрю я на него, и сердце кровью обливается. С виду-то - ну чистый медведь! Плечи во! Кулачищи пудовые! Трактор одним махом заводит. А внутри, оказывается... труха. Заглох моторчик на самом интересном месте. И в сорок два года-то! Какая невосполнимая трагедия для мужика! Хуже, чем ногу потерять, прости Господи!

В зале раздался отчетливый, жалобный скрип. Это Игорек вздрогнул, и старые пружины дивана выдали его с головой. Его массивная шея над воротом серой футболки начала медленно, но верно наливаться дурной, пятнистой багровой краской.

Я опустила глаза на скатерть и тяжело, с мхатовским надрывом вздохнула, подыгрывая аудитории.

- Беречь их надо, тетя Зина. Хрупкие они создания, мужчины наши. Всё от стресса. Коровник новый в "АгроХолдинге" построили, удои повышать надо, начальство требует показателей... Вот организм и дал критический сбой. Экология опять же. Возраст берет свое.

- Какая экология, Аля?! - возмущенно вступила в игру Клавдия, бывшая главная медсестра местной амбулатории. О, она просто обожала ставить медицинские диагнозы в полевых условиях. Ее голос звенел от профессионального негодования и выпитой вишневки. - Простата, девочки, это второе сердце мужика! А если первое бьется, а второе в кому впало - тут экологией не прикроешься! Это кровоток тазовый нарушен! Сосуды забились!

Из-за арки донесся сухой, пластиковый хруст. Игорек с такой силой сжал пульт от телевизора, что китайская пластмасса едва не лопнула в его мозолистых руках. Он не смел повернуться. Он лежал ровно, как покойник на опознании, но по частому, сиплому подъему его грудной клетки было ясно: пациент жив и всё прекрасно слышит.

- И я тебе как медик с тридцатилетним стажем скажу, Аллочка, - продолжала вещать Клавдия, пододвигаясь ближе к краю табуретки, чтобы лучше видеть "больного". - Какая же беспросветная дура эта Ленка-Кикимора! Разве ж барсучий жир мертвую плоть поднимет?! Жиром радикулит греют, кашель лечат, а тут микроциркуляцию спасать надо! Это же надо додуматься - вонючим салом такое тонкое, деликатное место натирать! Тут уколы нужны дорогие, массаж простаты профессиональный, аппаратный! А не голая баба в резиновых сапогах верхом! Она ж ему последнее мужское здоровье там отдавила своими пудовыми окороками! Окончательно инвалидом парня сделает!

Если бы слова могли оставлять физические ожоги третьей степени, мой бывший муж сейчас превратился бы в дымящуюся горстку пепла. Прямо на своем арктическом дубе.

- Да у нас в Васюково такое сплошь и рядом, - авторитетно подхватила Зинаида, подцепляя песочное печенье. - Вспомните Пашку-агронома в девяносто пятом! Тоже вот так завял мужик в самом соку. Так он хоть с горя пить начал, буянил. А наш-то Игорюша не пьет, он всё в себе держит. Молча страдает. Пошел по знахаркам да по дояркам побираться, лишь бы перед врачами в райцентре штаны не снимать. Гордость мужская, будь она неладна!

Спина Игоря напряглась так, что сквозь тонкую ткань застиранной футболки рельефно проступили бугры мышц. Из зала донеслось тяжелое, почти медвежье сопение загнанного зверя. Он медленно, с колоссальным усилием воли подогнул под себя ноги, словно пытаясь физически съежиться, спрятаться от этих хирургических словесных препарирований. Но спасения не было. Тонкие стены советской панельной двухэтажки превратили нашу квартиру в идеальную акустическую камеру пыток.

Мой внутренний бухгалтер с холодным удовлетворением отмечал, как стремительно, прямо на глазах, обнуляется баланс мужского эго старшего скотника. Каждое слово сестер Бородкиных было длинным, ржавым гвоздем, забиваемым в крышку гроба его незыблемого альфа-статуса. Попытайся он сейчас вскочить с дивана и заорать "Вы всё врете, я гигант, я нормальный мужик!" - это лишь подтвердило бы тот факт, что он подслушивает бабские сплетни и жалко оправдывается. Поэтому железобетонному монолиту оставалось только лежать, глотать унижение и впитывать свою новую, кастрированную социальную роль в деревне.

- А ведь импланты сейчас ставят, - задумчиво протянула Зинаида, глядя на пустую рюмку. - Я в передаче по телевизору видела. Прямо вживляют помпу какую-то силиконовую, кнопочку нажимаешь - и мужик снова как молодой. Дорого, правда, страсть как. Машину продать придется. Игорюша-то у нас, небось, на зарплату механика такую роскошь не потянет. Так и будет теперь... с барсуками маяться. Искренне жаль человека. Был мужик - и весь вышел.

- Вы кушайте, кушайте пряники, - мягко сказала я, спасая ситуацию, пока у моего бывшего мужа не случился реальный, полномасштабный инсульт на фоне краха самооценки. - Не будем о грустном. Развелись мы, суд нас скоро разведет официально, и слава богу. Пусть теперь Ленка ему помпы ставит и жир топит. У нас с Феней свои заботы.