- -
- 100%
- +
Я медленно моргнула. Мой внутренний антикризисный менеджер пытался переварить этот акт инфраструктурного терроризма. Игорь искренне верил, что нащупал мою ахиллесову пяту. В его патриархальной прошивке женщина без доступа к плите и продуктам автоматически теряла свою базовую функцию, превращаясь в беспомощную единицу. Мой муж, которого сегодня утром морально размазала и выставила за дверь даже абсолютно неприхотливая голая доярка, решил отыграться на единственном предмете, который не мог дать ему сдачи. На бытовой технике.
Дверь детской тихонько скрипнула. В коридор, шаркая босыми пятками по ламинату, вышла наша пятилетняя дочь. На Фене была ее домашняя футболка и штанишки с квадратными единорогами. Ребенок потирал глаза - после долгого дня в садике она всегда требовала свой законный вечерний персиковый йогурт, прежде чем сесть за раскраски.
Феня остановилась. Ее взгляд сфокусировался на белом пластике, изуродованном ржавым металлом. Девочка подошла ближе и потрогала холодный замок маленьким пальчиком. Дети обладают потрясающей способностью вскрывать абсурд взрослых поступков одним невинным взглядом. Затем дочь перевела глаза на отца, который тут же попытался придать лицу выражение сурового, но справедливого патриарха, принимающего непопулярные, но важные государственные решения.
- Мама, - звонким, как хрустальный колокольчик, голосом спросила моя дочь в звенящей тишине кухни. - А сосиски теперь в тюрьме?
Я с силой прикусила внутреннюю сторону щеки, чтобы не рассмеяться в голос. Мой внутренний бухгалтер мысленно выписал Фене премию в размере годового бюджета.
- Похоже на то, милая, - абсолютно ровно ответила я, стягивая с плеч плащ и вешая его на крючок в прихожей.
- А за что их посадили? - Феня сделала шаг к красной изоленте, но благоразумно не стала пересекать границу. Она скрестила ручки на груди. - Они плохо себя вели? Или папа просто жадный?
Железобетонный монолит дал ощутимую трещину. Игорек мгновенно побагровел, сливаясь цветом со вчерашним борщом. Одно дело - мстить ненавистной жене, которая пилила его за барсучий жир и клеила цветочки на рыбацкие удочки. И совсем другое - объяснять концепцию строгого режима для вареных колбасных изделий собственному ребенку.
- Феня, это... это временные экономические меры! - сбивчиво начал вещать старший скотник, нервно теребя край серой футболки и пытаясь подобрать слова. - Мама сама виновата! Она... она ящик мой зимний испортила! И трубы откручивать заставляет!
- Тетя Света в магазине говорила, что жадность - это первый признак того, что у мужика дела совсем плохи, - меланхолично резюмировала Феня, цитируя продавщицу из сельпо с точностью хорошего диктофона. - Мам, я тогда просто печенье буду. Без йогурта. Тюремную еду кушать вредно, от нее живот болит.
Поняв, что он с треском проигрывает интеллектуальную дуэль даже дошкольнице, Игорь решил пойти ва-банк. Включился режим максимальной, токсичной мужской мелочности. Он вскочил с дивана, тяжело ступая, подошел к границе и достал из кармана связку ключей. С нарочито громким, театральным лязгом он вставил ключ и открыл свой амбарный замок. Скинул тяжелую цепь, едва не разбив стекло духового шкафа рядом. Распахнул дверцу холодильника.
Мой взгляд упал на освещенные полки. Там сиротливо ютились детские творожки, пакет фермерского молока, десяток яиц и та самая вожделенная мною «Докторская». Но Игорек потянулся не за ними. Он жадно схватил батон дорогой сырокопченой колбасы, которую я лично купила на рынке два дня назад.
Захлопнул дверцу. Снова обмотал холодильник цепью. Злобно щелкнул замком, пряча ключи обратно в карман треников.
Вернувшись на свою суверенную половину, он демонстративно уселся за журнальный столик. Достал откуда-то из-под дивана складной охотничий нож и начал кромсать мою сырокопченую колбасу огромными, неровными кусками. Он жевал громко, смачно, с первобытным вызовом глядя мне прямо в глаза. В каждом движении его челюстей читался примитивный манифест: «Смотри, кто здесь хозяин. Я контролирую ресурсы, я контролирую калории, а значит, я контролирую тебя». Густой запах копченого мяса и специй поплыл по квартире, смешиваясь с запахом солидола.
Я молча сделала Фене сладкий чай в ее любимой кружке с котятами, выдала пачку овсяного печенья из навесного шкафчика и свежий банан, который благоразумно хранился в вазе на столе. Отправила ребенка обратно в детскую, плотно прикрыв дверь, чтобы она не видела и не слышала того, что неизбежно должно было произойти дальше.
А затем я посмотрела на свои руки. На свои ухоженные ногти с идеальным французским маникюром. Я перевела взгляд на стеклянные баночки со специями, которые так старательно обклеивала тончайшими бумажными пионами. На вышитые крестиком льняные полотенца. На чистую стеклокерамическую плиту.
Внутри меня что-то тихо, но очень отчетливо щелкнуло. Оборвалась последняя, самая тонкая ниточка терпения.
Ирония кончилась. Дипломатия сдохла. Сарказм полностью исчерпал свой дневной лимит.
Я всю жизнь пыталась сглаживать острые углы. Я варила ему наваристые супы на мозговой косточке, стирала его пропахшие навозом рабочие вещи, улыбалась его нелепым шуткам и клеила красивые салфетки на старую, разваливающуюся мебель, чтобы создать иллюзию крепкого домашнего уюта. Я прощала ему невнимание, списывая это на тяжелые смены в коровнике и усталость. Но когда взрослый, сорокадвухлетний мужик объявляет продуктовую войну пятилетнему ребенку только из-за того, что его турнули с дерматиновой кушетки... Это уже не кризис седьмого года брака. Это диагноз, абсолютно несовместимый с моим дальнейшим присутствием на одной территории с этим человеком.
Мой бывший муж не был грозным тираном или суровым хозяином тайги, каким пытался казаться. Он был просто мелким, закомплексованным пакостником. И прямо сейчас этот пакостник дожёвывал мою сырокопченую колбасу.
Нельзя приклеить изящную декупажную салфетку на ржавый амбарный замок. Дорогой финский акриловый лак Tikkurila не берет чугунный идиотизм. Прованс бессилен против цепи от мотоблока. Чтобы бороться с тяжелой сельской металлургией, нужны методы из той же весовой категории. Грубые, физические и абсолютно беспощадные.
Я абсолютно молча подошла к нижнему шкафчику под раковиной. Открыла дверцу. Достала оттуда плотные, ярко-желтые резиновые хозяйственные перчатки. Те самые, с удлиненными манжетами, в которых я обычно отмывала духовку от застарелого нагара перед праздниками. Я методично, палец за пальцем, натянула их на руки, надежно защищая свой идеальный маникюр от грядущих масштабных разрушений.
- Ты чего это удумала? - Игорек перестал жевать. В его сиплом голосе промелькнула легкая, едва уловимая паника человека, который внезапно осознал, что скрипт пошел не по плану. Жена не плакала. Жена не просила пощады, умоляя выдать ей кусочек сыра. Жена надевала резиновую броню.
- Перехожу к демонтажу иллюзий, сосед, - мертвым, лишенным любых эмоций голосом произнесла я, глядя сквозь него.
Не сказав больше ни слова, я развернулась на пятках и вышла из нашей квартиры на слабо освещенную лестничную клетку. Сухо щелкнула собачка замка.
Мой путь лежал на первый этаж, к обшарпанной дерматиновой двери дяди Миши - нашего местного пенсионера-барахольщика, который бережно хранил на своем застекленном балконе инструменты еще с советских времен. В моей гудящей голове билась только одна, кристально четкая и острая, как бритва, мысль.
Если этот монолитный придурок думает, что запер мою гордость в старом «Атланте» вместе с моей докторской колбасой, он катастрофически просчитался. Пришло время пилить. И мне срочно нужна была самая острая ножовка по металлу в этом чертовом Васюково.
Глава 12. Человек с запахом сандала и ножовка
Вжик-скрежет. Вжик-скрежет.
Тупая советская ножовка по металлу с омерзительным, зубодробительным визгом вязла в ржавом звене толстой цепи.
Моя правая рука, затянутая в плотную желтую резиновую перчатку с удлиненным манжетом, двигалась чисто механически. Вниз-вверх. Вниз-вверх. На белый, ни в чем не повинный линолеум сыпалась мелкая, колючая металлическая стружка.
Я даже не сняла свой любимый бежевый плащ. Я просто распахнула его, чтобы было удобнее дышать, и теперь его полы комично развевались в такт моим судорожным фрикциям с пилой. Входную дверь я тоже оставила приоткрытой - сил возиться с замком после визита к соседу за инструментом у меня просто не осталось.
Со лба прямо в глаз скатилась едкая капля пота. Я машинально смахнула ее тыльной стороной ладони и только потом поняла, что размазала по лицу густой, черный солидол с перчатки. Теперь я выглядела не как главный бухгалтер сельсовета, а как чумазый механик тракторной бригады в разгар посевной.
- Пилите, Алевтина, пилите, - донесся из-за красной демаркационной линии вальяжный, сытый голос. - Там сталь каленая, еще дедом моим проверенная. Только смотри, французский маникюр свой не обломай, а то Бородкины засмеют.
Я на секунду остановилась, тяжело дыша, и бросила взгляд в полумрак зала. Игорек лежал на диване. Он откусил огромный кусок от моей сырокопченой колбасы, демонстративно, с чавканьем прожевал и запил это великолепие пивом из жестяной банки. Его вытянутые на коленях серые треники пузырились, как паруса надежды на мужское доминирование.
Вжик-скрежет.
Я снова налегла на ножовку. В глазах стояли горячие, злые слезы. Я не плакала, когда узнала об измене. Я не плакала, когда делила квартиру изолентой. Я не проронила ни слезинки, когда он выкрутил трубы под раковиной.
Но сейчас, стоя перед собственным холодильником «Атлант», обмотанным цепью от мотоблока, я находилась на грани самого настоящего, концентрированного нервного срыва. Это было абсолютно унизительное бессилие нормального человека перед непробиваемым, чугунным сельским идиотизмом. Мой муж решил победить меня измором и контролем над калориями, и эта ржавая железяка была памятником его мелочности.
Я давила на полотно ножовки всем весом. Металл скрипел, но не сдавался.
Тук-тук.
Два коротких, уверенных удара костяшками пальцев по косяку приоткрытой входной двери прозвучали не громко, но заставили меня вздрогнуть. Игорек на диване тоже перестал жевать.
- Открыто, - сипло крикнул мой пока еще законный супруг, явно ожидая увидеть своего собутыльника Бобра. - Заходи, Андрюха, у нас тут шоу лесорубов!
Но в коридор шагнул не Бобр.
Пространство нашей тесной, пропахшей чесночным борщом, солидолом и скандалами прихожей внезапно заполнилось запахом дорогого сандала. Чистым, древесным, спокойным ароматом, который казался здесь абсолютно инопланетным.
Я обернулась, все еще сжимая в желтой резиновой руке ножовку.
На пороге стоял Антон Фадеев. Султан. Мой бывший одноклассник, который пятнадцать лет назад уехал в Турцию и теперь вернулся продавать дом покойной матери. На нем была безупречная, чуть помятая льняная рубашка оливкового цвета и темные брюки. В декорациях нашей типовой васюковской двушки, перегороженной красной изолентой, он смотрелся как астронавт, случайно вышедший в открытый космос посреди картофельного поля.
- Добрый вечер, - спокойным, глубоким голосом произнес Антон.
Он скользнул взглядом по мне - по распахнутому плащу, боевым желтым перчаткам, перемазанному солидолом лицу и зажатой пиле. В его глазах не мелькнуло ни насмешки, ни брезгливости. Он просто зафиксировал факт. Затем он перевел взгляд на диван, поверх красной линии.
- Игорь. Я до тебя дозвониться не могу второй день. Зашел забрать деньги за те детали для лодочного мотора. Мы договаривались на среду.
Диванный полководец сломался за секунду. Вся та вальяжность, с которой Игорек только что издевался надо мной, испарилась, как утренняя роса. Одно дело - самоутверждаться за счет уставшей жены с пилой. И совершенно другое - сидеть в застиранных трениках с куском надкусанной колбасы перед по-настоящему статусным, спокойным мужиком, которому ты должен денег.
Игорек суетливо подобрал ноги, уронил колбасу на журнальный столик, попытался вскочить, но запутался в пледе.
- Тоха... Здорово, - пробормотал он, краснея гуще борща. - Да я это... замотался на смене. Телята болеют. Деньги есть, конечно, сейчас, я в куртке посмотрю...
Антон его уже не слушал.
Он сделал шаг вперед. Абсолютно спокойно, даже не глянув под ноги, он перешагнул священную красную демаркационную линию из изоленты, полностью игнорируя границы нашего сумасшедшего дома. Подошел ко мне вплотную.
Я замерла, дыша через раз. От него действительно невероятно вкусно пахло свежестью и сандаловым деревом.
- Дай сюда, - тихо сказал он.
Его большие, уверенные руки мягко, но без вариантов на сопротивление забрали у меня советскую ножовку по металлу. Я безвольно опустила руки в желтой резине по швам, чувствуя себя нашкодившим подростком.
Антон не стал пилить цепь. Человек, который занимается реставрацией старой мебели и работает руками, мыслит совершенно иными категориями. Он прищурился, оценивая конструкцию амбарного замка, который Игорек прикрутил к дверце холодильника на саморезы по металлу.
- Грубая работа, - констатировал Султан.
Он вставил толстое полотно ножовки между эмалью холодильника и кустарной петлей замка. Использовал пилу как обычный рычаг. Короткий, мощный, профессиональный физический рывок.
Хрясь!
Дешевые китайские саморезы, не выдержав давления на излом, с противным хрустом вырвались из тонкого пластика и металла дверцы. Тяжелая, заляпанная машинным маслом цепь вместе с амбарным замком с оглушительным грохотом рухнула на кухонный кафель, едва не отбив мне пальцы на ногах.
Продовольственная блокада была прорвана ровно за восемь секунд. Без истерик. Без криков. Без лекций о том, кто в доме хозяин.
В зале повисла мертвая, звенящая тишина. Игорек так и застыл у своего дивана с открытым ртом. Его великий план по усмирению строптивой жены был только что играючи, между делом, помножен на ноль зашедшим за долгом одноклассником. Игорек не посмел издать ни звука.
Я ждала, что сейчас Антон повернется ко мне. Ждала этого классического мужского взгляда сверху вниз, снисходительной улыбки спасителя или дежурного вопроса из серии «У вас тут все в порядке?». Я уже приготовилась оправдываться за свой внешний вид и за этот цирк с изолентой.
Но Антон бросил ножовку на подоконник и отвернулся от холодильника.
Он вообще не смотрел на Игоря. Он не обращал внимания на красную ленту на полу. Его взгляд медленно, цепко, с профессиональным интересом сканировал мою суверенную территорию.
Он рассматривал мои кухонные шкафчики. Вглядывался в стеклянные баночки со специями на полке. Изучал отреставрированный деревянный хлебник. Все те вещи, которые я годами, маниакально, слой за слоем покрывала декупажными салфетками с французским провансом и заливала акриловым лаком. Всю ту искусственную, нарисованную красоту, за которой я прятала убогость нашего быта.
Затем Антон повернулся ко мне. В его светлых, чуть уставших глазах не было ни капли насмешки или жалости.
- У тебя невероятное чувство композиции, - абсолютно серьезно, почти задумчиво произнес он, глядя мне прямо в перемазанное солидолом лицо. - Но зачем ты прячешь такую хорошую основу под дешевым лаком?
Мой внутренний бухгалтер поперхнулся и сбился со счета.
Мысль ударила в голову как электрический разряд. Я смотрела в его глаза и с пугающей, кристальной ясностью понимала: он говорит не о кухонных фасадах. Он говорит не о баночках.
Он сходу, за две минуты, прочитал всю суть моей десятилетней жизни с Игорем. И задал единственный правильный вопрос.
Глава 13. Запах сандала на руинах кухни
- Зачем ты прячешь такую хорошую основу под дешевым лаком? - спросил Султан.
Мой внутренний бухгалтер, привыкший виртуозно сводить сложные балансы нашего сельского бюджета, мгновенно выдал критическую ошибку системы. Я ждала чего угодно. Неловкого покашливания. Дежурного вопроса «Аля, у вас тут все нормально?». Снисходительной мужской усмешки при виде бабы, которая в желтых резиновых перчатках до локтей и распахнутом бежевом плаще пытается перепилить ржавую цепь на холодильнике «Атлант». В конце концов, у меня на лбу и щеке красовалась жирная полоса черного солидола, которую я размазала пять минут назад. Наверняка я сейчас выглядела как механик тракторной бригады в период тяжелой посевной.
Но Антон Фадеев смотрел не на мой солидол. Он смотрел сквозь него. Прямо в суть.
Я перевела взгляд на свои кухонные шкафчики, щедро обклеенные французскими пионами, потом на тяжелую цепь, валяющуюся у моих ног вперемешку с вырванными с мясом китайскими саморезами. Ответить мне было абсолютно нечего. Потому что в этот самый момент, под его спокойным, внимательным взглядом до меня дошло: последние десять лет я только и делала, что маниакально покрывала дешевым лаком абсолютную, беспросветную труху.
Антон не стал дожидаться моих философских излияний. Он не принимал позу спасителя отечества, не выпячивал грудь, как это обожал делать Игорек, когда раз в полгода снисходил до починки сливного бачка. Фадеев просто положил тупую советскую ножовку на подоконник. Затем он абсолютно по-хозяйски открыл дверцу узкого пенала в углу кухни, достал оттуда пластиковый совок и щетку.
- Отойди на шаг, Аля, - его голос звучал ровно и глубоко. - Наступишь на металлическую стружку, испортишь обувь.
Я послушно сделала шаг назад, прижимая к груди бумажный пакет со свежей чиабаттой, из-за которой, собственно, и началась эта битва за рефрижератор.
Мой пока еще законный муж на своей суверенной территории продолжал пребывать в коме. Игорек сидел на идеально застеленном диване, замотавшись в плед поверх своих вытянутых серых треников. Кусок моей сырокопченой колбасы сиротливо застыл в его руке. Великий стратег, диванный полководец, решивший взять непокорную жену измором и контролем над калориями, просто не мог обработать новую вводную. В его примитивную картину мира не укладывалось, что можно решить проблему без мата, дикого крика и трех дней моральной подготовки.
Антон аккуратно смел мелкие, колючие металлические опилки в совок. Выбросил их в мусорное ведро под раковиной. Открыл кран - спасибо нашему электрику Стасу за тайную гофру - и тщательно вымыл руки с мылом.
- У тебя найдется турка и нормальный кофе? - спросил Антон, насухо вытирая руки бумажным полотенцем. - Мне кажется, нам обоим сейчас не помешает доза кофеина.
- Да, - мой голос прозвучал немного хрипло. Я стянула с рук ярко-желтую резиновую броню, бросила перчатки на край мойки и полезла в навесной шкафчик.
Достав медную турку, я выставила на столешницу несколько своих декупажных стеклянных баночек со специями. Антон подошел ближе. От него пахло сандалом. Это был не резкий, сшибающий с ног аромат дешевого лосьона «Океанский бриз», которым Игорек пытался замаскировать запах барсучьего жира. Это был тонкий, древесный, абсолютно чистый запах взрослого, уверенного в себе мужчины. Запах человека, который носит помятую оливковую льняную рубашку так, словно это смокинг на красной ковровой дорожке в Каннах.
Антон сам взял баночки. Он открыл одну, принюхался.
- Кардамон. Отлично. Корица тоже есть?
- В банке с лавандовым узором, - тихо ответила я, глядя на его руки.
Он начал варить кофе прямо на моей стеклокерамической плите, которая все еще была покрыта желтыми, запекшимися разводами от утреннего борща Игоря. Я прислонилась спиной к дверце освобожденного холодильника и просто наблюдала. У него были красивые, сильные кисти с короткими ногтями. На подушечках пальцев виднелись крошечные, едва заметные царапины - следы работы с настоящим деревом. Он занимался реставрацией мебели профессионально, сдирая старую краску, чтобы дать вещи новую жизнь. Я же занималась тем, что клеила веселенькие картинки на прессованные опилки, надеясь, что никто не заметит гнили внутри. Какая убийственная, беспощадная метафора.
Густой, терпкий аромат свежесваренной арабики со специями ударил в воздух. Он поплыл по кухне упругой волной, сталкиваясь с запахами машинного масла от цепи и въевшегося чеснока с вражеской половины. Сандал и кардамон уверенно, как профессиональные захватчики, начали вытеснять из моей квартиры амбре безысходности и суровой сельской тоски.
Именно этот запах, видимо, сработал как нашатырный спирт для старшего скотника.
Игорек громко моргнул. Уронил недоеденную колбасу прямо на журнальный столик. Его лицо, до этого бледное от шока, начало стремительно наливаться дурной, багровой краской. Васюковский альфа-самец осознал масштаб катастрофы: на его территории (ну ладно, в транзитной зоне, но все же!), на глазах у его жены, другой мужчина не просто уничтожил его охранную систему, но и по-хозяйски распоряжается бакалеей.
- Эй! - хрипло рявкнул Игорек, сбрасывая плед и вскакивая с дивана.
Он подлетел к границе, но красную изоленту переступить не решился. Одно дело - гонять по квартире уставшую бухгалтершу, и совершенно другое - качать права перед спокойным, широкоплечим Фадеевым, который даже не смотрел в его сторону.
- Ты че творишь, Тоха?! - голос мужа сорвался на визгливые, поросячьи ноты. - Ты зачем мне имущество портишь?! Ты знаешь, сколько этот замок на строительном рынке стоил?! Это вандализм! Мой холодильник! Я на него свои кровные отпускные потратил! Вызываю полицию! Статья за умышленную порчу!
Я внутренне сжалась, ожидая классической мужской разборки. Схватывания за грудки, криков «пойдем выйдем», взаимных оскорблений с переходом на личности. В нашем Васюково конфликты из-за баб или имущества всегда решались громко, с привлечением соседей, битьем посуды и последующим распитием мировой водки. Феня спала в детской за плотно закрытой дверью, но от таких криков ребенок мог легко проснуться.
Но Антон снял турку с конфорки, даже не вздрогнув от воплей.
- Чашки где? - невозмутимо спросил он у меня.
Я машинально указала на сушилку. Он достал две белые фарфоровые кружки и аккуратно разлил дымящийся, темный напиток. Только после этого он повернулся к Игорю. Фадеев не стал повышать голос. Он смотрел на багрового, трясущегося скотника с тем же выражением, с каким опытный ветеринар смотрит на запутавшуюся в заборе истеричную овцу - без злости, исключительно с констатацией печального факта.
Антон сделал три неспешных шага к демаркационной линии. Игорек инстинктивно отшатнулся назад, споткнувшись босыми пятками о край ковра.
- Твой амбарный замок стоит на рынке от силы рублей пятьсот, Игорь, - ровным, абсолютно ледяным тоном произнес Антон, глядя сверху вниз на хозяина зала. - Вычтешь эту колоссальную сумму из того долга за лодочный мотор, за которым я, собственно, и пришел. Остальные деньги жду на свою карту. Сегодня до вечера.
Антон выдержал идеальную паузу, позволяя финансовой информации усвоиться в чугунной голове.
- И выпей успокоительное. Тебе сейчас нельзя нервничать, сосуды не выдержат.
Султан развернулся, подошел ко мне и протянул чашку с кофе. Его пальцы на долю секунды коснулись моих, и я почувствовала, какие они горячие и уверенные.
- Хорошего вечера, Алла, - он улыбнулся. Нормальной, человеческой улыбкой, без капли снисхождения или наигранного сочувствия. - Подумай над тем, что я сказал про лак.
Он неспешно направился в коридор. Обогнул застывшего столбом Игоря, открыл входную дверь и вышел на лестничную клетку. Сухой щелчок дверного замка прозвучал в тишине нашей двушки как финальный удар гонга в безнадежно проигранном матче.
Игорек остался стоять на своем арктическом дубе тридцать третьего класса. Его широкая грудь тяжело вздымалась. Полководец был разбит. Уничтожен. Смят в лепешку. Его не просто победили - его вообще не восприняли всерьез. Его истерику банально вычли из его же собственного долга и оставили вариться в собственном яду на своей половине.
И естественно, весь этот скопившийся яд немедленно выплеснулся на единственную доступную мишень.
- Ах ты ж дрянь! - взревел муж, яростно брызгая слюной через красную изоленту. - Любовников в дом водишь?! Прямо при живом муже кофе им навариваешь?! Я так и знал, что ты...
Он осекся, поймав мой взгляд.
Я не кричала в ответ. Я не кидалась в него пакетом с чиабаттой. Я не оправдывалась, доказывая, что Антон зашел исключительно по делу.
Я стояла возле раскуроченного холодильника, обезображенная черным солидолом на лице, в дурацком бежевом плаще. Я поднесла белую фарфоровую чашку к губам и сделала маленький, осторожный глоток. Кофе был идеальным. Обжигающим, с легкой горчинкой кардамона и сладковатой нотой корицы. Он прокатился по пищеводу, смывая тот колючий ком нервного напряжения, который стоял у меня в горле последние несколько суток.
Я смотрела на Игоря сквозь легкий пар, поднимающийся от чашки. И вдруг поняла, что Фадеев был абсолютно, кристально прав. Во всем.