- -
- 100%
- +
Он никуда не прорывался. Он мягко и с максимальным комфортом катился по гладкому, безопасному городскому асфальту на другом конце Углекаменска, пока его система климат-контроля исправно фильтровала воздух под звуки легкого джаза.
Слава, продолжая гладить внуков по спинам, поднял глаза на меня.
- Марисса, - в его тоне зазвучали нотки глубокого, бережного сочувствия. Он протянул руку, собираясь коснуться моего плеча. - Твоя рука... Господи, что вам пришлось пережить из-за этих проклятых пожарных, которые не смогли вовремя локализовать огонь.
Я не сказала ни слова. Я просто сделала короткий, медленный шаг назад, уходя из-под его ладони. Мое лицо, покрытое слоем въевшейся сажи, оставалось абсолютно неподвижным. Я не собиралась бить его по щекам, бросаться на него с кулаками или громко кричать обвинения. За долгие годы брака я слишком хорошо усвоила, как виртуозно он умеет использовать любые мои сильные эмоции против меня же самой, списывая их на возрастные истерики.
Я просто перевела взгляд за его плечо. Туда, к деревянной шведской стенке, где на казенном мате сидела Алла со своим сыном Яном.
Слава - умный человек. У него животный, первобытный нюх на малейшую опасность. Он мгновенно проследил за направлением моего взгляда, понял, где в его крепкой броне зияет гигантская брешь, и попытался сыграть на опережение, на ходу перекрывая этот пробел в своей легенде.
- Вырвавшись из того огненного ада на просеке, я выскочил на объездную трассу, - заговорил он чуть быстрее, обращаясь больше к Снежанне, но напряженно, не мигая глядя на меня. - А там, в самом дыму, стояла эта бедная женщина. Наша бухгалтерша с завода, Алла. Стояла на обочине со своим мальчиком, представляешь? У ребенка тяжелейшая астма, он синел прямо на глазах, задыхался от гари. Машину они поймать не могли, все неслись мимо в слепой панике. Я просто не мог проехать мимо и бросить их умирать на дороге. Закинул их в салон и помчался сюда, к врачам.
Снежанна умиленно и сочувствующе шмыгнула носом, с обожанием глядя на отца-спасителя.
А я продолжала методично, холодно, как патологоанатом, препарировать его слова. Мой взгляд медленно скользил по фигуре Аллы, которая сейчас нервно теребила край своего кардигана, глядя на нас испуганными, бегающими глазами.
Факт первый. На Алле был надет светлый, бежевый вязаный кардиган. Он был абсолютно, безупречно чистым. На мягкой шерсти не было ни единого пятнышка сажи, ни одной зацепки от бега по лесу. Ее волосы были аккуратно собраны заколкой, а лицо не носило следов паники и липкой копоти. Так не выглядят люди, которые задыхались в дыму на обочине трассы, спасаясь от верхового лесного пожара. Так выглядят люди, которые спокойно, без спешки вышли из чистой городской квартиры и сели в чистую машину.
Факт второй. Я опустила глаза ниже, к ногам Аллы и сидящего рядом с ней щуплого мальчика с ингалятором в руках. На деревянном полу спортзала не было полиэтиленовых пакетов-маек или наспех схваченных в охапку случайных вещей, с которыми люди обычно выбегают из горящих домов. Там стояли две большие, объемные дорожные сумки из хорошей непромокаемой ткани. Они были застегнуты на все молнии, их бока туго выпирали от аккуратно сложенной одежды.
Никто, спасаясь от стихии на трассе, не стоит на обочине с тяжелым, плотно упакованным багажом.
Факт третий. Рядом с сумками лежала стопка жестких пластиковых папок-скоросшивателей. Тех самых, в которых обычно бережно хранят свидетельства о рождении, дипломы, медицинские карты и документы на недвижимость. Человек, бегущий от стены огня, хватает паспорт из тумбочки и сует его в карман куртки. Никто не берет с собой идеально отсортированный домашний архив, если у него нет в запасе минимум часа на спокойные, планомерные сборы.
Факт четвертый. Финальный, безжалостный гвоздь в крышку гроба моего тридцатилетнего брака.
Справа от Аллы, наполовину прикрытая ветровкой мальчика, стояла большая, комфортная пластиковая переноска синего цвета. Сквозь металлическую решетку дверцы на меня недовольно, настороженно щурился крупный, упитанный породистый кот британской породы.
Мое сердце на секунду пропустило удар, а затем забилось ровно, тяжело и размеренно. Все мои многолетние страхи, иллюзии и попытки оправдать мужа не просто сгорели - они превратились в холодный, серый пепел, который ветер уносит навсегда.
Это была не просто случайная интрижка, которую можно было бы попытаться простить, сославшись на мужской кризис среднего возраста или минутную слабость. Мой муж не оступился. Он всё хладнокровно просчитал.
Когда на наш город пошел огненный шторм, когда ветер погнал раскаленный ядовитый газ на дачный поселок, где находились его законная жена, его взрослая дочь и двое его маленьких внуков, Слава взвесил наши жизни на невидимых весах. Он позвонил Снежанне, приказал нам запереться в доме и покорно ждать его. Он намеренно, пользуясь своим авторитетом, удерживал нас в смертельной ловушке, чтобы мы не пытались спастись сами и не путались у него под ногами.
А в это самое время он спокойно ехал на другой, абсолютно безопасный конец города. Он ехал в квартиру к своей молодой любовнице. Он дал Алле достаточно времени, чтобы она неспешно собрала в дорожные сумки теплые вещи. Он подождал, пока она найдет и аккуратно сложит в пластиковые папки все важные бумажки. Любой нормальный человек знает, что коты при запахе малейшей гари в панике забиваются под диваны. Слава дал им время найти, вытащить и упаковать в переноску испуганного кота.
Он выбрал, кого будет спасать. И это были не мы. Он оставил нас задыхаться, выигрывая драгоценное время для комфортной, безопасной эвакуации своей новой, удобнойсемьи вместе с их питомцем.
Снежанна продолжала что-то быстро говорить отцу, утирая слезы рукавом, но я ее больше не слышала. Звуки огромного спортзала, надрывный гул дизельных генераторов за окном, плач испуганных детей - всё это слилось для меня в один ровный, глухой фоновый шум.
Я медленно подняла взгляд от синей кошачьей переноски и посмотрела прямо в лицо Вячеслава.
В моих глазах не было ни слез, ни подступающей истерики, ни привычной, такой удобной для него женской покорности. Там было лишь абсолютное, кристально чистое, режущее понимание его гнилой сути. Я видела его насквозь. До самого дна его эгоистичной, трусливой душонки. И я знала, что он это понимает.
Слава внезапно осекся на полуслове. Его длинные пальцы, поглаживающие спину дочери, на мгновение замерли в воздухе. В его карих, всегда источающих железобетонную уверенность глазах мелькнул первобытный, холодный страх разоблачения. Его идеальная, выпестованная годами маска благородного героя дала микроскопическую, но уже непоправимую трещину.
Он понял, что его безупречное алиби только что было уничтожено чистым кардиганом и одной кошачьей клеткой. Он понял, что я не куплюсь на его бархатный голос и никогда не прощу ему этот выбор. И, зная своего мужа лучше, чем саму себя, я отчетливо видела, как в его изворотливом мозгу прямо сейчас, за долю секунды, формируется новый, жестокий план защиты.
Воздух между нами скрутился в тугую, звенящую стальную пружину. Я приоткрыла сухие, потрескавшиеся от лесного жара губы, чтобы задать ему один-единственный вопрос. Но Слава - умный, опытный хищник. А хищник, загнанный в угол собственной ложью, всегда наносит удар первым.
Глава 10. Диагноз
- И как кот вел себя в дыму, Слава? - тихо спросила я. Мой голос прозвучал неестественно ровно, без единой истеричной нотки, прорезав густой, пропахший потом и валерьянкой воздух школьного спортзала. - Сильно кричал, когда вы ловили его по обочинам? И папки с документами на квартиру... они тоже сами аккуратно сложились в эти чистые дорожные сумки, пока вы задыхались?
Я стояла в метре от своего мужа. Воздух вокруг можно было резать ножом - он был липким, тяжелым, пропитанным запахами жженой синтетики, дешевого успокоительного и чужого животного страха. За высокими окнами спортзала надрывно гудели мобильные дизельные генераторы, и этот монотонный звук резонировал прямо в грудной клетке.
Моя правая кисть, туго стянутая свежими белоснежными бинтами, бережно покоилась на животе. Каждое биение сердца отдавалось под кожей глухой, влажной болью - там, где дежурный хирург безжалостно срезал лопнувшие от термического ожога волдыри. Эта грубая физическая боль была сейчас моим главным союзником. Она работала как тяжелый свинцовый якорь, заземляя меня. Она не давала мне улететь в привычный, уютный туман сомнений, в котором я провела последние тридцать лет, раз за разом убеждая себя, что мне снова просто показалось. Левой рукой я крепко, до побелевших костяшек, сжимала широкую лямку нашей тяжелой парусиновой сумки с документами.
Слава осекся на полуслове. Его длинные, ухоженные пальцы, успокаивающе поглаживающие Снежанну по спине, на мгновение замерли. Я смотрела прямо в его карие глаза и видела то, чего не замечала ослепленная паникой толпа беженцев вокруг. Его зрачки едва заметно расширились. Мозг опытного бизнесмена и виртуозного манипулятора за долю секунды просчитал все переменные. Он понял, что его идеальная, слезливая легенда о спасении случайных погорельцев на трассе имеет фатальный изъян. Объяснить логически наличие собранного домашнего архива и породистого британца в клетке он не мог.
Значит, нужно было сделать так, чтобы моим глазам никто не поверил.
Мой муж не стал оправдываться. Он не заикался, не отводил взгляд и не мялся, как это делают изменники в плохих сериалах. Хищник, загнанный в угол собственной ложью, всегда бьет на опережение.
Слава отпустил дочь, сделал резкий шаг ко мне и положил обе руки мне на плечи. Со стороны этот жест выглядел как отчаянная попытка любящего мужа поддержать падающую в обморок супругу. Но на деле его сильные пальцы больно впились в мои ключицы, намертво фиксируя меня на месте. От этого жесткого рывка моя обожженная рука дернулась, и по предплечью до самого локтя прокатилась обжигающая волна боли. Я стиснула зубы, чтобы не застонать.
- Врача! - раскатисто, с идеально выверенной дозой паники крикнул Слава, оборачиваясь к снующим по залу людям. - Пожалуйста, срочно позовите медиков!
Затем он снова посмотрел на меня. На его подтянутом лице застыла маска глубокой, мученической скорби доброго психиатра, склонившегося над безнадежным пациентом.
- Марисса, Господи, что ты такое несешь? Какой кот? Какие сумки? У тебя галлюцинации от угарного газа, милая! Дыши глубже!
Алла, сидящая на казенном гимнастическом мате у шведской стенки, мгновенно считала свою роль. Тихая бухгалтерша не стала вступать в перепалку или возмущаться. Она испуганно сжалась в своем безупречно чистом, светлом бежевом кардигане, судорожно прижимая к себе щуплого сына с ингалятором в руках. Визуально она создала стопроцентно рабочий образ беззащитной, затравленной жертвы, столкнувшейся с необъяснимой агрессией.
На крик Славы начали оборачиваться люди. Измотанные эвакуацией беженцы на брезентовых раскладушках, суетящиеся волонтеры, наши соседи по дачному поселку.
Сквозь пульсацию в обожженной ладони я с кристальной, безжалостной ясностью увидела нас глазами этой случайной толпы. Контраст был уничтожающим.
Слава возвышался посреди зала как благородный, уставший герой. Его чуть тронутая сединой шевелюра лежала волосок к волоску, свежая голубая сорочка не несла на себе ни единого следа лесной гари. Он спас чужого больного ребенка, он утешал рыдающую дочь.
А перед ним стояла я. Мои светлые льняные шорты, в которых я еще вчера так старательно нарезала овощи для семейного обеда, превратились в грязные тряпки, густо заляпанные жирной серой сажей. Лицо было покрыто липкой маской из копоти, слез и пота. Волосы спутались в жесткий колтун. Я выглядела как городская сумасшедшая, которую только что вытащили из теплотрассы.
Слава знал, как работает социум. И он использовал мой изуродованный катастрофой вид как свое главное, железобетонное доказательство.
- Она на учете у психиатра не состоит, - вполголоса, но с блестящей театральной акустикой, чтобы слышали соседи, скорбно произнес муж, обращаясь к подоспевшему волонтеру в оранжевой жилетке. - Но там возрастные изменения... тяжелый климакс, сосуды ни к черту, перепады настроения. А теперь этот страшный верховой пожар, кислородное голодание, шок от эвакуации. У жены начался острый психоз. Она не понимает, где находится, ревнует меня к счастливо спасенным погорельцам, придумывает какие-то нелепые вещи. Ей срочно нужна медицинская помощь.
По толпе пробежал гулкий, сочувствующий шепоток. Я видела, как в глазах совершенно незнакомых мне людей загорается жалость пополам с брезгливой опаской.
Где-то глубоко внутри, под ребрами, заворочался первобытный, животный порыв. Мне хотелось заорать. Хотелось вцепиться здоровой левой рукой в идеальный воротник мужа, подтащить его к синей переноске и заставить смотреть на этого чертова кота. Хотелось кричать толпе, чтобы они открыли эти дорожные сумки и посмотрели на аккуратные стопки чужого нижнего белья. Никто не спасается от стены огня с выглаженными вещами и отсортированными документами!
Но холодный, расчетливый мозг бывшей чертежницы намертво заблокировал голосовые связки.
Горькая, спасительная ирония заключалась в том, что тридцать лет брака превратили меня в идеальную жертву для этой сцены. Если я сейчас повышу голос. Если попытаюсь грубо сбросить его сильные руки со своих плеч. Если начну в истерике тыкать пальцем в Аллу и кричать правду... я лишь выдам им стопроцентное, визуально безупречное подтверждение его диагноза. Я слишком хорошо знала правила этой игры. Слава годами дрессировал меня, заставляя сомневаться в собственной памяти, приучая извиняться за свои же подозрения. Каждое мое правдивое обвинение будет аккуратно подшито к его версии о "возрастной паранойе". Мой муж выстроил математически идеальный парадокс, в котором любая моя попытка защититься лишь доказывала мое сумасшествие.
Я сглотнула сухой, колючий воздух спортзала. У меня оставался только один шанс пробить этот фасад. Одна зацепка.
Я медленно повернула голову к Снежанне. Моя взрослая дочь стояла всего в двух шагах от нас, крепко прижимая к себе перепачканного пятилетнего Матвея. Она видела всё. Она слышала телефонный звонок. Она точно знала хронологию этого ада. Слава сам клялся ей, что прорывается по заброшенной лесовозной просеке, а не едет по асфальтированной объездной трассе, где якобы подобрал эту женщину. Две эти дороги находились на разных концах горящего района.
- Снежа, - мой голос прозвучал надтреснуто, но твердо. - Посмотри на меня. Ты же сама слышала по телефону, что он...
- Мама, пожалуйста, прекрати! - Снежанна резко, в животном ужасе отшатнулась от меня, словно я была заразной.
Ее реакция ударила меня под дых сильнее, чем раскаленный ветер на улице. В ее покрасневших от дыма и слез глазах не было ни капли сомнения в отце. Там плескался чистый, леденящий страх передо мной.
- Папа нас чуть не спас! - истерично взвизгнула дочь, размазывая сажу по щекам дрожащими пальцами с облупившимся маникюром. - Он сам чуть не сгорел там заживо ради нас, а ты устраиваешь этот больной позор при всех! Ты пугаешь детей, мама! Перестань!
Она сделала еще один судорожный шаг назад и буквально спряталась за широкую, надежную спину своего отца-героя.
Для инфантильного разума Снежанны выбор был очевиден и прост. Признать правоту моих слов означало признать, что ее всемогущий, любящий папа хладнокровно оставил ее и ее детей задыхаться в запертом поселке. Это разрушило бы весь ее уютный мир до самого основания. Гораздо проще и безопаснее было поверить в то, что у стареющей матери просто поехала крыша на фоне дыма и климакса.
Слава мученически закрыл глаза и тяжело вздохнул. Он мягко, отечески погладил спрятавшуюся за него дочь по руке, безупречно отыгрывая роль благородного патриарха, который из последних сил держит на своих плечах рушащуюся семью.
Толпа зевак почтительно расступилась. По узкому проходу между разложенными на деревянном полу гимнастическими матами, громко гремя пластиковыми замками оранжевого чемоданчика, к нам спешил дежурный врач скорой помощи. У него было серое от хронической усталости лицо и цепкий, профессиональный взгляд человека, привыкшего купировать чужие истерики одним отточенным движением.
Я смотрела на приближающегося медика, чувствуя, как невыносимо пульсирует ожог на моей правой руке. Капкан идеальной лжи, который мой муж кропотливо собирал годами, только что с сухим треском захлопнулся, намертво перебив мне кость.
Глава 11. Предательство крови
- Что здесь происходит? Пожалуйста, освободите проход к пациентке!
Голос дежурного врача скорой помощи разрезал душный, пропахший корвалолом, потом и мокрой гарью гул школьного спортзала. Мужчина в мятой синей униформе с тяжелым оранжевым пластиковым чемоданчиком в руках с трудом протиснулся сквозь плотное кольцо зевак, которые всегда стягиваются к чужому скандалу быстрее, чем к пункту выдачи воды.
Мой муж отреагировал с грацией профессионального фехтовальщика. Он не стал суетиться, не попытался отступить назад или повысить голос. Слава сделал мягкий, защищающий шаг вперед, буквально заслоняя меня своим телом от толпы, и заговорил с доктором доверительным, извиняющимся полушепотом. Этот шепот, благодаря безупречной дикции человека, привыкшего вести долгие переговоры с поставщиками оборудования, идеально разносился вокруг.
- Доктор, слава богу, что вы здесь. У жены тяжелейший шок, - Слава мастерски добавил в голос легкую, контролируемую дрожь. - Гипоксия на фоне отравления угарным газом. Плюс у нее в анамнезе тяжелый возрастной гормональный криз, сосуды совершенно не держат нагрузку... Она только что пережила страшную эвакуацию и совершенно потеряла связь с реальностью. Бросается на людей, которых я пятнадцать минут назад вытащил из огня на обочине. Ей мерещатся какие-то заговоры.
Я стояла ровно. Моя правая кисть, туго спеленатая свежими белоснежными бинтами, пульсировала так, словно под слоями марли билось отдельное, раскаленное и очень злое сердце. Боль была тяжелой, влажной, она простреливала по нервам до самого локтя, не позволяя мне отвлечься от физической реальности ни на секунду. Левой рукой я крепко, до побелевших костяшек, сжимала ремень нашей тяжелой парусиновой сумки с документами, перекинутый через плечо. Вес этой сумки врезался в ключицу, заземляя меня, не давая взлететь в тот уютный туман истерики, куда меня так настойчиво толкал муж.
- Я в абсолютном адеквате, - произнесла я. Мой голос прозвучал надтреснуто, сухо, словно я глотала песок, но совершенно спокойно. - Я просто спросила мужа, почему беженцы с трассы забираются в чужую машину с идеально упакованным домашним архивом в пластиковых папках и породистым животным в целой переноске. Посмотрите туда. Никто не спасается от огня с выглаженными вещами.
Доктор, измотанный многочасовой сортировкой погорельцев, нахмурился. Он перевел уставший взгляд с моего перемазанного жирной сажей лица на благородную, ухоженную седину Славы и его абсолютно чистую одежду.
И в эту самую секунду механизм контроля, который мой муж кропотливо выстраивал долгие тридцать лет, сработал безупречно. За счет моей собственной дочери.
- Сделайте что-нибудь! - голос Снежанны сорвался на высокий, по-настоящему истеричный визг, ударивший по перепонкам.
Она даже не смотрела на меня. Моя взрослая, тридцатидвухлетняя девочка, прижимая к груди перепачканного и плачущего пятилетнего Матвея, физически вжималась в спину отца. Ее дрожащие пальцы мертвой хваткой комкали ткань на его плече.
- Она пугает детей! - зарыдала дочь, пряча лицо, чтобы не встречаться со мной взглядом. - Папа нас чуть не спас! Он сам чуть не сгорел там заживо в лесу, пытаясь к нам прорваться, а мама несет какой-то больной бред! Пожалуйста, доктор, уколите ей что-нибудь, она же сейчас набросится на этих бедных людей!
Десятилетний Кирилл, стоящий рядом с ней, испуганно шмыгнул носом, вытер слезящиеся от дыма глаза кулаком и попятился от меня. От собственной бабушки, которая полчаса назад силой тащила его сквозь стену огня, ломая раскаленный замок на калитке.
Внутри меня ничего не оборвалось. Не было киношного звона в ушах, театрального потемнения в глазах или желания упасть на колени. Мой мозг, натренированный годами строгой чертежной работы на заводе, просто зафиксировал этот факт с холодной, безжалостной ясностью. Снежанне было жизненно необходимо цепляться за эту иллюзию. Если бы она сейчас допустила хотя бы мысль о том, что мои слова о чистых сумках и коте - правда, ее картина мира рухнула бы в одночасье. Ей пришлось бы признать, что ее всемогущий, щедрый, любящий папа хладнокровно оставил ее и ее детей задыхаться в запертом дачном поселке ради чужой женщины. Инфантильный, требующий постоянной защиты разум всегда выбирает самую комфортную ложь. Предательство крови свершилось легко, естественно и буднично, под аккомпанемент детского плача.
Толпа сочувствующих зевак вокруг нас одобрительно и жалостливо загудела. Кто-то шепотом упомянул, что дым часто провоцирует приступы шизофрении. И сквозь этот гул прорезался знакомый, безапелляционный и властный женский голос.
- Расступитесь! Дайте пройти специалистам!
Галина Фантастова, заместитель главы нашей городской администрации. Женщина, которую я последние пятнадцать лет по наивности считала своей близкой подругой. Она втиснулась в наш круг, тяжело дыша и раздвигая людей крепкими локтями. На ней был дорогой велюровый спортивный костюм насыщенного сливового цвета, поверх которого на шее нелепо болталась массивная золотая цепь. Галина была из той породы несгибаемых чиновников, которые даже на ночную эвакуацию успевают надеть лучшее из шкафа.
Ее цепкий, оценивающий взгляд опытной аппаратчицы просканировал мизансцену за долю секунды. С одной стороны - уважаемый бизнесмен, спонсор городских новогодних елок и владелец крупного цеха, мужественно утешающий рыдающую дочь. С другой стороны - я. Стареющая женщина с перебинтованной рукой и покрытым сажей лицом, похожая на городскую сумасшедшую.
Выбор для Галины был очевиден и прост.
- Славочка, - она театрально прижала пухлую, унизанную кольцами руку к груди и шагнула к моему мужу, полностью игнорируя меня. - Какой крест ты несешь, Господи... Машеньке совсем плохо, да? Бедная девочка, сосуды не выдержали этой страшной гари. Я же говорила ей буквально на прошлой неделе - нужно обязательно показаться неврологу, возрастные изменения так коварны. Мы всё понимаем, Слава. Главное, что вы все живы и выбрались.
Она посмотрела на меня поверх плеча мужа с такой густой, липкой смесью социального превосходства, брезгливости и показной жалости, что мне захотелось физически отряхнуться. Общество Углекаменска, в лице Галины, вынесло свой быстрый вердикт. В этом затерянном в тайге городе деньги, статус и умение носить правильную маску всегда били правду с разгромным счетом.
Врач, которому нужно было как можно быстрее купировать скандал в переполненном зале и идти к следующим, реально задыхающимся пострадавшим, коротко кивнул санитару. Тот щелкнул металлическими замками чемоданчика и звякнул стеклянными ампулами.
- Сейчас мы сделаем легкий седативный укол, - примирительно, с интонацией, какую используют для разговора с буйными подростками, заговорил доктор, надламывая ампулу. - Это снимет сосудистый спазм и успокоит вашу нервную систему. Вам нужно просто поспать.
Слава сделал мягкий шаг ко мне. Его сильные руки протянулись, чтобы обхватить мои плечи - якобы для бережной супружеской поддержки. Я слишком хорошо знала этот собственнический жест. Под видом заботы он собирался намертво зафиксировать меня на месте, демонстрируя толпе свою несокрушимую мужскую надежность и мою полную, жалкую беспомощность.
Если бы я сейчас дернулась. Если бы попыталась грубо оттолкнуть его, повысила голос или начала яростно тыкать пальцем в Аллу, требуя от полиции открыть ее дорожные сумки - я бы дала им всем стопроцентное, визуально безупречное доказательство своего психиатрического диагноза. Я бы сама добровольно затянула на своей шее ту самую петлю, которую Слава так старательно сплел для меня из полунамеков и снисходительных вздохов.
- Убери от меня руки, - произнесла я тихо, но с такой ледяной, тяжелой, не допускающей возражений интонацией, что Слава инстинктивно, помимо своей воли, замер в полуметре от меня.
Я не стала биться в истерике. Здоровой левой рукой я уверенно потянула вверх грязный рукав своей рубашки, обнажая бледную кожу предплечья. Я шагнула к врачу сама, нарушая выстроенную ими композицию жертвы и спасителей, и протянула ему руку.
- Колите, - сухо сказала я, глядя уставшему медику прямо в расширившиеся зрачки.
Врач на мгновение замер со шприцем в руке. В его воспаленных глазах мелькнуло искреннее замешательство. Сумасшедшие в состоянии глубокого аффекта не ведут себя так. Они не отдают приказы и не контролируют свое тело с такой пугающей, математической точностью. Но ампула уже была вскрыта, препарат набран, а за спиной плотной стеной стоял влиятельный бизнесмен и заместитель главы администрации. Маховик системы не мог дать задний ход ради одной перепачканной гарью женщины.