Развод на Пенсии: Пожар моего Сердца

- Это значит, что твои шелковые галстуки уже лежат внутри, вместе с коллекцией твоих часов, - ровно ответила я. - Забирай чемодан и уходи.

Муж чуть склонил голову набок. Его карие глаза ощупали меня с ног до головы, словно он оценивал степень износа бракованной детали перед списанием на заводскую свалку.

- Ты сейчас находишься под действием тяжелых транквилизаторов, - произнес он с интонацией банковского клерка, отказывающего в кредите. - Твоя нервная система истощена, ты не отдаешь себе отчета в последствиях своих действий. Куда ты меня выгоняешь? Из моей собственной квартиры, в ремонт которой я вложил миллионы?

- Из моей квартиры, Слава, - я не позволила себе повысить голос ни на полтона. - Зеленое свидетельство о собственности, оформленное на меня за два года до нашего брака, лежит в сейфе. Ты здесь просто прописан. Ремонт ты можешь аккуратно отковырять от несущих стен, если у тебя есть на это время. Но жить ты здесь больше не будешь.

Тишина в коридоре стала такой плотной, что казалось, ее можно резать ножом. Кондиционер над входной дверью продолжал монотонно, бездушно гнать в помещение охлажденный воздух, пытаясь вытеснить въевшийся запах дыма.

Слава сделал мягкий шаг ко мне. Я не дрогнула и не отступила назад.

- Давай посчитаем, дорогая, - мягко, почти ласково предложил он, вторгаясь в мое личное пространство. - Ты выгоняешь меня из дома. Прекрасно. Что дальше? У тебя на личной карте ровно столько денег, чтобы пару раз сходить в супермаркет за хлебом. Доступа к счетам бизнеса у тебя больше нет. Снежа до смерти напугана твоим вчерашним поведением и не ответит даже на твой звонок, она абсолютно уверена, что у тебя старческая деменция или острый психоз.

Он сделал крошечную паузу, позволяя своим словам ядовитой слизью впитаться в мое сознание.

- Городская администрация, врачи, наши соседи - все они видели твою нелепую истерику в спортзале. Для общества Углекаменска ты с сегодняшнего дня - официальная городская сумасшедшая. Я не собираюсь с тобой разводиться, Маша. Мне не нужны эти грязные суды и бумажная волокита. Я просто оставлю тебя здесь одну. Я закрою финансовый кран. Ты будешь сидеть в этих четырех стенах, жрать дешевые макароны и слушать, как тикают часы. Без дочери, без внуков, без подруг. Через месяц ты взвоешь от одиночества и тоски. Ты сама мне позвонишь. Ты будешь умолять меня вернуться и простить эту жалкую сцену. Потому что без меня, Марисса, ты - абсолютный, стерильный ноль.

Его слова не были пустыми угрозами обиженного самца. Это был абсолютно точный, выверенный психологический расчет. Слава бил в мои самые глубокие страхи, которые сам же заботливо выращивал во мне последние тридцать лет. Страх остаться без средств к существованию. Страх быть отвергнутой собственным ребенком. Страх стать посмешищем в глазах соседей.

Еще вчера утром, услышав такое, я бы осела на пол, закрыла лицо руками и начала судорожно искать компромисс. Я бы уговаривала себя, что худой мир лучше одиночества, что все мужики изменяют, что нужно потерпеть ради статуса и семьи, пока он не нагуляется.

Но вчерашний огонь выжег эту удобную, трусливую женщину до самого основания. Когда ты чувствуешь, как плавится металл под твоими голыми пальцами, когда твой внук задыхается от дыма, а твой идеальный муж в этот момент бережно пакует в чистую сумку чужого британского кота, социальные условности испаряются вместе с кислородом.

Я не стала отвечать на его тираду. Слова были его территорией, его стихией. Вступать с ним в дискуссию означало добровольно надеть на себя ту самую смирительную рубашку, которую он так старательно для меня пошил. Мой ответ лежал исключительно в физической плоскости.

Я просто повернулась к нему спиной. Сделала два коротких шага к массивной, бронированной входной двери. Здоровой левой рукой я уверенно нажала на тяжелую металлическую ручку. Раздался сухой щелчок защелки. Я потянула дверь на себя, распахивая ее настежь.

Из подъезда потянуло сквозняком, пахнущим дешевой хлоркой и бетонной пылью. Я молча отошла в сторону, освобождая проход, и посмотрела на мужа. Этот жест не терпел никаких интерпретаций, дискуссий или двойных смыслов.

Слава понял всё. В его карих глазах мелькнула острая, колючая вспышка подлинной, неприкрытой ненависти. Ненависти деспотичного контролера, у которого внезапно вырвали из рук пульт управления. Но он не позволил себе потерять лицо.

Он презрительно, коротко усмехнулся. Привычным жестом поправил манжеты своего безупречного светлого поло, стряхивая с них невидимую пыль. Подошел к чемодану, легко подхватил его за выдвижную ручку. На мгновение он задержался на пороге, бросив на меня последний, уничтожающий взгляд.

- Выглядишь отвратительно, - бросил он, словно выплюнул косточку. - Позвони, когда закончится еда.

Пластиковые колесики чемодана глухо стукнули о порог, перекатываясь на кафель лестничной клетки. Слава не оглянулся. Он шел к лифту ровной, уверенной походкой хозяина жизни, у которого есть запасной, заранее оплаченный и обставленный аэродром.

Моя левая рука толкнула дверь. Металл ударился о коробку с глухим, тяжелым звуком, отсекая его фигуру от моего мира. Связка ключей уехала вместе с ним, но мне она была не нужна. Я дотянулась левой рукой до внутреннего поворотника замка - массивного стального барашка - и провернула его на два оборота. Щелк. Щелк. Механизм поставил финальную, железную точку в моем тридцатилетнем браке.

Я стояла в коридоре, прижимаясь лбом к прохладной поверхности шпона.

В ту же секунду адреналин, который держал меня на ногах последние двадцать минут, рухнул, как подкошенный. Тяжелая, густая химия вчерашнего транквилизатора снова затопила вены, превращая мышцы в жидкую вату. Боль в обожженной правой ладони вспыхнула с новой, яростной силой, прострелив до самого предплечья. Я медленно, не в силах сопротивляться гравитации, скользнула спиной по гладкой двери и осела прямо на пол прихожей.

Тишина в квартире стала поистине оглушительной. Она давила на барабанные перепонки, заползала в уши, парализовала волю. Мой идеальный, вылизанный дом, обставленный дорогой итальянской мебелью, мгновенно превратился в просторную, роскошную гробницу для одного человека. В воздухе всё еще отчетливо пахло свежесваренным кофе и мужским парфюмом, смешанным с отвратительной, горькой гарью, намертво въевшейся в мои волосы.

Я сидела на холодном полу, подтянув колени к груди, и смотрела на пустую вешалку, где еще вчера висела его куртка.

Слава был абсолютно, дьявольски прав в своих расчетах. У меня действительно не было ничего, кроме этих бетонных стен. Я собственноручно выгнала человека, который оплачивал мою жизнь и решал все проблемы. Я потеряла единственную дочь, променявшую правду на комфортную иллюзию безопасности за отцовской спиной. Я стала изгоем в городе, где репутация строится на умении вовремя улыбаться нужным людям. Мой банковский счет был смехотворен, а впереди маячили долгие, мучительные недели перевязок и невозможности даже нормально застегнуть пуговицы на рубашке.

Я сделала глубокий, судорожный вдох. Воздух больно царапнул горло.

Мой взгляд бесцельно скользнул по коридору, прошел через открытую дверь гостиной и уперся в огромное панорамное окно.

Солнце за двойным стеклопакетом было тусклым, больным. Небо над Углекаменском всё еще укрывала плотная, сизая пелена. Ночной ветер унес верховой огонь обратно в тайгу, спасая город и дачные поселки, но стихия оставила после себя страшный, удушливый след. На подоконнике с уличной стороны лежал толстый слой серого, жирного пепла.

Пепел.

Мой мозг, только что лишивший меня семьи и привычного уклада жизни, внезапно совершил резкий, болезненный кульбит. Логика, натренированная годами работы с физическими величинами, выдала пугающе простую и абсолютно беспощадную цепочку фактов.

Если этот липкий, тяжелый пепел покрыл весь город и осел на каждом подоконнике, значит, он выпал и в низине. Значит, он осел на зеркало старого затопленного карьера на окраине Углекаменска. А карьер - это замкнутая экосистема. У него нет сильного проточного течения, способного быстро смыть эту липкую грязь.

Я замерла. Сердце ударилось о ребра тяжело и гулко.

Вода на рыбной ферме "Черный Ключ" прямо сейчас покрывается плотной, маслянистой серой коркой. Пепел стремительно выжигает кислород. Он забивает жабры. Мои форели и огромные, неповоротливые осетры, которых мы с Тарасом так бережно кормили из рук последние месяцы, прямо сейчас поднимаются к поверхности. Они открывают рты, пытаясь глотнуть воздуха, но глотают лишь отравленную, мертвую сажу. Они задыхаются в этой черной воде точно так же, как задыхалась я в своем идеальном, стерильном браке.

Тарас там один. У него старая, тяжелая шахтерская травма спины, он физически не сможет в одиночку вычистить огромные садки и запустить резервную систему аэрации, если фильтры уже забиты лесной гарью. А старый Броня, как любой человек старой закалки, столкнувшись с катастрофой, просто впадет в панику.

Сидеть на полу и упиваться собственной смелостью или жалеть себя было непозволительной роскошью. У меня не было времени на долгие женские рефлексии под бокал вина, как это любят показывать в мелодрамах про разведенных жен. У меня не было времени оплакивать рухнувший брак.

Я оперлась здоровой левой рукой о гладкую стену коридора. Стиснув зубы так, что явственно скрипнула эмаль, я заставила свои ватные, непослушные ноги выпрямиться. Боль в обожженной правой ладони полыхнула раскаленным огнем, но теперь эта боль не парализовала - она была топливом.