- -
- 100%
- +
Ватка, щедро пропитанная спиртом, холодно мазнула по коже. Специфический, резкий медицинский запах на секунду перебил въедливую вонь горелой хвои и торфа. Холодный, короткий укус иглы. Поршень плавно пошел вниз, вгоняя в мою кровь тяжелую, густую химию, призванную стереть мою волю.
Двое крепких санитаров в оранжевых жилетах аккуратно, но предельно жестко взяли меня под локти и повели в дальний конец огромного спортзала, к длинным рядам наспех расставленных брезентовых раскладушек. Я не сопротивлялась. Мои старые кроссовки тяжело шаркали по деревянному лакированному полу с выцветшей баскетбольной разметкой.
Препарат оказался качественным, современным. Он не выключил сознание по щелчку пальцев, как это бывает в глупых мелодрамах, где уставшая героиня падает в спасительный обморок. Он подействовал реалистично и неотвратимо. Сначала ватной, непослушной тяжестью налились икры. Затем острая, режущая пульсация в обожженной правой ладони стала глухой, отдаленной, словно болела не моя рука, а чья-то чужая. Звуки зала - плач младенцев, надрывный гул дизельных генераторов за стеклопакетами, сухие переговоры спасателей по портативным рациям - слились в один ровный, густой, как кисель, фоновый шум.
Меня усадили на жесткий, натянутый брезент, и я медленно, не в силах сопротивляться гравитации, откинулась на казенную подушку без наволочки.
Сквозь полуприкрытые, налитые свинцом веки я смотрела на другой конец зала, туда, к шведской стенке. Расстояние надежно скрадывало слова, но пантомима была предельно красноречивой. Слава сидел на деревянной скамейке, обнимая Снежанну. Он что-то ласково, успокаивающе говорил ей, поглаживая по волосам, и протягивал пластиковый стаканчик с горячим чаем. Дети испуганно жались к его ногам. Идеальный, непогрешимый патриарх, сохранивший свою семью в эпицентре страшной стихии.
Чуть поодаль, на зеленом гимнастическом мате, тихо сидела Алла. Она заботливо кутала в клетчатый плед своего сына, всем своим видом стараясь не вмешиваться в трогательную семейную сцену Снежанны. Безупречно тихая, незаметная, счастливо спасенная случайная женщина.
И тут я увидела это. То, чего ни за что не заметила бы Снежанна, ослепленная слезами облегчения, или Галина, ослепленная высоким социальным статусом моего мужа.
Слава, продолжая ритмично гладить дочь по плечу, на долю секунды поднял глаза на Аллу. А она в этот же миг подняла взгляд на него.
Это был микроскопический, невероятно быстрый визуальный контакт. В нем не было ни грамма животного страха людей, только что вырвавшихся из верхового лесного пожара. Там было лишь сугубо деловое, холодное, расчетливое понимание двух сообщников. Глубокое облегчение от того, что критический момент пройден, спектакль сработал безупречно, и главную свидетельницу их комфортной, запланированной эвакуации удалось успешно обезвредить медицинским путем.
Я смотрела на этот невидимый мост, проложенный между ними над головой моей рыдающей дочери, и химия в моей крови парадоксальным образом замораживала любые остатки боли, паники или привычной женской обиды.
Слава победил в этом раунде. Он играючи использовал мой шок от катастрофы, мою физическую травму и слепую, инфантильную любовь моей дочери, чтобы закатать меня в бетон общественного презрения. Бороться с ним на поле эмоций, кричать, пытаться доказывать свою правоту обществу Углекаменска было равносильно попытке пробить головой глухую стену угольного забоя. В глазах толпы он всегда будет логичнее, благороднее, чище и убедительнее меня.
Мои веки окончательно отяжелели. Мозг медленно, неотвратимо погружался в вязкий химический сон, но последняя мысль перед тем, как спасительная темнота спортзала сомкнулась надо мной, была кристально чистой. Чтобы навсегда уничтожить идеально отлаженный, сложный механизм, не нужно бить по нему кувалдой на глазах у всех зевак. Нужно просто вытащить из него одну-единственную, базовую деталь, на которой всё держится. Меня.
Глава 12. Осколки
- Пей, Марисса. Врач скорой настаивал - по одной капсуле утром и вечером, чтобы снять последствия острой гипоксии и стабилизировать твои сосуды.
Голос Славы звучал бархатно, ровно и терапевтически успокаивающе. Как монотонное, надежное гудение нашего дорогого немецкого холодильника, который прямо сейчас исправно морозил на своей нижней полке фермерские овощи и кусок парной свинины.
Я сидела за кухонным столом в нашей просторной, залитой утренним солнцем городской квартире. На мне была старая, выцветшая серая хлопковая футболка, которую я с огромным трудом натянула вчера глубокой ночью, наотрез отказавшись от снисходительной помощи мужа. Моя правая кисть, туго спеленатая свежими белоснежными бинтами, тяжело и неподвижно покоилась на прохладной поверхности столешницы из искусственного камня.
Ожог второй степени не прошел по мановению волшебной палочки, как это бывает в плохих бульварных романах, где героиня просыпается свежей и готовой к бою. Под плотными слоями марли, там, где уставший дежурный хирург безжалостно срезал медицинскими ножницами лопнувшие термические волдыри, пульсировала глубокая, влажная боль. Она билась в такт сердцу, простреливая по натянутым нервам до самого локтя при малейшем, даже рефлекторном движении пальцев.
Но эта грубая, животная, чисто физиологическая боль была моим единственным спасением. Она работала как тяжелый свинцовый якорь, не давая мне окончательно провалиться в вязкое, синтетическое болото собственного разума. Мощный транквилизатор, вколотый мне вчера в школьном спортзале, все еще бродил в крови тяжелыми волнами. Он сделал ноги ватными, а звуки - слегка приглушенными, плоскими, словно я слушала этот мир через слой толстой полиэтиленовой пленки.
Память подкидывала вчерашний вечер рваными, тусклыми кусками. Я помнила, как Слава, поддерживая меня под локоть с фальшивой бережностью, вел меня к своему абсолютно чистому, не тронутому огнем внедорожнику на школьной парковке. Как он раздавал указания Снежанне, полностью контролируя ситуацию и подтверждая свой статус безупречного решателя проблем в глазах окружающих.
Мой муж стоял у плиты. Он был визуально безупречен. Никакой растерянности, никаких суетливых движений или бытовой беспомощности, свойственной стареющим мужчинам, чьи жены внезапно выпадают из привычного графика обслуживания. Слава всегда контролировал свое пространство от и до. На нем были свежие, идеально выглаженные льняные домашние брюки и чистое светлое поло. Он виртуозно, отточенными годами движениями сварил кофе в дорогой итальянской рожковой кофемашине и теперь аккуратно выкладывал на фарфоровую тарелку глазунью с поджаренным беконом. Он точно знал, на какой полке лежит оливковое масло, и где прячется мельница с черным перцем. В этом доме не было пустых кастрюль или унылых полуфабрикатов.
- Снежа с внуками у себя дома, - продолжал он, ставя передо мной горячую тарелку и высокий стеклянный стакан с отфильтрованной водой. Запах жареного бекона и терпкого кофе смешался с едва уловимым, тяжелым ароматом его сандалового парфюма. - Девочки отходят от стресса. Матвей спал плохо, плакал под утро, но Кирилл вроде в норме, уже требует свой планшет. Я всё уладил, Маша. Договорился с бригадой строителей, они сегодня же поедут на дачу оценивать ущерб от огня. Фасадную часть деревянного забора придется ставить новую, ковка поплавилась, но сам дом и крыша целы. Ветер вовремя ушел в сторону тайги.
Он отодвинул стул и сел напротив меня. В его карих глазах плескалась идеальная, кинематографическая забота. Лицо благородного спасителя, утомленного, но не сломленного жестокими обстоятельствами.
- Тебе нужно всерьез лечить сосуды, дорогая. Вчерашний срыв - это классическая реакция на угарный газ, помноженная на твой нестабильный гормональный фон. Плюс этот животный ужас с эвакуацией, который ты пережила... Я уже созвонился с Михаилом Аркадьевичем из областной клиники. Это отличный специалист по возрастным неврозам. Мы положим тебя в хороший, тихий частный санаторий на пару недель. Там сосны, чистый воздух, массажи. Тебе нужен абсолютный покой и правильная, жесткая медикаментозная терапия.
Я смотрела на него сквозь прозрачную, липкую стену химического похмелья. Мой мозг, натренированный в молодости годами строгой чертежной работы на заводе, где крошечная ошибка в миллиметр означала крах всего тяжелого механизма, холодно и безжалостно препарировал его слова.
Слава не собирался со мной разводиться. Ему совершенно не нужен был грязный публичный скандал, долгая унизительная дележка совместно нажитого имущества или статус брошенного мужа в нашем маленьком, тесном Углекаменске, где все друг друга знают со школьной скамьи. Ему нужна была удобная, официальная жена-ширма. Надежный, проверенный годами тыл. Только теперь, благодаря вчерашнему мастерскому спектаклю и поставленному на глазах у толпы клейму городской сумасшедшей, эта жена становилась абсолютно бесправной, декоративной функцией.
Он планировал плотно посадить меня на таблетки, спрятать в уютной клинике или запереть в этой квартире, чтобы я больше не отсвечивала, пока он будет спокойно, респектабельно и с огромным комфортом строить свою вторую жизнь с Аллой. Гениальный, безотходный инженерный расчет психопата.
Я не притронулась к еде. Моя левая, здоровая рука медленно, деревянным движением пододвинула стакан с водой и бело-голубую капсулу транквилизатора обратно к центру стола, подальше от себя.
- Чемоданы с чистыми трусами и документами тоже собрал угарный газ, Слава? - мой голос прозвучал сухо, надтреснуто, но в нем не было ни единой истеричной нотки, ни единой слезы. Я просто констатировала факт. - И британского кота в пластиковую переноску аккуратно посадил мой надвигающийся климакс?
Тишина на кухне мгновенно стала плотной, тяжелой, как прессованный угольный брикет. Только кондиционер над дверью продолжал монотонно, бездушно гнать в комнату охлажденный воздух, отрезая нас от внешнего мира, все еще пропахшего гарью.
Слава замер. Его рука с кофейной чашкой остановилась на полпути к губам. Я физически видела, как за долю секунды его изворотливый мозг просчитывает изменившиеся вводные данные. Мы были абсолютно одни. Вокруг не было рыдающей дочери, впечатлительных соседей или дежурных врачей, которых нужно было убеждать в своем бескорыстном благородстве. Маска заботливого мужа потеряла свою функциональность, и он сбросил ее так же легко и обыденно, как снимал уличную обувь в прихожей.
Он медленно поставил чашку на блюдце. Тонкий дорогой фарфор издал резкий, сухой щелчок, резанувший по нервам. Слава плавно подался вперед, опираясь обеими руками на каменную столешницу. Он навис надо мной, вторгаясь в мое личное пространство, подавляя своим физическим авторитетом и безупречным внешним видом.
- Кому ты это докажешь, Маша? - его голос упал до тихого, жесткого, делового шепота, от которого по позвоночнику под хлопковой футболкой скользнул первобытный, ледяной холод.
В этом шепоте не было ни грамма раскаяния. Не было вины изменника, пойманного с поличным, или нелепой попытки неуклюже оправдаться. Это был ровный голос опытного, сытого хищника, который снисходительно объясняет загнанной жертве, почему сопротивление абсолютно нецелесообразно.
- У тебя в медицинской карте со вчерашнего вечера официально зафиксирован острый нервный срыв, гипоксия и галлюцинации, - чеканя каждое слово, произнес муж, не сводя с меня потемневших глаз. - Наша Снежа верит мне. Она своими глазами видела, как ты бросалась на ни в чем не повинных людей, которых я вытащил с обочины. Твоя драгоценная подруга Галя и половина администрации города были свидетелями твоей нелепой истерики в спортзале. Я - уважаемый бизнесмен. Человек, который содержит эту семью, дает рабочие места половине города и спонсирует школы. А ты - просто стареющая женщина, которая надышалась ядовитым дымом на своей вонючей рыбной ферме.
Он чуть склонил голову набок, внимательно, как врач-патологоанатом, изучая мое бледное лицо.
- Успокойся, Марисса. Выпей свои таблетки. Прими реальность. Я обеспечу тебе полный комфорт, у тебя всегда будут деньги, чистый дом, дача и моя всесторонняя забота. Я не оставлю тебя. Но если ты дернешься... Если попытаешься открыть рот и выставить меня посмешищем в городе - я просто закрою тебя в психиатрической клинике. В хорошей, закрытой, очень дорогой платной клинике. И знаешь что? Все мне только посочувствуют. Люди скажут: какой молодец Вячеслав, не развелся, не бросил больную жену, несет свой тяжелый крест.
Его слова были страшнее любого крика, страшнее удара наотмашь по лицу. Они вонзались под кожу, парализуя волю эффективнее любого медицинского препарата. Он действительно всё продумал до мельчайших деталей. Общество пыльного Углекаменска, где статус, деньги и умение носить правильную маску всегда били правду с разгромным счетом, с радостью примет его версию. Моя собственная дочь, инфантильно цепляющаяся за иллюзию всемогущего папы, уже предала меня, выбрав комфортную ложь. Я была замурована заживо в бетонной стене его кристальной репутации.
На столешнице, прямо возле хромированной перечницы, коротко и требовательно завибрировал его смартфон.
Слава мгновенно выпрямился. Его лицо разгладилось, жесткие, жестокие складки у губ исчезли, уступая место привычному деловому выражению человека, решающего проблемы мирового масштаба. Он взглянул на светящийся экран, нажал кнопку ответа и уверенным шагом направился в сторону своего рабочего кабинета.
- Да, Петрович. Что по складам? Огонь до промзоны не дошел? Отлично. Готовьте сметы по убыткам и списывайте часть той проблемной китайской партии под шумок, пока пожарные возятся с отчетами. Я буду у вас через час.
Массивная дверь кабинета плотно закрылась за ним, отсекая звук.
Я осталась одна в нашей идеальной, вылизанной до блеска кухне. Транквилизатор накатывал вязкими, удушливыми волнами, физиологически уговаривая меня закрыть глаза, лечь на стол, подчиниться. Сдаться всегда проще. Проще выпить бело-голубую капсулу, позволить ему оплатить путевку в санаторий и жить дальше, делая вид, что ничего не произошло. Тысячи женщин моего возраста живут именно так. Сглаживают острые углы, терпят сладковатый запах чужого парфюма на воротниках, прячутся за фасадом благополучной, сытой семьи, до животной дрожи боясь остаться ни с чем.
Я опустила взгляд на свою изуродованную ожогом правую руку. Бинты на костяшках слегка пропитались желтоватой сукровицей. Боль пульсировала, властно требуя внимания, дергая за оголенные нервы.
Я вспомнила, как вчера вцепилась этой голой плотью в раскаленную кованую калитку на даче. Как рванула плавящийся металл на себя, срывая собственную кожу, просто потому, что мне жизненно необходимо было вывести детей из огня на дорогу. В тот момент я не ждала мужа-спасителя. Я не сомневалась в своей адекватности. Я просто действовала, опираясь только на собственные, осязаемые силы.
Холодная, математическая логика начала пробиваться сквозь химический туман, разгоняя липкий страх.
Слава был абсолютно прав в своих расчетах. На поле эмоций, криков, скандалов и общественного мнения он меня гарантированно уничтожит. У него есть ресурсы, связи в администрации и безупречный фасад щедрого благодетеля. Бороться с ним его же оружием, пытаться что-то доказывать соседям, Галине или Снежанне - значит добровольно надеть на себя ту самую смирительную рубашку, которую он для меня заботливо подготовил.
Но чтобы сломать идеально отлаженный, сложный производственный механизм, инженеру не нужно бить по нему кувалдой на глазах у толпы зевак. Это пустая трата энергии. Нужно просто хладнокровно, без лишнего шума вытащить из него одну-единственную базовую деталь, на которой держится вся многотонная конструкция. Лишить систему точки опоры.
Мой взгляд медленно скользнул в просторный коридор. На тумбочке из темного орехового дерева, рядом с бронзовой лопаткой для обуви, лежала тяжелая связка металлических ключей. Ключей от этой четырехкомнатной квартиры.
Слава так долго, методично и властно контролировал всё вокруг, что искренне поверил, будто владеет каждой пылинкой в этом доме. Он сделал здесь дорогой дизайнерский ремонт, он купил эту итальянскую мебель, он ежемесячно оплачивал коммунальные счета. Но бетонные перекрытия, несущие стены и зеленое свидетельство о праве собственности, лежащее в домашнем сейфе, принадлежали исключительно мне. Эта квартира досталась мне по наследству от родителей еще за два года до нашего официального брака. Она не являлась совместно нажитым имуществом. Юридически, по всем сухим документальным нормам закона, великий и ужасный бизнесмен Вячеслав Светлов был здесь лишь временно прописанным гостем.
Я медленно, тяжело поднялась из-за стола. Колени предательски хрустнули, поясницу остро заломило от вчерашнего физического перенапряжения во время эвакуации. Я не была молодой, дерзкой героиней из глянцевого сериала, способной вскочить на высокие каблуки и одним взмахом накрашенных ресниц изменить свою жизнь. Я была пятидесятипятелетней, смертельно уставшей женщиной с обожженной рукой, которую только что накачали седативными препаратами.
Но внутри меня больше не было сомнений. Внутри меня расцветала пронзительная, отрезвляющая пустота, похожая на черную ледяную воду карьера на моей ферме. Мой муж хотел оставить меня в этой квартире как удобную, безмолвную декорацию для своей кристальной репутации. Но декорации иногда падают, ломая кости главным актерам.
Я миновала кухню, прошла по коридору и толкнула массивную деревянную дверь в нашу спальню. Воздух здесь приятно пах свежим, дорогим постельным бельем.
Я подошла к огромному встроенному шкафу-купе. Зеркальная створка с тихим шелестом отъехала в сторону, открывая вид на идеальный, маниакальный порядок моего мужа. Выглаженные брендовые сорочки висели строго по цветовой гамме, от кипенно-белых до темно-синих. Дорогие шелковые галстуки были свернуты аккуратными улитками в специальных выдвижных ячейках. На нижней полке ровным строем стояли кедровые обувные колодки с начищенной замшевой и кожаной обувью.
Моя здоровая левая рука потянулась вверх. Пальцы нащупали гладкую, прохладную ручку большого кожаного чемодана, который Слава всегда брал в свои длительные деловые командировки. Чемодан был тяжелым, громоздким, но я с силой потянула его на себя, заставляя мышцы плеча работать на пределе. Он с глухим, тяжелым стуком свалился на пушистый бежевый ковер прямо у моих ног.
Я тяжело опустилась на колени. Щелкнула двумя металлическими замками, откидывая жесткую крышку назад.
Я запустила левую руку в безупречный строй его рубашек и с силой сдернула первую партию прямо вместе с деревянными плечиками. Дорогой итальянский хлопок жалко смялся под моими грубыми пальцами. Я бросила их на дно пустого чемодана. Следом полетели галстуки. Я не сортировала их по цветам, не складывала аккуратными квадратами, как покорно и заботливо делала это перед его поездками последние тридцать лет. Я просто сгребала их в бесформенную кучу, безжалостно разрушая его математически выверенный, священный порядок.
Шелковые ткани скользили, неприятно цепляясь за шершавые края бинтов на моей правой руке, но я не останавливалась.
Слава выстроил для себя идеальную, пуленепробиваемую зону комфорта. Он был уверен, что я буду сидеть на кухне, глотать его химические подачки и молча переваривать выдвинутый ультиматум. И в чем-то он был прав - я действительно до одури боялась. Боялась остаться одна в пустой квартире, боялась окончательно потерять доверие единственной дочери, боялась снисходительных, жалящих улыбок бывших подруг в городе.
Но вчерашний огонь выжег этот липкий страх дотла. Когда ты видишь, как плавится пластик на чужих домах, а твой собственный внук синеет и задыхается от гари, социальные условности перестают иметь хоть какое-то значение. Мой муж хладнокровно оставил нас там умирать ради того, чтобы безопасно и с комфортом вывезти чужие документы и кота. Это был не минутный порыв паники. Это был осознанный, выверенный выбор законченного эгоиста.
Мои движения становились все более резкими, механическими. С каждым небрежно брошенным в чемодан предметом одежды дышать в спальне становилось чуть легче. Тяжелая химия в крови отступала перед натиском чистого, холодного адреналина.
Мой взгляд упал на прикроватную тумбочку. Там лежала тяжелая бархатная шкатулка с его коллекцией швейцарских механических хронографов. Его главная гордость. Символ его абсолютного контроля над временем и людьми. Я смахнула шкатулку левой рукой, и она тяжело, весомо плюхнулась поверх смятых рубашек в кожаное нутро чемодана.
Квартира вокруг меня была наполнена тиканьем настенных часов, ровным гудением бытовой техники и далеким, приглушенным шумом машин за пластиковыми окнами. В кабинете за стеной Слава властным голосом отдавал очередные распоряжения подчиненным, спасая свой завод. Он был железобетонно уверен в своей полной безнаказанности.
Я закрыла крышку чемодана и надавила на нее коленом, чтобы застегнуть тугую металлическую молнию. Боль в правой руке снова напомнила о себе яростным, горячим уколом, но я только крепче стиснула челюсти.
Моя жизнь не закончилась вчера в том душном спортзале. Она только что началась. Я поднялась на затекшие ноги, крепко ухватилась здоровой рукой за телескопическую ручку чемодана и потянула его в коридор. Пластиковые колесики оставляли на пушистом ворсе ковра глубокие, неровные борозды. С идеальным фасадом было покончено.
Глава 13. Ключи и пепел
- Улица Строителей, дом сорок два, новостройка бизнес-класса, квартира восемьдесят один. Код от домофона я не знаю, но уверена, что у тебя есть магнитный чип.
Тяжелая связка металлических ключей с глухим, почти неприличным в этой стерильной тишине лязгом упала на толстую кожу дорожного чемодана. Я не швырнула их с театральным размахом. Я просто разжала пальцы левой, здоровой руки, позволив гравитации и металлу сделать свое дело. Моя изуродованная ожогом правая кисть, туго спеленатая свежими белоснежными бинтами, тяжело и неподвижно покоилась на животе. Под слоями марли, там, где уставший дежурный хирург безжалостно срезал лопнувшие пузыри, ритмично, в такт сердцебиению пульсировала глубокая, влажная боль.
Слава, только что вышедший из своего кабинета в коридор после очередного телефонного разноса подчиненных, замер.
Его шаг оборвался так резко, словно он наткнулся на невидимую стеклянную стену. На долю секунды на его ухоженном, подтянутом лице мелькнуло выражение снисходительного удовлетворения. Мой муж, привыкший всегда быть на шаг впереди, решил, что я сама собрала свои вещи, покорно согласившись поехать в тот самый тихий частный психиатрический санаторий, которым он угрожал мне на кухне всего десять минут назад.
Но затем его мозг, натренированный на чтение сложных производственных смет, обработал произнесенный мной адрес.
Моя память чертежницы, привыкшая всю молодость держать в голове десятки ГОСТов и миллиметровых допусков, никогда не давала сбоев. Даже если Слава годами пытался убедить меня в обратном. Два года назад он положил передо мной на стол распечатанный бланк нотариального согласия супруги на покупку недвижимости. Он тогда вальяжно пил свой двойной эспрессо и объяснял, что это невероятно выгодная инвестиция, квартира на этапе котлована, которую мы потом будем выгодно сдавать. Я подписала бумагу не глядя, как делала всегда, полностью доверяя его финансовому гению.
Инвестиция оказалась с грудью третьего размера, бежевым кардиганом и породистым британским котом.
Я смотрела, как меняется лицо моего мужа. Это было поистине завораживающее зрелище, сродни тому, как сходит весенний лед на реке, обнажая темную, грязную воду. Маска скорбящего спасителя, благородного героя и мудрого патриарха сползла, потеряв всякую функциональность. Зрителей больше не было. Снежанна отсиживалась у себя дома, бывшая подруга Галина не могла заглянуть в замочную скважину, а врачи скорой помощи уехали к реальным погорельцам. Играть было не для кого.
Слава медленно выпрямился. Никаких криков, никаких сжатых кулаков или летящей в стену посуды. Он не был жалким бытовым истериком. Он был опытным, сытым хищником, которого внезапно лишили привычного, удобного укрытия. Контраст между нами в эту секунду был ослепительным, почти карикатурным. На нем были свежие, безупречно выглаженные льняные домашние брюки и светлое поло, от которого тонко, дорого пахло сандалом. На мне - старая, выцветшая серая хлопковая футболка, грязные, спутанные волосы, намертво пропитанные запахом лесной гари, и уродливый белый кокон из бинтов на руке.
- И что это значит, Маша? - его голос упал на октаву ниже, превратившись в ледяной, деловой шепот.
Он не стал отпираться. Не стал делать круглые глаза и спрашивать, о каком адресе идет речь. Оправдываются только те, кто чувствует вину. Слава вины не чувствовал. Он лишь просчитывал убытки.