Развод на Пенсии: Варить кашу тебе будет другая!

Глава 3. Приговор пахнет латте на кокосовом

- Ты бы ему еще рубашки на прощание погладила! А, погоди, ты же их погладила! - Люся Каблукова возмущенно всплеснула руками, едва не выронив надкушенный кусок моего утреннего лукового пирога. - И сырников в дорогу напекла! Клара, ты не женщина, ты мать Тереза с ярко выраженным кулинарным уклоном. Это же надо было так бездарно отпустить мужика!

Голос моей коллеги, бессменной заведующей читальным залом, гулко отражался от высоких сводчатых потолков краеведческого отдела. Люся мерила шагами старинный дубовый паркет, и ее каблуки выбивали ритмичную, воинственную дробь. На ней был накинут широкий палантин невероятной расцветки, напоминающей оперение встревоженного тропического попугая, а губы были плотно накрашены фирменной рубиновой помадой. Люся была из той породы женщин, которые искренне считают, что любой жизненный кризис нужно встречать при полном параде, желательно с бокалом чего-нибудь крепкого в одной руке и скалкой в другой. Три ее собственных развода сопровождались грандиозным битьем посуды и публичным разделом совместно нажитых хрустальных салатниц. Мое тихое, почти дипломатическое расставание с Толиком не укладывалось в ее картину мира.

- Сырники были отличные, - спокойно ответила я, не отрывая взгляда от стола. - Творог суховат, но я компенсировала это каплей жирных сливок. А киш с пореем, который ты сейчас ешь, вообще получился идеальным. И я не мать Тереза, Люся. Я просто рациональный человек.

Я сидела за своим рабочим столом, одетая в удобные коричневые вельветовые брюки, свежую белую блузку и винный шерстяной жилет. Свое легкое осеннее пальто я аккуратно повесила в шкаф еще полчаса назад, как только спустилась в отдел. В нашем полуподвале, расположенном в историческом крыле Центральной библиотеки Зареченска, царил прохладный, но уютный микроклимат. Сквозь высокие, наполовину уходящие под землю окна пробивались лучи утреннего солнца, высвечивая в воздухе медленно танцующие золотистые пылинки. Вчерашний затяжной дождь оставил после себя лишь влажный блеск на асфальте внутреннего двора, и теперь погода стояла ясная, хрустящая, по-настоящему осенняя.

Я взяла костяной медицинский шпатель - мой любимый инструмент для тонкой реставрации - и аккуратно, миллиметр за миллиметром, начала наносить специальный прозрачный клей на надорванный корешок тяжелого тома «Списков населенных мест губернии за тысяча восемьсот девяносто первый год».

- Рациональный человек! - фыркнула Люся. Она остановилась возле моего стола, проглотила остатки пирога и сдула со щеки несуществующую крошку. От нее приятно пахло дорогой пудрой и терпким черным чаем с чабрецом, который она только что заварила в пузатом фарфоровом чайнике. - Твой благоверный на старости лет поехал кукушкой. Ушел к какой-то девице, которая питается подорожником и прочищает чакры через космос, а ты ему вещички в чемоданчик складываешь! Клара, где твой праведный гнев? Где битье тарелок об его седеющую голову? Ты должна была вышвырнуть его пожитки в мусорных мешках на лестничную клетку, чтобы соседи видели!

- И зачем? - я отложила шпатель и посмотрела на подругу поверх роговой оправы очков. - Чтобы потом самой же подметать осколки тарелок с чистой кухни? Знаешь, Люся, скандал - это как переваренная паста. Выглядит объемно, а на вкус - отвратительная склизкая масса, не приносящая никакого гастрономического удовольствия. Толик принял решение. Я его приняла. Моя энергия сейчас гораздо нужнее вот здесь.

Я мягко похлопала ладонью по потертому кожаному переплету старинного справочника. Библиотека была моим настоящим домом, моим личным местом силы. Толик, его возрастные метания, его внезапно проснувшийся «древний воин» и сыроедческие диеты его новой пассии казались мне сейчас чем-то бесконечно далеким, как проблемы вымершего племени майя. Здесь, среди высоченных дубовых стеллажей с пожелтевшими метрическими книгами, в густых запахах паркетной мастики, старой бумаги и высохшего клея ПВА, я чувствовала себя абсолютно живой и нужной. Я знала каждую карточку в нашем деревянном каталоге. Я могла с закрытыми глазами найти план застройки Зареченска эпохи императора Александра Второго или выудить из архива трогательные письма местного купца к своей молодой жене. Это был мой мир, надежный, предсказуемый и невероятно красивый в своей академической стабильности. В нем не было места предательству, потому что история не умеет изменять.

- Ты невозможная женщина, Вербова, - вздохнула Люся, окончательно сдаваясь. Она поправила свой цветастый палантин и направилась к чайнику. - Ладно, святая ты наша. Будешь чай? Я сегодня заварила тот самый, крупнолистовой. Нам нужно как-то пережить этот день. У меня с самого утра тянет поясницу, а это верный признак того, что ретроградный Меркурий еще не закончил свои издевательства над нашим отделом.

Люся оказалась права. Ретроградный Меркурий, или какой там еще астрологический паразит отвечает за внезапные жизненные катастрофы, уже стоял прямо на пороге нашего читального зала.

Тяжелая дубовая дверь, ведущая из светлого коридора в наш полуподвал, с протяжным, жалобным скрипом отворилась. Мы с Люсей синхронно повернули головы, ожидая увидеть нашего постоянного утреннего посетителя - глуховатого пенсионера Семена Марковича, который годами приходил листать подшивки губернских ведомостей. Но на пороге стоял совершенно другой человек.

Это был молодой мужчина лет тридцати пяти. Одет он был с той подчеркнутой, выверенной небрежностью, которая стоит очень больших денег: идеальное кашемировое пальто песочного цвета, зауженные темные джинсы и дорогие замшевые ботинки на толстой светлой подошве. В одной руке он держал тонкий планшет последней модели, а в другой - большой картонный стаканчик с кофе из популярной сетевой кофейни, расположенной на соседней улице.

Он шагнул внутрь, и благородный, выдержанный десятилетиями запах нашей библиотеки мгновенно отступил под натиском агрессивного, химически-сладкого аромата. Пришелец принес с собой резкий запах кокосового сиропа, пережженного эспрессо и терпкого мужского парфюма. Этот запах был наглым, чужеродным, он абсолютно не вписывался в атмосферу высоких сводов и пыльных фолиантов.

- Доброе утро, - произнес он дежурным, отлично поставленным голосом. Он даже не смотрел на нас. Его взгляд, холодный и сканирующий, блуждал по облупившейся лепнине на потолке, по рядам старинных картотечных шкафов, словно он мысленно делил это пространство на квадратные метры. - Вы, я полагаю, заведующая краеведческим отделом Клара Николаевна Вербова? А вы - Людмила Каблукова?

- Допустим, - медленно произнесла я, поднимаясь из-за стола. Люся замерла с фарфоровым чайником в руках, ее тонко выщипанные брови подозрительно поползли вверх.

- Департамент имущественных отношений и градостроительства, - мужчина наконец посмотрел на меня, не утруждая себя тем, чтобы назвать свое имя. Он сделал еще один шаг вглубь зала, слегка поморщился, словно наступил в лужу, и продолжил: - Я здесь, чтобы официально уведомить вас о результатах комплексного городского аудита.

Он говорил гладко, словно зачитывал заученный текст на презентации перед акционерами. Никакой злобы, никакого явного хамства - просто абсолютное, непробиваемое равнодушие эффективного менеджера, для которого вековые книги и людские судьбы были лишь мешающей строчкой в таблице расходов.

- И что же показал ваш аудит? - я скрестила руки на груди. Ткань жилета приятно согревала, но по спине все равно пробежал неприятный холодок. Моя интуиция редко ошибалась, и сейчас она била во все колокола.

- Он показал, Клара Николаевна, что содержание этого помещения обходится городскому бюджету неоправданно дорого, - чиновник сделал глоток из своего бумажного стаканчика, скривившись от слишком горячего напитка. На его верхней губе осталась нелепая белая пенка, которую он брезгливо стер большим пальцем. - Ваш отдел нерентабелен. Посещаемость практически нулевая, если не считать пары сумасшедших краеведов. Поймите правильно, это шикарное помещение в самом центре города. Исторический кирпич, высокие потолки, отличная локация с отдельным входом. Мэрия приняла решение об оптимизации городского пространства.

- Оптимизации? - эхом отозвалась Люся. Ее обычно звонкий голос предательски дрогнул и осел. Чайник в ее руках мелко затрясся, звякая крышечкой.

- Именно. Здание Центральной библиотеки передается в долгосрочную аренду пулу частных инвесторов. Здесь будет проведена масштабная реконструкция. На верхних этажах разместится креативный коворкинг для IT-сектора, а здесь, в вашем подвале, откроется модный гастромаркет. Понимаете концепцию? Фермерские бургеры, точки с крафтовым пивом, открытая кухня, неоновые вывески на фоне старой кирпичной кладки. Это привлечет молодежь, это вдохнет в Зареченск новую жизнь.

Он говорил о бургерах и крафтовом пиве так вдохновенно, словно сообщал нам формулу лекарства от всех болезней. Я медленно перевела взгляд на дубовые стеллажи. Там, в картонных папках, хранились тысячи документов. Планы эвакуации госпиталей во время войны, списки репрессированных, дневники тех, кто строил этот город голыми руками. Единственное доказательство того, что до нас здесь была настоящая жизнь. И теперь вся эта память должна была уступить место неоновым вывескам и липкому запаху жареного во фритюре лука.

- А что будет с фондами? - мой голос звучал пугающе ровно, почти механически. - И с нами?

- Фонды, не представляющие особой федеральной ценности - а у вас тут в основном макулатура местного значения, - подлежат списанию, - будничным тоном ответил чиновник, постукивая ухоженным ногтем по экрану своего планшета. - Остальное, что представляет хоть какой-то интерес, поедет на дальний склад временного хранения в промзону, за кольцевой дорогой. Что касается персонала... Ваши ставки, увы, попадают под полное сокращение. Вы обе, насколько я успел посмотреть по кадровым документам, уже достигли пенсионного возраста. Город выплатит вам все положенные по закону выходные пособия. Считайте это выходом на заслуженный, комфортный отдых.

Он подошел к моему рабочему столу и небрежно бросил на него тонкую пластиковую папку с официальным бланком мэрии, украшенным синей печатью.

- Здесь официальное предписание. У вас есть ровно два месяца на то, чтобы упаковать архивы и полностью освободить помещение. В понедельник придут инженеры и замерщики от инвестора, прошу оказать им содействие и не мешать. Всего доброго, дамы. Не смею больше отвлекать.

Сказав это, он сделал последнее, что окончательно и бесповоротно переполнило чашу моего терпения. Он допил свой кофе и, даже не глядя вниз, швырнул пустой картонный стаканчик с пластиковой крышкой прямо в мою мусорную корзину, стоявшую возле стола. В корзину, в которую я только сегодня утром, придя на работу, заботливо вложила чистый, плотный, пахнущий свежим пластиком мусорный пакет.

Тяжелая дубовая дверь снова протяжно скрипнула, и чиновник исчез в коридоре, оставив после себя шлейф приторного сиропа и звенящую, тяжелую, почти осязаемую тишину разрушения.

Люся медленно, словно у нее разом отказали все суставы, опустилась на жесткое сиденье венского стула. Остывающий чайник так и остался стоять на столе. Вся ее боевая, цветастая уверенность, весь ее сарказм испарились в одно короткое мгновение. Лицо под ярким слоем пудры стало пепельно-серым.

- Вот и все, Кларка, - прошептала она, глядя стеклянным взглядом в пустоту перед собой. - Оптимизировали нас с тобой. На свалку. А на нашем месте будут жевать котлеты с булками. Знаешь что? К черту все это. Давай-ка закроем читальный зал. Прямо сейчас. Я повешу на дверь табличку «Санитарный день», а сама достану из нижнего ящика железного сейфа тот армянский коньяк, который мы берегли на юбилей отдела. Напьемся как грузчики. А завтра тихо начнем собирать картонные коробки. Пора на дачу, Вербова. Отработали свое.

Я стояла абсолютно неподвижно, глядя на папку с предписанием. Внутри меня не было ни слез, ни паники, ни жалости к себе. Вчера вечером, когда уходил Толик с чемоданами, я почувствовала лишь легкое недоумение и странное, щекочущее предвкушение свободы. Мой брак давно изжил себя, и я отпустила его без сожалений. Но сейчас, глядя на свой разоренный, приговоренный мир, я чувствовала кое-что совершенно иное.

Это был чистый, холодный, кристально ясный гнев. Гнев профессионала, чью жизнь и чей многолетний, кропотливый труд какой-то мальчик в дорогом пальто только что назвал «пылесборником».

Я не собиралась устраивать истерики, рыдать на плече у подруги или бить тарелки. Я была системным, взрослым человеком. А система, как известно, всегда бьет эмоции.

Я молча обошла стол, наклонилась и двумя пальцами брезгливо достала из своей девственно-чистой мусорной корзины липкий стаканчик из-под кокосового латте. Вышла в коридор, выбросила его в большую общественную железную урну у лестницы, восстанавливая нарушенный порядок на своей личной территории. Вернулась в зал, подошла к столу Люси и решительно отодвинула от нее заварочный чайник.

- Никакого коньяка, Люся, - произнесла я твердым, командным голосом, от которого моя боевая подруга даже вздрогнула и растерянно подняла на меня глаза. - И никаких дач с рассадой. По крайней мере, пока я сама этого не захочу.

Я подошла к ближайшему дубовому стеллажу и положила обе руки на холодную, шершавую кожу старинных переплетов. Бумага под пальцами казалась живой, теплой.

- По уставу об исторических архивах и строгим правилам инвентаризации, - продолжила я, чеканя каждое слово в наступившей тишине, - перед тем как передать фонды на любой городской склад, мы обязаны провести полную сверку. Полистную. С составлением подробных актов физической сохранности на каждый отдельный документ. В нашем отделе, Люся, сорок две тысячи единиц хранения. Плюс картотека. Плюс микрофильмы. Плюс ветхие газетные подшивки начала прошлого века.

Люся непонимающе заморгала, ее накрашенные губы приоткрылись.

- Клара, ты в своем уме? - слабо пискнула она. - Нас же всего двое! Это же работа на несколько лет беспрерывного труда!

- Именно, - я медленно поправила сползшие очки на переносице и посмотрела на подругу взглядом, не терпящим абсолютно никаких возражений. - Если эти эффективные менеджеры хотят нас выселить ради крафтового пива, мы устроим им самую медленную, самую дотошную и самую законную бюрократическую осаду в новейшей истории этого города. Я заставлю их захлебнуться в наших актах, протоколах и описях. А пока они будут ждать и беситься в коридорах, мы найдем способ доказать, что это историческое здание трогать нельзя.

Я пока не знала, как именно я это сделаю. У меня не было ни связей в мэрии, ни богатых покровителей-инвесторов, ни чудесной волшебной палочки. У меня был только костяной шпатель для реставрации, баночка клея ПВА и сорок тысяч старых книг. Но отдавать свой дом, свою память и свою жизнь без боя я не собиралась.

Моя настоящая, свободная жизнь началась только вчера вечером. И я планировала прожить ее на своих собственных условиях.

Глава 4. Швейцарский нож и старые карты

Я решительно отняла руки от старинных переплетов на стеллаже, пересекла читальный зал и подошла к нижним ящикам своего рабочего стола. Хлоп! Тяжелый, переплетенный в потертый советский коленкор том инвентарного учета с глухим, веским стуком опустился на столешницу. Звук получился почти торжественным. Он эхом прокатился под высокими сводчатыми потолками нашего полуподвала, заставив дремавшую в углу пыль тревожно закружиться в косых лучах утреннего солнца.

- Начнем с самого сложного, - абсолютно спокойно произнесла я, открывая первую страницу огромной амбарной книги. От нее привычно пахнуло кисловатой бумагой, сухим столярным клеем и старой штемпельной краской. - С дореволюционного фонда.

Люся, так и не вставшая с жесткого венского стула после ухода чиновника, нервно вздрогнула. Ее обычно яркое, воинственное лицо, обрамленное цветастым палантином, сейчас выглядело непривычно растерянным. Она машинально поправила свои массивные пластиковые бусы и посмотрела на меня так, словно у меня внезапно выросла вторая голова.

- Клара, ты издеваешься? - хрипло спросила подруга, и ее фирменная рубиновая помада на губах показалась сейчас единственным ярким пятном в померкшем мире. - Какой дореволюционный фонд? Нас только что выкинули на свалку истории ради котлет с булками. Нам нужно паковать свои кружки, искать коробки и, возможно, звонить знакомым юристам, а не пересчитывать старые газеты!

- Юристы стоят денег, которых у нас с тобой нет, - я выдвинула верхний ящик стола и достала толстую пачку девственно чистых бланков актов физической сохранности. - А вот бюрократия, Люся, абсолютно бесплатна, и при правильном, грамотном применении она поистине смертоносна. Это как сложный маринад для очень жесткого мяса: требует времени, адского терпения и правильного баланса кислот. Если мы просто начнем собирать коробки, нас вышвырнут отсюда через две недели. Втихую. Но если мы будем строго соблюдать ГОСТ по передаче исторических архивов... Мы составим подробный акт на каждый ветхий лист. На каждую надорванную страницу губернских ведомостей. На каждую учетную карточку.

Я пододвинула к ней поближе стопку бланков и хорошую шариковую ручку.

- Пиши. Я буду диктовать шифры, а ты - заполнять графы физического состояния. И пусть мэрия попробует обвинить нас в халатном отношении к городскому имуществу или ускорить процесс без подписей. Сорок две тысячи единиц хранения. Пока мы не закончим сверку, ни один прораб не имеет права вбить здесь хотя бы один гвоздь или тронуть дубовый паркет.

Люся недоверчиво посмотрела на бланки, потом перевела взгляд на меня. В ее глазах медленно, пробиваясь сквозь пелену первоначального шока и отчаяния, начало проступать хищное понимание. Она всегда любила хорошую драку, просто сегодня ее слишком быстро и подло сбили с ног. Подруга решительно взяла ручку, звонко щелкнула кнопкой и молча кивнула.

Мы успели заполнить ровно три акта на ветхие метрические книги Вознесенского собора, когда тяжелая входная дверь нашего полуподвала издала свой фирменный, затяжной скрип.

Мы с Люсей синхронно подняли головы, внутренне сжавшись. Я мысленно приготовилась увидеть триумфальное возвращение лощеного мальчика из мэрии, забывшего свой электронный планшет, или, чего доброго, передовой отряд замерщиков с лазерными рулетками. Но на пороге стоял совершенно другой человек.

Это был высокий, подтянутый мужчина лет шестидесяти. Одет он был не в нелепый строгий костюм, который так любят носить наши провинциальные начальники, желающие казаться столичными воротилами, и не в растянутый, пропахший нафталином свитер типичного пенсионера. На нем была добротная, явно дорогая треккинговая куртка цвета темного хаки со множеством функциональных карманов, плотные темные джинсы и отличные непромокаемые ботинки. На толстой рифленой подошве ботинок поблескивала влага - следы утренних луж, щедро оставленных вчерашним затяжным дождем на исторической брусчатке нашего внутреннего двора.

Мужчина переступил порог, снимая через голову легкий серый шарф. В читальный зал, еще десять минут назад нагло отравленный химическим запахом кокосового сиропа и пережженного эспрессо, вдруг ворвался совершенно иной аромат. Это был запах трезвой, прохладной осени, озона, мокрой хвои и едва уловимая, благородная нотка хорошего трубочного табака. Мой нос, привыкший к тонким запахам старой бумаги и специй на кухне, мгновенно уловил эту перемену. Пространство словно очистилось.

- Доброе утро, дамы, - произнес он. Голос у него оказался глубоким, ровным и на удивление спокойным. Никакой суеты или заискивания. Он окинул внимательным взглядом наши высоченные дубовые стеллажи, и в его серых глазах мелькнуло неподдельное, читаемое уважение - так смотрят на старого, заслуженного мастера, а не на пыльный склад макулатуры.

- Доброе, - осторожно ответила я, поднимаясь из-за стола. Мои вельветовые брюки чуть шурхнули при движении. - Читальный зал пока работает в штатном режиме. Чем могу помочь?

Мужчина подошел ближе. Он двигался уверенно, но мягко, без той раздражающей хозяйской тяжести, с которой обычно входят в казенные учреждения проверяющие.

- Меня зовут Коновалов. Борис Николаевич, - он слегка склонил голову в вежливом приветствии. - Я приехал из столицы буквально на несколько недель. В областном архиве мне настоятельно посоветовали обратиться именно в ваш отдел. Меня интересуют подробные дореволюционные кадастровые планы Зареченского уезда. В частности, все, что касается размежевания земель, принадлежавших купцам Каблуковым в период с тысяча девятьсот пятого по тысяча девятьсот пятнадцатый год.

На фамилии «Каблуковы» Люся, до этого момента изображавшая старательную работу с инвентарными бланками, резко вскинула голову. Ее глаза округлились, она явно собиралась выдать длинную и эмоциональную тираду о своих купеческих корнях и о том, что это ее прямой прапрадед построил в городе первую каменную больницу. Но я мягко, однако весьма красноречиво посмотрела на подругу поверх роговой оправы очков, перехватывая инициативу. Сейчас мне был нужен заинтересованный читатель, а не генеалогический диспут с элементами театральной драмы.

- Каблуковы. Планы уезда, - я задумчиво потерла подбородок, мысленно сканируя многоуровневую структуру нашего архива. Мой мозг, несмотря на стрессовое утро, работал четко и слаженно. - Да, разумеется. У нас есть оригинальные генеральные планы межевания за этот период. Картотека дореволюционного фонда находится в третьем ряду. Прошу вас, Борис Николаевич, пройдемте со мной.

Я вышла из-за стола и направилась к дальней стене зала, где высились монументальные, потемневшие от времени дубовые шкафы каталогов. Это была одновременно моя главная гордость и моя личная головная боль. Библиотечная мебель тысяча девятьсот десятого года постройки выглядела потрясающе, пережила революцию и две войны, но ее механика давно жила своей, совершенно отдельной жизнью.

Борис Николаевич послушно последовал за мной. Я остановилась у нужной деревянной секции, безошибочно находя взглядом табличку с выцветшей литерой «К».

- Нам нужен вот этот ящик, - я взялась за потемневшую латунную ручку с прорезью для картонного ярлыка и уверенно потянула на себя.