- -
- 100%
- +
Ящик не поддался. Я потянула немного сильнее, чуть сдвинув его вправо, как обычно делала в таких случаях, чтобы обойти перекос древесины, но старый механизм, видимо, решил именно сегодня проявить скверный характер. Внутри глухо щелкнул фиксатор, и ящик намертво заклинило в деревянных пазах. Я тихо выдохнула сквозь сжатые губы. Знакомая история. Мой бывший муж Толик, когда я изредка жаловалась ему дома на библиотечные бытовые трудности, всегда закатывал глаза и нудно ворчал, что эту рухлядь давно пора разломать топором и купить нормальные, практичные пластиковые комоды. Идея починить деревянный ящик или смазать направляющие воском в его картину мира просто не входила.
Я приготовилась применить силу, рискуя сломать ноготь или окончательно доломать антикварную вещь, но Борис Николаевич вдруг сделал полшага вперед.
- Позволите? - вежливо, без всякого снисходительного мужского превосходства спросил он. В его тоне не было этого классического, раздражающего «отойди, женщина, я все решу лучше тебя». Только деликатное предложение посильной помощи.
- Буду крайне признательна. Его иногда клинит от перепадов осенней влажности, - я отступила на шаг, уступая ему место.
Борис не стал с остервенением дергать латунную ручку. Он спокойно запустил правую руку в карман своей куртки и извлек на свет увесистый, слегка потертый по краям швейцарский нож с фирменными красными накладками. Легким движением большого пальца он откинул короткое плоское лезвие, заменяющее отвертку. Наклонившись к массивному дубовому каталогу, он внимательно осмотрел зазор. Затем аккуратно, почти нежно вставил стальной инструмент в тонкую щель между ящиком и несущей рамой.
- Вековой дуб и старая латунь требуют чуть больше уважения, чем современная заводская штамповка, - негромко произнес он, чуть провернув нож с едва уловимым нажимом. - Они как пожилые, заслуженные аристократы. Категорически не терпят суеты и грубой физической силы. Только точечное, деликатное воздействие в нужном месте.
В глубине шкафа раздался сухой, послушный щелчок. Борис убрал нож обратно в карман и легко, одним указательным пальцем, плавно выдвинул длинный деревянный ящик, доверху набитый плотными пожелтевшими карточками.
- Готово, - он обернулся ко мне, и в уголках его глаз собрались теплые, ироничные морщинки.
Я почувствовала странный, давно забытый укол искренней симпатии. В его действиях была та самая тихая, уверенная мужская компетентность, которая совершенно не нуждается в публичном самоутверждении. Он просто увидел локальную проблему, хладнокровно оценил ее и изящно устранил, не пытаясь прочитать мне лекцию о том, как устроен мир или как неправильно я храню архивы. Это подкупало гораздо сильнее, чем любые пустые комплименты.
- Спасибо за ювелирную работу, - я ответила ему такой же легкой полуулыбкой и погрузила пальцы в картотеку. Знакомый, шершавый картон скользил под подушечками пальцев. - Так, тысяча девятьсот пятый год... тысяча девятьсот девятый... Ага. Вот они. Шифр тридцать восемь-бис. Подождите буквально пару минут за большим столом, я принесу тубусы из нижнего хранилища.
Спустя пять минут мы с Борисом Николаевичем уже стояли над огромным, застеленным зеленым сукном столом в самом центре читального зала. Я принесла длинный картонный тубус, крышка которого была покрыта слоем благородной серой пыли. Осторожно сняв жестяную заглушку, я извлекла на свет плотный рулон старой, хрустящей бумаги.
Это всегда был мой самый любимый момент в работе. Разворачивание старинных карт сродни нарезке свежего, еще обжигающе горячего домашнего хлеба - ты никогда не знаешь наверняка, какой именно узор кроется внутри, но само предвкушение всегда прекрасно.
Бумага была капризной, пересохшей от времени. Борис, словно прочитав мои мысли, взял со стола тяжелые латунные библиотечные гирьки и плавно, без лишних слов, помог мне прижать непокорные, норовящие свернуться обратно края карты к сукну. Наш импровизированный рабочий танец в четыре руки оказался на удивление слаженным.
Перед нами раскинулся подробнейший генеральный план Зареченского уезда тысяча девятьсот двенадцатого года. Тонкая, изящная паутина рек, нарисованная выцветшей синей тушью, идеальная штриховка лесных массивов, ровные прямоугольники земельных наделов с каллиграфическими, выведенными пером подписями. Это было настоящее произведение искусства.
- Какая невероятная, филигранная детализация, - Борис склонился над картой, опираясь костяшками пальцев о стол. От него снова приятно пахнуло табаком и морозной свежестью. - Подумать только... Никакой спутниковой навигации, никаких дронов. Только теодолиты, нивелиры и потрясающий уровень пространственного мышления.
- Вы настолько хорошо разбираетесь в картографии? - поинтересовалась я, профессионально скользя взглядом по пометкам на полях. Мой указательный палец безошибочно остановился на крупном секторе в правом верхнем углу. - Вот они, интересующие вас земли Каблуковых. Три крупные пустоши, заливные луга вдоль реки и большой участок, специально отведенный под строительство загородной усадьбы. Триста восемьдесят десятин земли.
- Скажем так, я посвятил этому ремеслу большую часть своей жизни, - он внимательно проследил за моим пальцем. - Я военный топограф на пенсии. Привык работать с рельефом, почвами и расстояниями. Мой родной прадед когда-то служил старшим управляющим в загородном имении этих самых купцов. У меня появилось свободное время, вот я и решил на досуге заняться семейной историей. Узнать, так сказать, откуда растут корни. У вас здесь потрясающе организован фонд, Клара Николаевна. В столичных архивах иногда неделями ждешь нужную бумагу, а вы ориентируетесь в этих верстах и саженях, как в собственной уютной гостиной.
Комплимент был сугубо профессиональным, лишенным пошлого флирта, но от этого вдвойне ценным. Я не стала жеманничать или скромно опускать глаза в пол. Я прекрасно знала цену своему кропотливому труду и своему архиву.
- Спасибо, Борис Николаевич. Я работаю с этими документами ровно двадцать пять лет, - я аккуратно, почти невесомо расправила крошечную складку на пергаменте своим любимым костяным шпателем. - И, если быть до конца откровенной, вы, возможно, наш самый последний читатель.
Он удивленно поднял брови, оторвав взгляд от карты и внимательно посмотрев на меня.
- Звучит пугающе. Библиотеку закрывают на капитальный ремонт?
- Хуже. Ее оптимизируют, - мой голос оставался ровным, без трагических, надрывных ноток, но с явной долей холодного сарказма. - Городские власти внезапно решили, что историческая память совершенно нерентабельна для бюджета. Через пару месяцев здесь планируют открыть модный гастромаркет. Будут подавать крафтовое пиво и жарить фермерские бургеры прямо вот на этом историческом столетнем паркете. Так что наслаждайтесь старыми картами, пока их не списали в утиль или не отправили гнить на дальний сырой склад за кольцевой дорогой.
Борис несколько долгих секунд молчал, обдумывая услышанное. Его лицо заметно потемнело, скулы заострились, а челюсти едва заметно сжались. Человек, привыкший к системе, созиданию и порядку, явно не одобрял подобного чиновничьего варварства.
- Разрушать всегда проще, чем сохранять, - наконец негромко произнес он, глядя на высокие своды потолка. - Но, возможно, мы с вами сможем внести в их гениальную оптимизацию небольшие коррективы.
Я вопросительно посмотрела на него, совершенно не понимая, к чему он клонит.
Борис невозмутимо сунул руку во внутренний карман куртки, достал плоский серебристый футляр и извлек из него очки для чтения в тонкой металлической оправе. Надев их, он снова склонился над расстеленной картой. Его палец с аккуратно подстриженным ногтем медленно заскользил по старой бумаге, минуя обозначения заливных лугов, и уверенно остановился на квадрате, обозначающем главный усадебный дом купца Каблукова.
- А теперь посмотрите вот сюда, Клара Николаевна... - он слегка постучал пальцем по выцветшим линиям дореволюционного чертежа. В его спокойном голосе внезапно зазвучала интригующая, почти детективная нотка. - Ничего странного в геометрии этого здания не замечаете?
Глава 5. Призрак подвала
Дилетанты смотрят на старые географические и архитектурные чертежи как на забавные картинки в глянцевом историческом журнале - видят лишь причудливые изгибы рек, витиеватые рамки да красивые каллиграфические шрифты. Профессионалы же видят вес, объем и плотность. Я смотрела на извлеченные из тубуса документы именно так, как меня учили на архивном деле: с холодной оценкой физики пространства.
Помимо общего кадастрового плана уезда, в тубусе оказались плотные полупрозрачные кальки - детальные поэтажные чертежи главного усадебного дома Каблуковых. Именно над ними сейчас и склонился мой новый читатель.
- Посмотрите на толщину несущих стен центрального крыла, Клара Николаевна, - голос Бориса звучал негромко, но с той академической уверенностью, которая заставляет прислушиваться к каждому слову. Его палец с аккуратным ногтем медленно скользил по выцветшей синей штриховке на архитектурной кальке, прижатой к зеленому сукну стола тяжелыми латунными гирьками. - Архитектор заложил здесь сплошную кирпичную кладку почти в метр толщиной. Для обычного двухэтажного деревянно-каменного дома начала двадцатого века это колоссальный, ничем не оправданный перерасход материалов. А теперь обратите внимание вот на эти отметки по внутреннему периметру.
Я наклонилась ближе, машинально поправляя роговую оправу очков. Запах старой, пересохшей бумаги смешался с едва уловимым ароматом морозного озона и дорогого трубочного табака, исходившим от треккинговой куртки Бориса.
- Похоже на вентиляционные отдушины, - медленно произнесла я, изучая крошечные квадратные символы, нанесенные тушью. - И сложная система дренажа, уходящая под уклоном в сторону реки.
- Именно, - кивнул Борис, опираясь костяшками пальцев о стол. - По законам физики и градостроительства того времени, такой массивный ленточный фундамент с глубоким водоотведением и собственной циркуляцией воздуха закладывался только для одного. Под главным усадебным домом располагался огромный, капитально укрепленный подземный уровень. Иными словами - гигантский подвал-хранилище, способный пережить весеннее наводнение, крупный пожар и даже небольшую локальную войну.
Мой мозг, за десятилетия работы привыкший к безупречной систематизации данных, мгновенно ухватился за эту нестыковку. Я прекрасно знала историю застройки нашего Зареченского уезда. Брак - это ведь тоже своего рода архитектурный проект. Сначала вы закладываете фундамент из общих светлых надежд и походов в кино, потом возводите стены из купленных в рассрочку стиральных машин и поездок на дачу. А потом, спустя тридцать лет, внезапно выясняется, что в проекте была заложена фатальная ошибка, и несущая конструкция рухнула под тяжестью одной-единственной эзотерички, питающейся сырым сельдереем. Но старинные купеческие здания, в отличие от человеческих союзов, строили на века и с предельно четким практическим расчетом.
- Минуту, Борис Николаевич, - я решительно отошла от стола. Ткань моих вельветовых брюк привычно шурхнула при ходьбе. Я направилась в глубину читального зала, к неприметным серым стеллажам, где хранилась документация советского периода.
Там, в картонных папках с ржавыми металлическими скоросшивателями, покоилась скучная, лишенная имперского изящества бюрократия двадцатых годов. Достав нужную папку с актами национализации уездного имущества, я вернулась к столу. Бумага в ранних советских документах была рыхлой, желчной, с едким, кислым запахом дешевой типографской краски - разительный контраст с благородным дореволюционным пергаментом.
- Смотрите, - я положила акт БТИ за тысяча девятьсот двадцать четвертый год рядом с калькой Бориса. - Это техническая опись усадьбы Каблуковых, составленная губернской жилищной комиссией сразу после того, как в конфискованном здании решили разместить сельский клуб и машинно-тракторную станцию. Здание описано как одноэтажное строение с мезонином. В графе "подвальные и цокольные помещения" стоит жирный, категоричный прочерк. Общая кубатура строения тоже рассчитана без учета подземного яруса.
Борис внимательно изучил поблекший машинописный текст. В уголках его серых глаз снова собрались теплые, ироничные морщинки человека, привыкшего разгадывать чужие ребусы.
- Значит, мой прадед не выжил из ума на старости лет, - удовлетворенно констатировал он. - Подвал просто исчез из всех документов. Его гениально замуровали и засыпали землей еще до прихода большевиков. И комиссия пролетариата, ходившая по усадьбе с рулетками, просто не нашла туда вход.
В этот момент со стороны дубовых картотек послышался ритмичный цокот каблуков. Люся, заполнив очередной акт физической сохранности на ветхие метрические книги, не выдержала накала интриги. Она подошла к нашему столу, торжественно неся в руках пузатый фарфоровый чайник и три тонкостенные чашки. Ее широкий палантин эффектно драпировался на плечах.
- Ну что, заговорщики? - язвительно поинтересовалась подруга, ловко разливая по чашкам крепкий черный чай с чабрецом. - Нашли на старых картах рецепт от произвола нашей доблестной мэрии? Или, может, там зарыт сундук с бриллиантами, чтобы мы могли выкупить нашу библиотеку на корню и послать этого холеного мальчика с его кокосовым кофе куда подальше?
Я взяла свою чашку, наслаждаясь живым теплом, исходящим от тонкого фарфора. Борис сдержанно кивнул Люсе в знак благодарности и тоже взял чай. Я машинально отметила, как правильно он держит чашку - не оттопыривая мизинец в нелепой попытке казаться аристократом, но и не обхватывая ее всей пятерней. Мой бывший муж Толик пил чай исключительно из огромных, толстостенных бадей. Он вечно обжигался, громко прихлебывал и обязательно оставлял липкие сладкие круги на моих свежих кухонных скатертях, искренне не понимая, зачем нужны блюдца. Борис же аккуратно опустил чашку на блюдце, не издав ни единого звука. В этом мелком бытовом штрихе сквозило такое естественное уважение к окружающему пространству, что я снова почувствовала давно забытый укол женской симпатии.
- Золотых червонцев не обещаю, Людмила, - спокойно ответил Борис, глядя на дымящийся напиток. - Но кое-что поинтереснее там действительно может быть. Мой прадед, Игнатий Коновалов, служил старшим управляющим у купца Каблукова почти двадцать лет. В нашей семье из поколения в поколение передавалась одна легенда. Осенью семнадцатого года, когда в губернии начались стихийные крестьянские волнения, Каблуков понял, что эмиграция неизбежна. У него была невероятная, собиравшаяся десятилетиями нумизматическая коллекция редких монет Российской Империи. И, что еще важнее, полный личный архив городского головы с планами застройки, секретной перепиской и документами, которые купец выкупил в пятнадцатом году на закрытом аукционе.
- И он спрятал все это историческое богатство в подвале своей загородной усадьбы, а сам подвал замуровал? - Люся округлила глаза, разом растеряв весь свой показной цинизм.
- Именно так гласит семейное предание, - кивнул Борис. - Прадед лично руководил секретными работами. Своды укрепили, вентиляцию хитроумно вывели через фальшивые печные трубы, а вход заложили двойной кирпичной кладкой. Прадед остался в России, пережил лагеря, но тайну эту унес с собой. А я, выйдя на пенсию и оставшись один, решил, что мне нужно какое-то осмысленное занятие. Вот и приехал в Зареченск проверить старую байку. Судя по этому чертежу, легенда имеет под собой железобетонное - или, скорее, кирпичное - основание.
Тайны старых домов всегда напоминали мне сложный, многокомпонентный маринад для запекания мяса. Чтобы добраться до истинной сути, до самой нежной и вкусной сердцевины, нужно запастись терпением и методично снимать наслоения из специй, времени и человеческой памяти. И внезапно, прямо посреди этого разговора о кирпичных кладках, в моей голове с кристально ясным щелчком сложился идеальный пазл.
Слова Люси о "выкупе" библиотеки сработали как мощный катализатор.
Я медленно поставила чашку на стол. Воздух в читальном зале словно стал плотнее. Я посмотрела на высокие сводчатые потолки с облупившейся лепниной, на бесконечные ряды дубовых стеллажей. Мэрия хотела вышвырнуть нас на свалку, аргументируя это тем, что наше здание - просто ветхий кирпич, не представляющий финансовой рентабельности. Но что, если мы найдем уникальный архив городского головы и бесценную коллекцию?
- Борис Николаевич, - мой голос прозвучал настолько твердо, что Люся вздрогнула. Я посмотрела прямо в спокойные глаза бывшего военного. - Эффективные менеджеры из департамента имущества мыслят исключительно категориями квадратных метров. Им категорически плевать на краеведение. Но им не плевать на федеральное законодательство и общественный резонанс. Если мы найдем коллекцию Каблукова... Если мы сможем документально доказать историческую и культурную связь этой находки с фондами нашей библиотеки...
Я сделала паузу. Борис чуть прищурился, мгновенно оценивая масштаб предложенной комбинации. Его губы дрогнули в едва заметной улыбке интеллектуала, увидевшего перед собой чертеж идеальной архитектурной засады.
- Здание автоматически получит статус объекта федерального культурного наследия, - негромко закончил он мою мысль. - Любая коммерческая реконструкция, снос перегородок или изменение целевого назначения помещения будут строжайше запрещены законом.
- В яблочко, - кивнула я, чувствуя жаркое, азартное предвкушение. - У вас есть георадар, внедорожник и полевой опыт. У меня есть доступ к картотеке, знание специфики местной архитектуры и абсолютное, неистребимое желание утереть нос нашей мэрии. Предлагаю объединить усилия в формате полноценной поисковой экспедиции.
Это не было кокетством. Это был прямой договор двух взрослых профессионалов. Борис посмотрел на меня с нескрываемым уважением. В его взгляде не было той снисходительной оценки, с которой часто смотрят на женщин моего возраста. Он видел во мне равного партнера.
- Считайте, что я в деле, Клара Николаевна, - он протянул мне руку через застеленный сукном стол.
Я ответила на рукопожатие. Его ладонь была теплой, сухой и сильной. В этом жесте было столько надежности, что пресловутая энергия «древнего воина» моего бывшего мужа на ее фоне казалась дешевым реквизитом.
- Отлично, - Люся звякнула своими массивными браслетами, разрушая торжественность момента. - План гениальный. Только есть одна крошечная проблема.
Она ткнула наманикюренным пальцем в правый нижний угол старинной кальки.
- Вот этот квадрат с топографическими привязками к местности. Он же полностью выцвел. Тут сплошное синее пятно от сырости. Как вы собираетесь искать засыпанный подвал на территории в несколько гектаров, если даже точные ориентиры прочитать невозможно? Георадаром там можно до зимы все кусты сканировать.
Я склонилась над столом. Люся была права. Блок с координатами в саженях, необходимый для калибровки приборов Бориса, слился в единую акварельную кляксу. Видимо, столетие назад на этот угол неудачно пролили воду. Разобрать дореволюционный почерк было физически невозможно.
Борис нахмурился.
- Да, беда. В столичном архиве можно было бы заказать инфракрасное сканирование, но это запрос на пару месяцев. А у нас, как я понимаю, счет идет на недели.
Я выпрямилась, задумчиво покусывая дужку очков. Инфракрасного сканера у нас в Зареченске не водилось. Зато на втором этаже библиотеки, в каморке без окон, заставленной гудящими серверами, обитал наш бессменный системный администратор Ярослав. Двадцатисемилетний гений цифровой обработки, который искренне презирал бумажные запросы и должностные инструкции, но обладал талантом вытягивать информацию из убитых пикселей. И у этого гения была одна уязвимость - он катастрофически плохо питался покупной шаурмой. Обычная просьба на него бы не подействовала, тут требовалась тяжелая кулинарная артиллерия.
- Не переживайте за пятно, Борис Николаевич, - я мягко улыбнулась. - Оставьте этот вопрос мне. Топографические привязки будут у вас завтра к обеду.
Борис посмотрел на меня с легким удивлением, но задавать лишних вопросов не стал.
- В таком случае, я поеду в гостиницу, подготовлю оборудование и проверю аккумуляторы георадара, - он аккуратно застегнул куртку. - Завтра днем я заскочу к вам за координатами, и мы сможем обсудить детали вылазки. Спасибо за прекрасный чай, дамы.
Когда тяжелая дубовая дверь за Борисом закрылась, в читальном зале снова повисла тишина. Но это была уже не та давящая тишина разрушения, которую оставил после себя чиновник. Это была тишина рабочего предвкушения.
Люся забрала пустые чашки на поднос и хитро прищурилась.
- А он ничего, этот твой топограф. Порода чувствуется. Не то что твой вибрирующий Толик с его остеохондрозом.
- Прекрати, Люся, - я отмахнулась, но прятать легкую улыбку не стала. - Нас интересует исключительно его георадар.
Я взяла картонный тубус и бережно начала сворачивать чертежи. До конца рабочего дня оставалось пара часов, но мой внутренний график уже перестроился. Вечером мне предстояло зайти на фермерский рынок, купить свежего творога, отборной капусты и яиц. Чтобы добыть информацию из нашего упрямого хакера, требовалось испечь идеальные домашние пирожки.
Я посмотрела на аккуратно свернутый рулон. Еще вчера вечером мой стабильный мир рухнул вместе с уходом мужа. Мой жизненный чертеж казался безнадежно испорченным. А сегодня, вдыхая запах библиотечной пыли, я вдруг осознала поразительную вещь. Моя жизнь только что обрела новые, захватывающие координаты. И в этих координатах совершенно точно не было ни одной остановки троллейбуса по маршруту номер четыре.
Глава 6. Лотос на скрипучем паркете (Анатолий)
от лица Анатолия
- Вдыхай через копчик, Толя. Впускай в себя энергию земли, - прошелестел над моим правым ухом бархатный, убаюкивающий голос Ванессы.
Я послушно попытался втянуть воздух той частью тела, которая анатомически для этого совершенно не предназначалась. Мой копчик, равно как и вся поясница, в данный момент посылал в мозг исключительно сигналы бедствия. Мы сидели на полу в просторной, залитой холодным утренним светом гостиной. Подо мной была лишь тонкая бамбуковая циновка, а мое левое колено, тридцать лет привыкавшее к определенному углу сгибания на тугой педали троллейбуса, сейчас было безжалостно вывернуто в позе лотоса и издавало тихий, но зловещий костяной хруст.
Я старательно держал спину ровно, сомкнув большой и указательный пальцы в правильную, как уверяла Валя - то есть Ванесса - мудру высшей мудрости. В квартире-студии густо пахло тлеющим деревом пало санто. Запах был сладковатым, плотным, он лез в ноздри и вызывал непреодолимое желание чихнуть, но я мужественно держался. Я же сам этого хотел. Я сам вчера вечером стоял в прихожей нашей с Кларой квартиры и пафосно рассуждал про вибрации и искру. Я хотел вырваться из предсказуемого, как расписание моего маршрута, быта. Хотел почувствовать себя мужчиной-творцом, неразгаданным древним воином, а не просто стареющим Толиком с надвигающейся пенсией.
Вот только древний воин во мне прямо сейчас отчаянно хотел вытянуть затекшие ноги и сесть на нормальный, мягкий кухонный стул со спинкой.
- Ты напряжен, мой хороший, - Ванесса, облаченная в просторный льняной балахон цвета неотбеленной пряжи, плавно поднялась с пола. Она двигалась почти бесшумно, перетекая в пространстве. - Твои блоки мешают потоку праны. Ничего, мы это проработаем. Иди в душ, вода смоет остатки старых привязок. А я пока приготовлю завтрак.
Слово «завтрак» сработало лучше любой космической энергии. Мой желудок, сжавшийся в тоскливый комок от вечернего стресса и отсутствия нормального ужина, радостно и требовательно булькнул. Я аккуратно, стараясь не кряхтеть по-стариковски, распутал ноги, оперся ладонями о жесткий пол и поднялся. В колене снова что-то предательски щелкнуло, но я лишь бодро улыбнулся своей просветленной женщине и направился в ванную.
После контрастного душа, который Ванесса настоятельно рекомендовала для «закрытия чакр», я прошел в угол студии, где временно базировались мои вещи. Никакой растерянности перед бытом я не испытывал. За три десятка лет брака Клара, конечно, приучила меня к идеальному порядку в шкафах, но я никогда не был безруким инвалидом, ждущим, пока жена подаст чистые носки. Мои шикарные графитовые чемоданы «Самсонайт» стояли ровно там, где я их вчера оставил. Я привычно щелкнул кодовым замком, достал свежую голубую рубашку из форменного комплекта автопарка и темные форменные брюки.
В нише за дверью обнаружилась гладильная доска. Я деловито разложил ее, аккуратно сдвинув на край столешницы колоду раскинутых карт Таро и россыпь каких-то фиолетовых полудрагоценных камней, которые Ванесса называла аметистовыми гармонизаторами пространства. Включил утюг в розетку, проверил подачу воды и принялся наводить безупречные стрелки на брюках. Пар с влажным шипением вырывался из подошвы утюга, плотная ткань послушно разглаживалась под моими руками. В этом простом, механическом действии была своя, понятная мне магия. Я любил выглядеть опрятно. Уважение к себе начинается с чистого воротничка, это правило я усвоил еще в юности. Повесив отутюженную форму на спинку единственного в квартире деревянного стула, я направился в кухонную зону, искренне предвкушая горячую утреннюю еду.