- -
- 100%
- +
Кухня в студии Ванессы представляла собой торжество радикального минимализма. Белые глянцевые фасады, абсолютно пустая столешница из искусственного камня и полное отсутствие плиты как таковой. Вместо нее на столе гордо возвышался мощный стационарный блендер и футуристического вида сушилка для овощей. Мой взгляд машинально метнулся по сторонам в поисках привычной пузатой сковородки, на которой Клара обычно жарила мне плотную яичницу из трех фермерских яиц с румяной колбасой, или хотя бы алюминиевой кастрюльки для каши. Ничего подобного в этом царстве высоких энергий не водилось.
Ванесса обернулась ко мне, держа в руках высокий стеклянный стакан, до краев наполненный густой зеленой жижей.
- Твой ресурсный эликсир, воин, - она с нежной, понимающей улыбкой протянула мне стакан.
Я машинально взял тяжелую емкость. Жидкость была подозрительно холодной и пахла свежескошенным газоном, подгнившими водорослями и немного огурцом.
- Что это, Валюш? - осторожно поинтересовался я, глядя на то, как на поверхности напитка лениво лопаются крошечные изумрудные пузырьки.
- Ванесса, Толя. Мы же договорились, старое имя несет вибрации бедности и провинциальности, - мягко поправила она, прикоснувшись тонкими пальцами к моему запястью. - Это смузи из молодой спирулины, сельдерея, шпината и семян чиа. Мощнейший детокс для твоей печени. Запускает клеточное обновление. Пей до дна, пока прана не улетучилась от контакта с кислородом.
Я сделал глубокий вдох, задержал дыхание, словно перед прыжком в ледяную прорубь, и сделал большой глоток. Холодная, шероховатая масса неохотно скользнула в горло. На вкус это было так, словно я пожевал клумбу в городском парке, щедро закусив ее сырой тиной. Мой желудок, с вечера мечтавший хотя бы о куске черного хлеба с докторской колбасой, испуганно сжался, отчаянно протестуя против такого гастрономического вероломства.
- Вкусно, - выдавил я из себя, стараясь не морщиться, и сделал еще пару мучительных, героических глотков. - Очень... освежает.
- Я так и знала, что твоя истинная сущность откликнется! - просияла Ванесса. - Мясо и термически убитая пища только заземляют нас, Толя. Ты сам очень скоро почувствуешь, как тело станет невесомым, уйдут все мышечные шлаки, и ты сможешь свободно считывать потоки Вселенной.
«Главное, чтобы не ушли последние силы крутить тугой руль троллейбуса», - мрачно подумал я, допивая зеленый кошмар. Я аккуратно помыл за собой стакан под краном, вытер руки льняным полотенцем, надел свою идеально выглаженную форму, накинул осеннюю куртку и вышел в прохладное зареченское утро.
На улице было зябко. Вчерашний затяжной осенний дождь оставил после себя россыпь мелких, блестящих на солнце луж, в которых отражалось бледное, прозрачное небо. Я шел к остановке автобуса, чтобы доехать до своего отдаленного автопарка, и действительно чувствовал странную легкость в теле. Правда, легкость эта была вызвана не клеточным обновлением, а банальным, сосущим чувством голода.
Диспетчерская нашего троллейбусного депо встретила меня привычным, плотным мужским запахом, который не спутаешь ни с чем. Здесь пахло озоном, графитовой пылью с токоприемников, горячей спиралью старого обогревателя и крепким, дешевым черным чаем. За длинным столом, покрытым потрескавшимся линолеумом, сидели мои коллеги по маршрутам - сменщик Михалыч и молодой водитель Саня. Перед ними на развернутой вчерашней газете лежала нарезанная толстыми, щедрыми кругляшами сырокопченая колбаса, половина батона белого хлеба и увесистый кусок желтого сыра.
При виде этой простой, крестьянской картины мой желудок издал звук, похожий на стон раненого кита. Я сглотнул вязкую слюну, стараясь не смотреть на стол и настраиваясь на рабочий лад.
- Здорово, орлы, - я повесил куртку на железный крючок в углу и подошел расписываться в журнале выдачи путевых листов.
Михалыч, мужик примерно моей комплекции с густыми прокуренными усами, оторвался от своего бутерброда. Он подозрительно прищурился, шумно потянул носом воздух и уставился на меня.
- Вербов, ты чего это... одеколоном каким-то бабским облился? - хрипло спросил он, продолжая невозмутимо жевать. - От тебя несет, как от попа в индийском храме. Или как будто енот сдох в лавке с индийскими сувенирами. Ты чей-то чужой лосьон после бритья глотнул с утра, что ли?
Саня тихо заржал, уткнувшись носом в свой пластиковый стаканчик с дымящимся чаем.
Уши обожгло стыдом, словно я школьник, пойманный с сигаретой за гаражами. Сладковатый, едкий запах пало санто, видимо, намертво въелся в волокна моей куртки, пока она висела на спинке стула.
- Это не одеколон, Михалыч, - сдерживая накатывающее раздражение, ровным тоном ответил я, расписываясь в журнале. - Это эфирные масла. Дерево такое. Очищает пространство от негативных привязок и токсичной энергии. Тебе бы тоже не мешало почистить ауру, а то сидишь тут, холестерин свой наворачиваешь с самого утра. Мясо, между прочим, сильно понижает жизненные частоты.
Михалыч поперхнулся чаем. Он отложил надкусанный бутерброд на газету и посмотрел на меня с искренней, неподдельной жалостью.
- Вербов, тебя жена из дома выгнала, что ли? И ты на почве стресса в секту ударился? Какие частоты, мать твою? Тебе через два года на пенсию выходить, у тебя давление скачет на смену погоды, а ты пространство очищаешь. На, возьми колбасы, поешь как мужик нормальный, а то вон бледный весь, как моль библиотечная.
Упоминание библиотеки неожиданно больно резануло по ушам. Я вспомнил Клару. Вспомнил, как она вчера стояла в прихожей - спокойная, уверенная в себе. Она не устраивала сцен из мексиканских сериалов, не кричала про разрушенную жизнь и потраченную молодость. Она просто выдала мне пластиковый контейнер с сырниками и отправила на все четыре стороны, предварительно посоветовав беречь горло от сквозняков.
- Я не голоден, - гордо соврал я, отворачиваясь от стола, хотя запах чесночной колбасы буквально сводил меня с ума. - Я просто вышел из зоны привычного комфорта. Развиваюсь духовно. Чего и вам искренне советую.
Я забрал свой путевой лист и быстро вышел из диспетчерской под недоуменное хмыканье коллег.
Через полчаса я уже сидел в холодной кабине своей привычной «четверки». Толстая, потертая баранка руля легла в руки как влитая. Двери с характерным пневматическим шипением закрылись, электродвигатель натужно загудел, и тяжелая машина плавно отвалила от остановки, вливаясь в утренний автомобильный поток Зареченска.
Маршрут номер четыре я знал как свои пять пальцев. От спального района у химзавода до самого центра. Вот здесь, на перекрестке с улицей Ленина, всегда небольшая коварная яма у правого бордюра, ее нужно аккуратно обходить по дуге. Вот тут, возле крытого рынка, вечно выскакивают нерадивые пешеходы с тележками. Вся моя жизнь последние пятнадцать лет состояла из этого цикличного, абсолютно неизменного движения по заданному кругу. От конечной до конечной. Именно от этого круга я и бежал вчера с двумя чемоданами в поисках свободы.
Я вел троллейбус, механически объявляя остановки в трескучий микрофон, и честно пытался применить утренние уроки моей духовной наставницы. «Визуализируй поток чистого белого света, - вспоминал я наставления Ванессы. - Пусть он проходит сквозь тебя, наполняя абсолютной гармонией и принятием».
Я прищурился, глядя на залитое бледным осенним солнцем лобовое стекло, стараясь представить этот самый спасительный поток света. Но мой уставший, обманутый спирулиной мозг предательски саботировал любую медитацию. Вместо космического луча перед моим внутренним взором упорно, в мельчайших деталях, с пугающей реалистичностью всплывала большая прозрачная кастрюля из нашего холодильника. В ней переливался золотистый, невероятно прозрачный куриный бульон, который Клара томила на медленном огне несколько часов. Я прямо физически чувствовал запах черного перца горошком, лаврового листа и свежего укропа. Я вспомнил, как она наливала этот обжигающий бульон в мою любимую глубокую тарелку, ставила рядом блюдце с домашними чесночными сухариками из белого хлеба...
От этого непрошеного видения мой желудок скрутило так, что я едва не пропустил нужный поворот на кольце. Изжога, вызванная кислой сырой зеленью натощак, огненным, жгучим шаром поднялась к самому горлу.
Я дотянул маршрут до конечной остановки. Высадив последних немногочисленных пассажиров, я заглушил двигатель, поставил тяжелую машину на стояночный тормоз и с облегчением откинулся на спинку скрипучего водительского кресла. В кабине было прохладно, сквозь щели в старом резиновом уплотнителе двери ощутимо тянуло сквозняком.
Шея ныла от напряжения, левое колено монотонно гудело, во рту стоял стойкий, отвратительный привкус болотной тины. Я потянулся к своей старой рабочей сумке из кожзама, лежавшей на соседнем сиденье. Там, в боковом внутреннем кармане, всегда лежал спасительный блистер валидола и проверенные таблетки от изжоги, которые Клара заботливо подкладывала мне каждую неделю, проверяя сроки годности.
Я запустил руку в темные недра сумки, нащупывая нужный карман, но мои пальцы внезапно наткнулись на гладкий, твердый пластик. Я замер. Сердце почему-то тревожно екнуло о ребра.
Медленно потянув находку на свет, я положил ее на свои форменные брюки. Это был он. Тот самый качественный пластиковый контейнер, который бывшая жена сунула мне в руки перед уходом.
Я съел его содержимое еще вчера вечером. Прямо на холодной автобусной остановке, пока ждал редкую вечернюю маршрутку до новостройки Ванессы. Я умял эти четыре остывших сырника руками, в темноте, давясь от непонятной, щемящей тоски и жадно слизывая крошки нежного творога с пальцев, потому что инстинктивно, где-то на подкорке понимал: в новой, вибрирующей жизни такой еды не предвидится.
Я смотрел на пустую прямоугольную емкость. Мои мозолистые пальцы сами собой легли на боковые защелки. Я потянул их вверх. Крышка издала тихий, послушный пластиковый щелчок и открылась.
Из пустой посудины едва уловимо, но абсолютно отчетливо пахнуло теплой ванилью, качественным вологодским сливочным маслом и настоящим, не выдуманным домашним уютом. Этим запахом был пропитан весь мой вчерашний, теперь уже безвозвратно разрушенный мир. Запах был настолько пронзительно родным, что у меня предательски, по-мальчишески защипало в носу.
Я сидел в пустом, остывающем троллейбусе, вдыхал аромат чужого сливочного масла и смотрел на свои руки. Энергия древнего воина, которой я так отчаянно бравировал перед самим собой, вдруг показалась мне жалкой, картонной декорацией в очень плохом самодеятельном спектакле. Я добровольно обменял тепло своего многолетнего дома на жесткую бамбуковую циновку и стакан перетертой травы только ради того, чтобы почувствовать себя особенным в глазах чужой женщины.
И вот теперь я сидел здесь. Особенный, просветленный, голодный и абсолютно потерянный.
Я судорожно, с силой захлопнул крышку контейнера, словно боясь, что остатки этого ванильного запаха окончательно лишат меня рассудка и заставят повернуть троллейбус не по маршруту. Засунул пластиковую коробку на самое дно сумки, спрятав ее под толстые рабочие перчатки и моток синей изоленты.
Щелкнул тумблером, включая питание панели. Вздохнул, жестко прогоняя наваждение, и нажал на кнопку закрытия дверей.
Пора было снова выходить на линию. Мой собственный, новый жизненный круг только начинался, и сойти с него, как выяснилось, оказалось гораздо сложнее, чем я предполагал в своих глупых мужских фантазиях.
Глава 7. Пирожки для хакера
Стоять перед тяжелой железной дверью серверной с плетеной корзинкой в руках было немного глупо. Я чувствовала себя Красной Шапочкой пенсионного возраста, которая пришла проведать цифрового волка. На первом этаже нашей библиотеки, в исторических залах, безраздельно властвовала вековая пыль, терпкий запах сургуча и благородное академическое увядание. Здесь же, на втором, воздух был сухим, колючим, пропитанным статическим электричеством и откровенно химическим ароматом дешевых энергетиков с тропическими вкусами.
Молодежь почему-то свято верит, что настоящая магия кроется исключительно в нейросетях, алгоритмах и облачных хранилищах. Мой жизненный опыт подсказывал совершенно иное. Настоящая, безотказная магия - это идеальный баланс свежих прессованных дрожжей, теплого молока и правильной пшеничной муки. Сегодня утром, на своей собственной кухне, где мне больше не нужно было оглядываться на чужие гастрономические капризы, я замесила великолепное, дышащее тесто. Начинка получилась классической: молодая капуста, тушенная до мягкого золотистого цвета с рубленым деревенским яйцом и щедрой каплей сливочного масла. Я всегда поддерживала дома правильный стратегический запас продуктов, поэтому собрать этот кулинарный шедевр не составило никакого труда.
Я решительно толкнула металлическую дверь и шагнула в полумрак.
В комнате, заставленной гудящими и мигающими стойками серверов, обитал наш бессменный системный администратор Ярослав. Двадцать семь лет, вечное безразмерное худи мышиного цвета, залегающие синяки под глазами от ночных игровых рейдов и абсолютная, непробиваемая оторванность от бумажной реальности. На его рабочем столе высилась монументальная батарея пустых жестяных банок, угрожая рухнуть при любом неосторожном движении.
- Ярослав, добрый день, - бодро произнесла я, переступая порог.
Он даже не повернул взлохмаченной головы от мерцающего монитора, по которому бесконечным потоком бежали зеленые строчки программного кода.
- Клара Николаевна, я не заправляю картриджи по пятницам. И бумагу в принтерах не разжевываю. Напишите электронную заявку на портале, я посмотрю после обеда, - пробормотал он заученную защитную фразу.
- Я совершенно не по поводу картриджей. Мне нужна твоя гениальная голова, Слава. И твой широкоформатный сканер.
Я подошла вплотную к столу и одним плавным, почти театральным движением откинула чистое льняное полотенце с корзинки. Система вентиляции серверной мгновенно капитулировала. Густой, уютный запах теплой домашней выпечки, ванили и жареного сливочного масла ударил по рецепторам изголодавшегося на магазинной сухомятке организма с грацией пудовой кувалды.
Ярослав замер. Строчки кода на экране продолжили бежать, но сам айтишник медленно, словно под гипнозом, повернулся ко мне на скрипучем офисном кресле.
- Это... капуста? - благоговейно прошептал он, не отрывая взгляда от румяных, глянцевых боков идеальных пирожков.
- Капуста и яйцо, Слава. Обмен валюты. Ты мне очищаешь один очень старый и капризный документ от векового пятна сырости, а я оставляю эту корзинку на твоем столе. Сделка века, соглашайся, пока они еще горячие.
Ярослав судорожно сглотнул, молча протянул руку, взял один горячий пирожок и жадно откусил половину. На его бледном лице отразилось абсолютное, почти религиозное гастрономическое блаженство.
- Стекло сканера я вчера спиртом протирал, - невнятно, с набитым ртом произнес он, кивая в угол комнаты. - Давайте вашу бумажку, Клара Николаевна. Ради такого я готов взломать даже Пентагон.
Мы переместились к громоздкому аппарату, похожему на космический саркофаг. Я достала из кармана своего плотного твидового жакета костяной медицинский шпатель - инструмент тонкой реставрации, без которого редко выходила из отдела. Осторожно, миллиметр за миллиметром, я расправила хрупкую пожелтевшую кальку с планом усадьбы Каблуковых на холодном стекле. Ту самую кальку с безнадежным синим пятном в правом нижнем углу, где скрывались жизненно необходимые нам топографические привязки.
Ярослав опустил массивную крышку и нажал пару комбинаций на клавиатуре. На большом вспомогательном мониторе медленно поползла скан-копия чертежа. Цифровое пятно выглядело как безнадежная, намертво въевшаяся акварельная клякса.
- Бумага рыхлая, тушь глубоко ушла в волокна, - профессионально, забыв про пирожок, оценил Ярослав. - Сейчас мы ее прогоним через инфракрасный фильтр, потом инвертируем цвета и вытянем кривые контрастности.
Он начал быстро, почти виртуозно щелкать мышкой. Изображение на экране моргало, меняло цвета с серого негатива на сепию, потом заливалось кислотно-красным. Это походило на цифровую археологию. И вдруг, сквозь виртуальную синеву, словно затонувший корабль, поднимающийся со дна океана, начали проступать контуры выцветших дореволюционных цифр.
- Координаты в саженях, - удовлетворенно кивнула я, опираясь руками о стол. Тонкая кашемировая водолазка приятно согревала спину в прохладном помещении. - Отличная работа, Слава. Мой коллега-исследователь будет крайне доволен.
- Подождите-ка, - Ярослав вдруг придвинулся вплотную к монитору, щурясь за стеклами своих очков. - А это что за битые пиксели на полях? Смотрите, вот тут, по самому краю среза бумаги.
Он выделил прямоугольной рамкой крошечный участок кальки и выкрутил масштаб на максимум. Я поправила на переносице свою роговую оправу и наклонилась ближе. Это были не просто случайные росчерки рассохшегося пера или пятна въевшейся плесени. Едва заметные линии складывались в строгие, филигранные символы: крошечные циркули, скрещенные отвесы, угловые линейки и схематичные изображения кирпичной кладки с точками внутри.
У меня на секунду перехватило дыхание. Двадцать пять лет работы в краеведении никогда не проходят даром. Пазл складывался в объемную, пугающе интригующую картину.
- Боже мой, - тихо вырвалось у меня. - Это закрытый гильдейский шифр. Именно так архитекторы в начале двадцатого века помечали скрытые коммуникации или двойные фундаменты в проектах, которые категорически не подлежали официальной огласке в уездной управе. Слава, ты понимаешь, что это значит?
- Что там не просто картошку на зиму хранили? - ухмыльнулся айтишник, отправляя в рот остатки выпечки. - Вы мне распечатать это в цвете или в градациях серого?
- Максимальное разрешение, на плотной бумаге, - скомандовала я. - И, Слава, пока это строго между нами.
Спустя полчаса я спускалась по скрипучей деревянной лестнице обратно в свой родной полуподвал. В руках у меня была картонная папка со свежими, пахнущими теплым тонером распечатками. В груди билось давно забытое, горячее азартное предвкушение. Тайник под заброшенной купеческой усадьбой обретал реальные, математически точные очертания.
В читальном зале Люся привычно перекладывала формуляры, с остервенением заполняя бланки актов физического состояния. Наша бюрократическая оборона против мэрии работала на полных оборотах: мы документировали каждую надорванную страницу, законно оттягивая момент, когда строители смогут зайти в наше здание. За высокими сводчатыми окнами стоял ясный, хрустящий осенний день. Вчерашние лужи во внутреннем дворе окончательно подсохли, оставив на брусчатке лишь сухую россыпь желтых листьев.
Тяжелая дубовая дверь зала мягко, без своего обычного протяжного скрипа, открылась. Борис Коновалов вошел ровно в назначенное время, минута в минуту. От его треккинговой куртки снова повеяло прохладной свежестью улицы. Он снял легкие перчатки, вежливо кивнул Люсе, которая тут же поправила свой цветастый палантин, а затем перевел свой внимательный, спокойный взгляд на меня.
- Добрый день, Клара Николаевна. Надеюсь, я не сильно отвлекаю вас от героической защиты фондов?
Я не стала тратить время на пустые светские расшаркивания. Молча подошла к большому столу, застеленному потертым зеленым сукном, и положила перед ним лист с распечаткой.
- Ваш маршрут построен, Борис Николаевич. Обратите внимание на правый нижний угол. И особенно на символы по краям архитектурного среза.
Борис неторопливо достал из внутреннего кармана серебристый футляр, надел свои очки в тонкой оправе и склонился над столом. Тишина в зале стала плотной, почти осязаемой. Я видела, как напряглись его скулы, как цепкий, натренированный взгляд бывшего топографа скользит по восстановленным координатам. А затем он заметил масонские циркули.
Он медленно выпрямился, снял очки и посмотрел на меня с нескрываемым, глубоким уважением. В этом взгляде совершенно не было мужского снисхождения или попытки казаться умнее. Так смотрят на равноценного партнера, который только что виртуозно, в несколько ходов выиграл сложную партию.
- Клара Николаевна, вы невероятная женщина, - его глубокий голос звучал ровно, но в нем отчетливо слышалась интрига. - В столичном военном архиве на подобную экспертизу ушло бы полгода и целая гора бюрократических запросов с тремя печатями.
- Местные связи и правильный рецепт домашнего теста творят настоящие чудеса, - я позволила себе легкую улыбку, чувствуя, как от этого искреннего комплимента непроизвольно выпрямляется осанка. - Координаты совпадают с вашими современными картами?
Борис достал свой рабочий планшет, быстро вбил цифры в программу и уверенно кивнул.
- Идеально. Погрешность максимум в полметра. Теперь я точно знаю, где на территории этой усадьбы нужно калибровать георадар. И если эти архитектурные знаки значат то, что я думаю, мы ищем не просто засыпанный подвал, а капитальный тайник с хитрой системой дренажа.
- Значит, нам нужно ехать туда как можно скорее, пока наша доблестная мэрия не прислала экскаваторы прямо к нам в библиотеку, - констатировала я, опираясь ладонями о сукно стола.
- Суббота. Выезд в семь утра, пока нет случайных дачников на трассе, - Борис аккуратно убрал планшет в сумку. - Поедем на моей «Ниве», там последние пять километров предстоит трястись по сильно разбитой грунтовке. Но есть один важный нюанс.
Он мягко, без всякого непристойного подтекста опустил взгляд на мои ноги. На мне были элегантные, темно-бордовые замшевые лоферы, которые безупречно подходили к моему городскому осеннему наряду, но совершенно не годились для прогулок по пересеченной местности.
- Там будет много старой кирпичной крошки, влажного суглинка и бурьяна в человеческий рост, - тактично пояснил он, возвращая взгляд к моему лицу. - Обычная модельная обувь такого марш-броска просто не выдержит. И одевайтесь теплее, за городом на пустырях сейчас гуляют серьезные сквозняки.
- Не волнуйтесь, Борис Николаевич. К субботнему утру я буду во всеоружии, - абсолютно спокойно ответила я.
Мы обсудили еще пару мелких деталей предстоящей вылазки, сверили время, и Борис ушел, оставив после себя шлейф уверенности и четко поставленной задачи.
Я осталась стоять у зеленого стола, задумчиво глядя на свои изящные замшевые туфли. Моя многолетняя привычка быть исключительно правильной, «кабинетной» женой только что дала о себе знать. У меня в шкафу висело три отличных кашемировых пальто, десяток мягких кардиганов и ни одной вещи, в которой можно было бы безнаказанно лезть в заброшенный купеческий подвал. Мой бывший муж Толик категорически терпеть не мог лес и природу, предпочитая проводить выходные на диване перед телевизором или, в лучшем случае, на даче, где от природы были только грядки с кабачками. Поэтому весь мой гардероб был годами заточен исключительно под цивильный маршрут: дом, библиотека, фермерский рынок.
В дешевых мелодрамах женщины после развода обычно сломя голову бегут в торговый центр, чтобы купить себе обтягивающее красное «платье мести», встать на двенадцатисантиметровые шпильки и гордо дефилировать мимо окон неверного супруга. Мне от этой глупой картинки стало смешно.
Мои правила игры кардинально изменились. Мой старый, предсказуемый мир окончательно исчез в двух чемоданах на силиконовых колесиках. А новый, неизведанный мир требовал не мстительных кружев, а качественной экипировки.
Завтра вечером, сразу после закрытия отдела, я собиралась отправиться в спортивный магазин. Мне нужны были добротная, непромокаемая куртка и крепкие треккинговые ботинки с мощной подошвой. И покупать я их буду не для того, чтобы кому-то что-то доказать, а исключительно для себя. Исключительно для своего личного, потрясающе интересного приключения.
Глава 8. Никаких «платьев мести»
Удивительно, но тридцать лет законного, стабильного брака оставляют после себя не столько светлую ностальгию, сколько специфический, окаменевший бытовой мусор. Брак вообще во многом похож на сложный многослойный пирог: сначала ты долго и старательно вымешиваешь тесто общих надежд, потом щедро прослаиваешь его купленными в рассрочку стиральными машинами, детскими ангинами и редкими отпусками на море. А в итоге, когда пирог разрезают и праздник заканчивается, на дне формы часто остаются лишь прилипшие, безнадежно подгоревшие крошки.
Я стояла в прихожей перед открытой нижней секцией нашего обувного шкафа. За окном стремительно, прямо на глазах портилась погода. Прозрачная, хрустящая зареченская осень, радовавшая нас днем, сдавала позиции под натиском тяжелого, сизого атмосферного фронта. Ветер гудел в вентиляционной шахте и легонько подергивал оконные рамы застекленной лоджии, обещая к ночи затяжной, холодный дождь. Это было очень кстати. Завтра рано утром нам с Борисом предстояло выехать на руины купеческой усадьбы, и дождь гарантировал нам идеальную, аутентичную непролазную грязь. Мои элегантные темно-бордовые замшевые лоферы, в которых я сегодня провела весь день в библиотеке, для такой серьезной экспедиции категорически не годились. Мне нужно было срочно освободить полку для правильной походной обуви.