- -
- 100%
- +
Счет принесли в кожаной папке. Двенадцать тысяч четыреста рублей. Половина месячной зарплаты моего подсобника Сашки. Я достала свою личную карту — ту, на которую капали редкие фрейланс-консультации по дизайну, которые я вела по ночам, пока Гоша спал. Карту ИП «Светлаков» я даже не тронула. После того, что я увидела в чеке на браслет, прикасаться к общим деньгам было всё равно что лезть в щиток под напряжением.
Я расплатилась, не глядя на цифры терминала. Оставила официанту щедрые чаевые — просто чтобы не чувствовать себя побитой собакой. Чтобы уйти отсюда с высоко поднятой головой, даже если под ногами разверзается бездна.
Такси приехало быстро. Черная иномарка, пахнущая дешевой ванилью и застарелым табаком. Я опустила стекло, позволяя ночному воздуху хлестать по лицу. Город проносился мимо — огни, рекламные щиты, люди. Двадцать лет я смотрела на эти улицы через призму строек. Здесь мы меняли кровлю, тут — штукатурили фасад, в том торговом центре я три месяца жила в вагончике, контролируя монтаж витрин. Вся моя жизнь была завязана на созидание. Я строила дома для чужих людей и думала, что в это время возвожу свою крепость.
Оказалось, я просто возводила забор вокруг пустоты.
«Шестнадцатый размер», — стучало в голове в такт колесам. — «Размер шестнадцатый. Триста восемьдесят тысяч».
Это не просто цифры. Это цена моей слепоты. Как я могла не заметить? Я, которая видит перепад уровня пола в два миллиметра невооруженным глазом? Я, которая чувствует запах некачественной олифы за версту?
Я посмотрела на свои руки. В свете уличных фонарей кожа казалась бледной, почти прозрачной. Я вспомнила Паулину. Её пальцы, длинные и тонкие, никогда не державшие ничего тяжелее карандаша Apple Pencil. Она была как эскиз — легкая, карандашная, необязательная. А я была чертежом. Жестким, подробным, выполненным тушью. Видимо, Гоша просто устал от чертежей. Ему захотелось акварели.
Возле нашего подъезда было подозрительно тихо. Я дала ему час. Семнадцать минут еще оставалось. Я вышла из машины, поправила клатч и посмотрела вверх, на наши окна на четвертом этаже. Там горел свет. Ярко, празднично. Наверное, он еще там. Собирает свои творческие шмотки, кидает в сумки свои дизайнерские шарфики.
Я вошла в подъезд. Лифт не работал — вечная проблема нашего дома, которую Гоша обещал решить через знакомых в ЖЭКе еще три года назад. Я поднималась пешком. С каждым пролетом шелк платья казался всё тяжелее, будто он впитывал в себя всю тяжесть этого дня.
Перед дверью я замерла. Сердце колотилось в горле. Я ожидала услышать шум сборов, хлопанье дверец шкафа, может быть, даже какую-то неловкую попытку оправдаться. Но за дверью стояла тишина. Плотная, ватная, какая бывает в домах под снос.
Я повернула ключ. Замок щелкнул легко, привычно.
В прихожей горела дежурная лампа. Я сделала шаг и наткнулась на пустоту. Раньше здесь стояла кованая банкетка — авторская работа, подарок Корнея Блаженного. Теперь её не было. На линолеуме остались четыре четких вмятины, как следы от удаленных зубов.
— Гоша? — позвала я. Голос сорвался, прозвучал жалко.
Ответа не последовало.
Я прошла в гостиную. И тут же остановилась, чувствуя, как пол уходит из-под ног.
Это не был просто уход. Это был грабеж. Причем грабеж обдуманный, циничный, проведенный с точностью до миллиметра. На стене, где висел наш огромный плазменный телевизор — единственный предмет роскоши, который Гоша настоял купить в кредит в прошлом году — зияла пустота. Торчали сиротливые провода, а на светлых обоях остался пыльный прямоугольник.
Я прошла дальше, в его «творческий уголок». Стол был пуст. Исчез его мощный компьютер, графический планшет, даже настольная лампа. Зато на полу валялись обрывки бумаги, какие-то старые чеки и пустая коробка от пиццы. Он не просто забирал свое. Он вырывал куски из нашего общего быта.
Я заглянула в спальню. Шкаф был распахнут настежь. Мои вещи висели на вешалках — сиротливые, ненужные. Его полки были девственно чисты. Даже носки забрал. Все до единого.
Но настоящий удар ждал меня в кладовой.
Я открыла дверь в наш маленький склад инструментов. Это было мое святилище. Здесь стояли стеллажи, которые я сама монтировала по выходным. Здесь хранилось то, что позволяло нам называться профессионалами.
Ящика с Hilti не было. Мой перфоратор, шуруповерт, лазерный уровень — профессиональный инструмент, который стоит как подержанная иномарка. Всё, что мы покупали годами, откладывая с каждого объекта. Всё, что я подарила ему на прошлый день рождения, сопровождая это шутливым: «Теперь ты вооружен и очень опасен».
Он забрал инструмент. Человек, который сегодня на веранде ресторана клялся в любви другой женщине, не забыл прихватить с собой чемодан с перфоратором. Это было так мелко, так по-крысиному, что я вдруг рассмеялась. Горько, до хрипа в горле.
Я вернулась на кухню. Жажда была невыносимой, будто я весь день провела в цеху по распилу гипса. Я потянулась к столешнице, к тому самому углу, где каждое утро начиналось с аромата свежемолотого кофе.
Пусто.
Кофемашина. Итальянская «Делонги», на которую я копила полгода, откладывая «заначки» от Плетнева. Она исчезла. Только мокрое пятно на столешнице напоминало о том, что еще утром здесь стоял прибор.
— Тварь… — прошептала я, и это было первое слово, которое я смогла выдавить из себя после ресторана. — Какая же ты тварь, Гоша.
Я споткнулась о коробку, стоявшую посреди кухни. Старая картонная тара из-под плитки. Внутри лежала какая-то мелочь: старые зарядки, сломанный степлер, мои запасные ключи от объекта. Весь мусор он оставил мне. Всё ценное уехало к «родственной душе».
Я налила стакан воды прямо из-под крана. Вода отдавала хлоркой и железом. Я пила жадно, захлебываясь, чувствуя, как холодная жидкость остужает пылающее горло.
И тут я заметила его.
Листок бумаги, вырванный из моего ежедневника. Он лежал на кухонном столе, прижатый солонкой. Гоша всегда любил записки. Он писал их мне на зеркале в ванной, на салфетках, на обороте смет. Раньше они были полны нежности. Теперь это был приговор.
Я взяла листок. Почерк — размашистый, уверенный, «дизайнерский». Ни единого дрожания руки.
«Анора, я не хотел, чтобы всё закончилось так. Но ты должна понять: я творец, а не машина по зарабатыванию денег. Последние годы я задыхался. Ты превратила нашу жизнь в бесконечную стройку, в погоню за цифрами и актами. Ты перестала быть женщиной, ты стала прорабом в юбке. Паулина… она другая. Она видит во мне то, что ты давно забыла. Ей не важно, сколько мешков смеси я купил, ей важен я сам.
Инструмент и технику я забрал — это мой хлеб, мне нужно на чем-то подниматься в новой жизни. Квартира остается тебе, это справедливо, она и так по документам твоя от бабушки. Кредиты… ну, ты же сама их оформляла, тебе и разруливать. Ты сильная, Анора. Ты всегда была сильнее меня. Ты справишься.
Не ищи меня. Счета я обнулил — нам с Паулиной нужно на что-то обжиться на первое время. Считай это моей выходной компенсацией за двадцать лет рабства у твоих амбиций.
Прощай. Г. С.»
Я перечитала записку дважды. «Рабство у моих амбиций». Значит, то, что я пахала без выходных, чтобы мы могли строить дачу, то, что я выбивала скидки у поставщиков, чтобы у него были лучшие материалы, то, что я закрывала его косяки перед заказчиками — это было моим тиранством. А его уход с моими деньгами — актом освобождения.
Я положила листок на стол. Внутри меня что-то окончательно перегорело. Как предохранитель при коротком замыкании. Боли больше не было. Осталась только звенящая, кристальная пустота.
В кармане пискнул телефон.
Я вздрогнула. Сообщение. Наверное, дочь? Таисия должна была вернуться завтра утром, но вдруг она решила приехать раньше? Если она увидит разгромленную квартиру…
Я быстро вытащила телефон. Это было системное уведомление от банка.
«Внимание! Вход в мобильное приложение осуществлен с нового устройства. Если это не вы, заблокируйте карту».
Следом — еще одно.
«Смена пароля в онлайн-банке прошла успешно».
И финальный аккорд — пуш-уведомление о транзакции.
«Списание: 412 000.00 руб. Остаток: 14.20 руб. Сообщение: Перевод на счет частному лицу».
Я смотрела на экран, и цифры расплывались перед глазами. Четыреста двенадцать тысяч. Всё. Наш кредитный резерв. Те самые деньги, которые я отложила вчера, и те крохи, что оставались на текущие расходы. Плюс — остаток с аванса Плетнева на материалы.
Он не просто ушел. Он вычистил меня под ноль.
Я села на табурет — единственный, который он, видимо, не успел впихнуть в машину. Четырнадцать рублей двадцать копеек. Цена моей двадцатилетней жизни. Примерно стоимость одного рулона самого дешевого малярного скотча.
Я посмотрела на свои ладони. Завтра мне нужно быть на объекте. Завтра приедет технадзор. Завтра приедет Плетнев. А у меня нет ни инструмента, ни денег на материалы, ни мужа, который должен был отвечать за кладку.
Я подняла голову и посмотрела на пустой угол, где раньше стояла кофемашина. В окне отражалось мое лицо в шелковом платье цвета шампанского. На губах всё еще держалась стойкая помада.
— Ты думаешь, я сильная, Гоша? — спросила я пустоту. — Ты думаешь, я справлюсь?
Я встала. Спокойно, без лишних движений. Прошла в прихожую, закрыла дверь на цепочку. Затем вернулась на кухню, взяла записку, аккуратно сложила её вчетверо и положила в карман своей рабочей куртки, висящей на крючке.
Завтра начнется демонтаж. Настоящий. Не того дома, что мы строили для Плетнева, а того ада, в который превратилась моя жизнь.
Я подошла к раковине, открыла кран и начала смывать макияж. Тщательно, слой за слоем. Вместе с помадой и тушью в сток уходила Анора — жена творца. Оставалась Анора Светлакова — женщина, которой нечего терять, кроме четырнадцати рублей и своей чести.
— Справедливо, значит? — я посмотрела на свое отражение, бледное и чистое. — Ну что ж, Гоша. Справедливость — это когда каждый получает по смете. И я тебе обещаю: твоя итоговая смета тебе очень не понравится.
Я выключила свет на кухне. Квартира погрузилась во мрак, и только огни города за окном рисовали на пустых стенах причудливые, ломаные линии. Линии будущего, которое мне предстояло начертить заново. Без ластика. И без права на ошибку.
Я легла в кровать прямо в платье — не было сил раздеваться. Шелк казался холодным, как саван. Но перед тем как провалиться в тяжелый, безрадостный сон, я успела подумать об одной вещи.
У Гоши были мои инструменты. У Гоши были мои деньги. У Гоши была молодая любовница.
Но у Гоши не было главного. У него не было мозгов. Он думал, что украл у меня ресурсы. На самом деле он просто избавил меня от балласта.
Четырнадцать рублей двадцать копеек.
— Достаточно для начала, — прошептала я, закрывая глаза. — Вполне достаточно, чтобы купить коробку спичек. И сжечь всё, что мешает мне идти дальше.
Завтра. Всё будет завтра. А сегодня… сегодня я просто позволю этой тишине поглотить меня. Чтобы завтра проснуться и начать первый рабочий день моей новой реальности. День первый. Демонтаж завершен. Приступаем к расчистке площадки.
Глава 3 (Гоша)
от лица Гоши
Запах старого «Форда» преследовал меня даже здесь, в стерильной прохладе подземного паркинга элитного ЖК «Аврора». Это был густой, въедливый дух мужского пота, дешевого табака и застоявшейся известковой пыли. Я ненавидел этот запах. Двадцать лет он был моей кожей, моей аурой, моим проклятием.
Я заглушил мотор, и фургон в последний раз содрогнулся, словно издыхающий зверь. В зеркале заднего вида отразились штабеля коробок в кузове. Там, под слоем ветоши, покоилось мое «выходное пособие». Чемоданы с «Хилти» — тяжелые, надежные, пахнущие качественным пластиком и машинным маслом. Кофемашина «Делонги» — Нора за нее едва не тряслась, вытирала каждое утро специальной тряпочкой. Телевизор. По мелочи — мой графический планшет, пара элитных смесителей, которые я припас с прошлого объекта.
Я не вор. Я просто забрал свою долю. Анора — баба железная, она из куска бетона копейку выжмет. У нее квартира от бабки, у нее связи, у нее репутация «самого надежного прораба в юбке». Она не пропадет. А мне нужен старт. Творцу нужны крылья, а не гири на ногах.
Я вышел из машины, и мои рабочие ботинки — пыльные, со стоптанными задниками — глухо чавкнули по идеально чистому, наливному полу паркинга. Рядом стоял чей-то «Порше» цвета мокрого асфальта. Сверкающий, хищный, дорогой. Я провел пальцем по его боку, оставляя серый след. Скоро у меня будет такой же. Или лучше.
В кармане завибрировал телефон. Я достал его, предвкушая очередной поток проклятий от Аноры, но экран светился радостным уведомлением из банковского приложения.
Перевод выполнен. 412 000 рублей.
Я усмехнулся. Пароль она поменять не успела — слишком была занята своим театральным уходом из ресторана. Анора всегда была предсказуемой: если случается катастрофа, она сначала выпрямляет спину, а уже потом думает о ресурсах. А я подумал первым. Эти деньги — мой страховой фонд. Мой билет в мир, где не нужно считать каждый мешок шпаклевки.
Панорамный лифт понес меня вверх, на двадцать четвертый этаж. Город под ногами расстилался россыпью огней, похожий на чертеж, выполненный светящейся тушью. Я смотрел на свое отражение в зеркальной панели. Уставшее лицо, залегшие тени под глазами… Но глаза горели. Двадцать лет я был «Гошей-золотые-руки». Человеком-функцией. Теперь я — Георгий Светлаков. Дизайнер. Творец.
Двери лифта бесшумно разъехались. Коридор пах дорогим освежителем — что-то цитрусовое с нотками сандала. Я подошел к двери номер 112 и нажал на кнопку звонка.
Паулина открыла почти сразу.
Она была похожа на видение из другого, правильного мира. Тонкая, почти прозрачная в своем шелковом халате цвета пыльной розы. Волосы рассыпаны по плечам, кожа светится, как дорогой сатин. Никакой затирки под ногтями, никакой усталости в глазах.
— Мой гений пришел, — прошептала она, и этот голос был слаще любого виски.
Она не стала спрашивать, почему я в грязной куртке. Она не стала пилить меня за то, что я опоздал. Она просто прижалась ко мне, и я почувствовал, как отступают последние двадцать лет серой, пыльной жизни.
— Ты всё сделал? — она заглянула мне в глаза, и в ее зрачках отражалось мое величие, которое Анора так старательно затаптывала все эти годы.
— Всё, — я прошел в квартиру, чувствуя себя хозяином положения. — Я свободен, Поль. Начисто.
Квартира Паулины была воплощением моей мечты о минимализме. Никакого хлама, никаких «памятных безделушек» и старых пледов. Стекло, бетон, открытое пространство. Панорамные окна в пол, за которыми мигал огнями город. Это был мой масштаб.
— Папа звонил, — она грациозно опустилась на белоснежный диван, поджав под себя стройные ноги. — Спрашивал, почему ты уехал с объекта раньше времени. Но я сказала, что у тебя творческий кризис и тебе нужно вдохновение.
Я поморщился. Плетнев-старший был тяжелым человеком. Старой закалки, как и Анора. Для него работа — это дисциплина и графики. Но он обожал свою дочь. Если Паулина скажет, что я гений, он поверит. Он даст мне лучшие заказы. Он сделает меня лицом своего нового девелоперского проекта.
— Завтра я с ним поговорю, — я сел рядом, чувствуя, как диван мягко принимает мое тело. — Нужно пересмотреть концепцию малой гостиной. Тот вариант, что мы набросали с Норой… он слишком приземленный. Слишком «бытовой». Тебе нужно что-то более воздушное, лондонское.
— Я знала, что ты это скажешь, — Паулина улыбнулась, обнажая ровные, ослепительно белые зубы. — Нора слишком… обычная, Гош. Она как типовая застройка. Надежно, но скучно. А ты — это архитектура будущего.
Эти слова действовали на меня лучше любого допинга. Анора всегда говорила: «Гош, спустись на землю, у нас смета трещит». Паулина говорила: «Лети».
Я вспомнил Таисию. На секунду в груди что-то кольнуло — коротко, как укол старой иглой. Дочь. Моя Таська. Она была единственным, что в той, старой жизни имело смысл. Но потом я вспомнил ее взгляд в последнее время — осуждающий, холодный, точно такой же, как у матери. Она стала продолжением Аноры. Она тоже начала учить меня жить.
«Она взрослая, — успокоил я себя. — Анора ее не бросит, вытянет. У Аноры хребет из арматуры, она и не такое переживет. А мне нужно жить сейчас. Другого шанса не будет».
Паулина встала и подошла к бару. Послышался мягкий щелчок открываемой бутылки. Звук дорогого вина, льющегося в тонкий хрусталь. Никаких пластиковых стаканчиков, никаких перекусов на бегу между магазинами сантехники.
— За твою свободу, — она протянула мне бокал.
Я сделал глоток. Вино было терпким, холодным и неприлично дорогим. Я чувствовал, как по венам разливается тепло. Я — альфа-самец. Я — мужчина, который смог изменить свою судьбу.
— У меня есть кое-что для тебя, — я вспомнил о синем конверте в кармане куртки. — Сюрприз.
Я достал конверт. На фоне белого дивана он выглядел ярким пятном. Паулина приподняла бровь, в ее глазах промелькнуло любопытство, смешанное с привычной ленивой уверенностью.
— Что это? Очередная смета? — она рассмеялась.
— Нет. Это инвестиция в твою красоту.
Я открыл конверт и достал коробочку. Бархат был приятным на ощупь. Внутри, на черной подложке, сверкал браслет. Триста восемьдесят тысяч. Почти четыре сотни «штук», которые Нора откладывала на кредит за дачу. Те деньги, из-за которых она не спала ночами, сводя дебет с кредитом.
Браслет был прекрасен. Золото 750 пробы, сапфиры цвета ночного неба и бриллианты, искрящиеся под светом диодных ламп. Это был шестнадцатый размер. Изящный, крошечный — именно для такой руки, как у Паулины. Анора никогда бы не влезла в него. Ее запястье — это запястье рабочего человека, крепкое, широкое. А Паулина… она была создана для таких украшений.
Я ждал восторга. Я ждал, что она бросится мне на шею, что в ее глазах вспыхнет признательность. Ведь для меня это была огромная сумма. Месяцы работы, тысячи замеров, сотни литров пота.
Паулина взяла коробочку, мельком взглянула на браслет.
— О, Бисмарк? — она коснулась пальцем звеньев. — Мило. Синие камни сейчас в тренде. Спасибо, Гошик.
Она не стала его примерять. Она просто встала и подошла к комоду у зеркала. Там уже лежала какая-то мелочь: пара колец, ключи от ее «Мерседеса», чеки из спа-салона и гора каких-то визиток.
Она небрежно бросила коробочку на этот завал. Браслет даже не был закрыт — он сиротливо сверкнул камнями и скрылся под связкой ключей.
— Пойдем, — она поманила меня пальцем, направляясь в сторону спальни. — Я хочу, чтобы ты посмотрел мои новые эскизы для папиного офиса. Мне кажется, там не хватает твоего… брутального штриха.
Внутри меня что-то на мгновение дрогнуло. Триста восемьдесят тысяч рублей. Мой годовой бонус, моя заначка, мой «великий жест». И он просто лег рядом с ключами от машины, как обычная безделушка.
На секунду перед глазами всплыло лицо Аноры. Как бы она отреагировала? Она бы заплакала. Она бы начала ругаться, что это слишком дорого, что мы не можем себе этого позволить, но потом она бы надела его и носила, не снимая, берегла бы каждую искорку. Она бы знала цену этого подарка. Она знала цену каждому рублю, потому что сама его зарабатывала.
Я тряхнул головой, прогоняя наваждение.
«Это другой уровень, Гоша, — внушил я себе. — Для таких, как Паулина, это норма. Ты должен соответствовать. Не будь провинциальным жлобом, который считает копейки».
Я встал и пошел за ней. Шелк ее халата скользил по бедрам, и этот ритм усыплял мою совесть.
— Идем, мой гений, — повторила она, не оборачиваясь.
Я зашел в спальню. Здесь пахло лавандой и дорогими свечами. На огромной кровати были разбросаны листы ватмана — ее «чертежи». Я подошел ближе. Линии были неровными, пропорции нарушены, в расчетах — полная неразбериха. Любой прораб за такой проект выгнал бы архитектора со стройки в тот же день.
Но я улыбнулся.
— Очень смело, Поль. Очень свежо. Мы это доработаем. Я подправлю техническую часть, и отец будет в восторге.
— Я знала, что ты поймешь, — она прижалась ко мне со спины, обвив мою талию тонкими руками. — Ты ведь единственный, кто видит во мне художника, а не просто дочку Плетнева.
Я закрыл глаза. В этот момент я верил всему, что она говорила. Я хотел верить.
Где-то там, в другом конце города, Анора, наверное, сидела на кухне и пересчитывала убытки. Она, наверное, уже поняла, что счета пусты. Наверное, звонила в банк, пыталась что-то доказать. Но закон был на моей стороне — счета были общими, я имел право.
Я чувствовал себя победителем. Я обставил систему. Я обставил «железную леди».
— Знаешь, — прошептал я, разворачиваясь к Паулине. — Завтра мы начнем новую жизнь. Без прошлого. Только ты, я и большие проекты.
— Конечно, — она потянулась к моим губам. — Только… Гошик?
— Да?
— Перепаркуй завтра свой фургон подальше от входа. Соседи жалуются, что он портит вид парковки. И… от него пахнет цементом. Меня тошнит от этого запаха.
Я замер. Улыбка на моем лице стала натянутой, как перетянутая струна.
— Да, конечно. Завтра же отгоню его на стоянку. Или продам. Он мне больше не нужен.
Я обнял ее, стараясь не думать о том, что в этом фургоне лежат мои инструменты. Мой «хлеб». Мое прошлое, которое я так старательно пытался вычеркнуть.
В спальне было тихо и тепло. За окном переливался огнями город — мой новый город, который я собирался покорить. Я был уверен в себе. Я был полон сил.
И только где-то на самой периферии сознания, как назойливая муха, билась одна и та же мысль:
Размер шестнадцать. Она его даже не примерила.
Я прижал Паулину к себе крепче, заглушая этот шепот. Сегодня я — король. А короли не обращают внимания на мелочи. Завтра наступит утро, и всё будет по-другому. Завтра я стану великим.
А Анора… Анора справится. Она всегда справлялась. Она ведь «железная». А железу не больно. Железо не чувствует холода пустого дома.
Глава 4
Шелк вчерашнего платья за ночь превратился в холодную, скользкую удавку. Я открыла глаза и не сразу поняла, почему потолок кажется таким низким, а свет, пробивающийся сквозь щель в шторах, — таким агрессивным. В висках стучало ровно и тяжело, будто кто-то за стеной включил бетономешалку на малых оборотах.
Я попыталась пошевелиться, и ткань платья затрещала, прилипнув к вспотевшей спине. Вчерашний праздник. Двадцать лет. «Монарх». Ресторанный джаз и синий конверт в бардачке.
Память возвращалась не плавно, а короткими, болезненными ударами электрического тока.
Пустые полки в шкафу.
Снятый со стены телевизор.
Обрезанные провода в углу кухни, где еще вчера стояла моя итальянская «Делонги».
И записка. «Справедливо».
Я села на кровати, спустив ноги на холодный пол. На наволочке осталось темное, бесформенное пятно от вчерашней туши — черная клякса на моей безупречной репутации идеальной жены. Голова кружилась так сильно, что пришлось ухватиться за край матраса.
Вчерашняя Анора, та, что выбирала затирку «утренний туман» и верила в сюрпризы, осталась там, на веранде ресторана. Сегодняшняя Анора была похожа на объект после демонтажа: голые кирпичи, торчащая арматура и кучи строительного мусора в душе.
Телефон на прикроватной тумбочке завибрировал. Звук показался оглушительным. Я зажмурилась, нашарила аппарат и посмотрела на экран.
Автоинформатор банка.
Я приняла вызов, прижав трубку к уху. Сухой, механический голос, лишенный всякого сочувствия, сообщил мне, что по моему счету образовался технический овердрафт. И что плановый платеж по кредитному договору номер такой-то от такого-то числа не был совершен из-за отсутствия средств.
Четыреста двенадцать тысяч. Гоша не просто ушел. Он не просто купил браслет Паулине. Он обнулил всё, до чего дотянулись его «золотые руки». Триста восемьдесят тысяч, которые я по копейке собирала на годовой транш за дачу, теперь сверкали на тонком запястье двадцатишестилетней девицы. Или просто лежали в ее шкатулке среди другой бижутерии.
— Срок погашения задолженности — три дня, — произнес робот. — В случае неуплаты…
Я сбросила вызов.
Три дня. Через три дня банк начнет процедуру изъятия залога. Нашей дачи. Того самого «родового гнезда», в которое я вложила не только деньги, но и все свои выходные за последние пять лет.
Я встала. Ноги были ватными, но внутри уже просыпался тот самый холодный, расчетливый прораб, который умел выживать в любых условиях.
Кухня встретила меня стерильной, звенящей пустотой. Я по привычке протянула руку к столешнице, чтобы нажать кнопку кофемашины, и пальцы наткнулись на пыль. На то самое место, где Гоша оставил мокрое пятно.
Вода из-под крана показалась невкусной, с металлическим привкусом старых труб. Я пила жадно, глядя на записку, которую он оставил под сахарницей. «Ты сильная, Анора».