Развод: Срок Гарантии Истёк

Глава 5

Старая «Нива» дяди Коли чихала, кашляла и извергала клубы сизого дыма, который в стерильном воздухе элитного поселка «Кедровый» казался почти преступлением. Здесь даже выхлопные газы дорогих иномарок, проезжавших мимо, пахли, кажется, горной свежестью и успехом. Я сидела на переднем сиденье, вцепившись пальцами в облезлый поручень, и чувствовала каждую кочку позвоночником.

— Приехали, — Николай Иванович затормозил у кованых ворот, украшенных вензелями. — Ты это, Анорочка… Если что, звони. Я подмогу. Хоть кирпичи таскать, хоть рожу кому начистить.

Я посмотрела на его мозолистые руки на руле и слабо улыбнулась.

— Спасибо, дядь Коль. Коньяк с меня.

Я вышла из машины, и жаркий августовский воздух тут же облепил лицо, как мокрое полотенце. Солнце стояло в зените, превращая гравийную дорожку в раскаленную сковороду. Я поправила лямку тяжелой сумки, в которой лежал только блокнот, лазерная рулетка и остатки моей гордости. Фургона нет. Инструментов нет. Есть только я и красная помада, которая, как мне казалось, была видна за километр.

Ворота особняка Плетнева были распахнуты. Я вошла на территорию, стараясь чеканить шаг, хотя ноги в тяжелых ботинках после бессонной ночи казались налитыми свинцом.

На крыльце, в тени массивного козырька из лиственницы, сидели Сашка и Виталик. Увидев меня, они не вскочили, как обычно. Сашка медленно затушил окурок о подошву сапога, а Виталик просто отвел глаза, разглядывая бетономешалку, которая сегодня подозрительно молчала.

— Чего сидим? — мой голос прозвучал суше, чем песок на карьере. — Время — двенадцать. Плетнев в доме?

— В доме, Борисовна, — Сашка поднялся, отряхивая штаны. Голос у него был хриплый, виноватый. — Только работать-то чем? Георгий Львович вчера вечером фургон подогнал, сказал — профилактика инструмента. Всё вывез. Даже расходку забрал. У нас вон… — он кивнул на пустой угол веранды, — только пара шпателей осталась и ведро старое.

Я сжала зубы так, что заныли челюсти. Профилактика. Гоша всегда любил красивые слова для своих гнилых поступков.

— Инструмент будет, — отрезала я, хотя не представляла, где его возьму без единого рубля на счету. — А пока — берите щетки, веники и вычищайте второй этаж под чистовую. Чтобы ни пылинки. Понятно?

Рабочие переглянулись. В их взглядах я прочитала всё: и сомнение, и жалость, и тот самый вопрос — «где хозяин?». Но под моим взглядом Виталик всё же кивнул и поплелся в дом.

Я вошла следом.

Внутри особняка пахло дорогой отделкой — натуральным деревом, камнем и тем особым ароматом «больших денег», который ни с чем не спутаешь. Но сегодня к нему примешивался запах надвигающейся грозы.

Петр Петрович Плетнев стоял в центре гостиной, заложив руки за спину. Высокий, плотный, с коротко стриженной седой головой, он напоминал старого льва, которому забыли принести обед. Рядом с ним на раскладном столике лежали наши чертежи — те самые, которые Гоша рисовал ночами, а я потом пересчитывала, исправляя ошибки в размерах.

— Явилась, — Плетнев не обернулся, но я кожей почувствовала его ярость. — А где твой благоверный? Где наш «Микеланджело» районного масштаба?

Я подошла ближе, остановившись в паре метров.

— У Георгия Львовича форс-мажор по здоровью, Петр Петрович. Я за него.

Плетнев резко развернулся. Его маленькие, проницательные глаза впились в мое лицо. Он долго рассматривал мою красную помаду, мои запыленные джинсы и прямую спину.

— За него, значит? — он усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли тепла. — Анора, я тебя уважаю как бабу, которая тащит на себе снабжение. Но стройка — это не про чеки из магазинов. Это про дисциплину. Твой муж вчера сорвался с объекта, не доделав узлы примыкания в холле. Сегодня его нет. Телефон молчит. Моя дочь… — он на секунду запнулся, и его лицо дернулось, — Паулина говорит, что он вообще перестал соображать в проекте.

Я промолчала. Сказать ему, что его дочь сейчас, скорее всего, спит в объятиях моего мужа на простынях, купленных на мои деньги? Нет. На Литнете такие сцены хороши для финала, а сейчас мне нужно выжить.

— Я всё доделаю, — произнесла я максимально спокойно. — У меня есть бригада, есть проект. Нам нужно две недели.

— Две недели у тебя было вчера, — Плетнев отошел к окну. — А сегодня я пригласил человека, который скажет мне, стоит ли вообще продолжать с вами работать. Или проще вышвырнуть вас за ворота без выходного пособия и нанять нормальную контору.

Из тени столовой, куда я до этого не заглядывала, вышел мужчина.

Он двигался бесшумно, как хищник, привыкший к комфорту. На нем был безупречный темно-синий костюм-тройка из тонкой шерсти, который сидел так идеально, будто его сшили прямо на нем этим утром. Ослепительно белая рубашка, галстук в тонкую полоску и часы… Я не знала марку, но понимала, что их стоимость перекрывает наш долг по ипотеке раза в два.

Его лицо было высечено из гранита. Резкие скулы, прямой нос и глаза цвета холодного моря в шторм. Ему было около сорока пяти — сорока восьми лет. Возраст, когда мужчина уже всё доказал миру и теперь просто диктует свои правила.

— Знакомься, Анора, — Плетнев махнул рукой в его сторону. — Матвей Андреевич Монахов. Мой новый технадзор. Независимый аудит.

Монахов подошел ближе. От него пахло дорогим парфюмом — ветивером, цитрусом и уверенностью. Он не протянул руки. Он просто осмотрел меня — с ног до головы, задержавшись на моих рабочих ботинках и остановившись на глазах.

В его взгляде не было ни мужского интереса, ни даже злости. Только холодное, брезгливое любопытство исследователя, изучающего довольно примитивное насекомое.

— Светлакова, — его голос был глубоким, бархатистым, но с такими интонациями, от которых хочется немедленно оправдаться в том, чего не совершал. — Я изучал ваши отчеты сегодня утром. Документация в ужасном состоянии.

— Документацией занималась я, — я вздернула подбородок. — Там всё сходится до копейки.

— Охотно верю, — Матвей Андреевич чуть приподнял бровь. — Бухгалтерская точность — это похвально для домохозяйки. Но здесь мы строим дом, а не сводим баланс в сельпо. Где исполнительные схемы? Где акты скрытых работ по бассейну? Где журналы бетонных работ?

— Всё на объекте, — соврала я, понимая, что все журналы уехал вместе с Гошей в его «новую жизнь».

— Посмотрим, — Монахов повернулся к Плетневу. — Петр Петрович, я начну обход. Прошу меня не сопровождать, мне нужно сосредоточиться. Светлакова пойдет со мной. Будет… — он снова окинул меня взглядом, — пояснять за творческие порывы своего супруга.

Плетнев кивнул и вышел на террасу, оставив нас вдвоем в огромной, пустой гостиной.

— Пойдемте, Анора Борисовна, — Матвей Андреевич сделал приглашающий жест в сторону лестницы. — Покажите мне, как вы собираетесь спасать этот тонущий корабль.

Мы шли по дому. Монахов не просто осматривал отделку. Он доставал из кожаного чехла лазерный уровень, прикладывал его к углам, проводил рукой по стыкам плитки. Он замечал каждую мелочь: лишний миллиметр зазора, едва заметную волну на шпаклевке, неровный стык плинтуса.

Я шла следом, чувствуя, как внутри всё сжимается. Каждое его замечание, брошенное вскользь — «здесь нарушение технологии», «тут сэкономили на грунтовке», — было как удар хлыстом. Это была работа Гоши. Моего Гоши, который вчера в ресторане пел мне дифирамбы о своей гениальности.

— Ваш муж — художник, — произнес Монахов, когда мы вышли на балкон второго этажа. Он не смотрел на меня, его взгляд был устремлен на сад. — А художникам нельзя доверять мастерок. У них кривое восприятие реальности. Почему вы это допустили?

— Мы работаем в паре, — ответила я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я отвечаю за ресурсы, он — за исполнение.

— Ошибка, — Матвей обернулся ко мне. Он стоял слишком близко. Я чувствовала тепло, исходящее от него, и это бесило меня больше всего. — Ресурсы без контроля — это воровство. Исполнение без дисциплины — это халтура. Вы — классический пример семейного подряда, который разваливается при первом же серьезном аудите.

— Вы еще не видели всего, — я попыталась перехватить инициативу. — У нас отличные показатели по инженерии.

— Инженерия? — он тонко улыбнулся. — Ну что ж, проверим вашу «инженерию». Спустимся в цоколь.

Мы спустились в зону бассейна. Здесь было прохладно и пахло сырым бетоном. Чаша бассейна — огромная, сложная конструкция — уже была отлита и подготовлена под гидроизоляцию. Это был самый дорогой и сложный узел объекта.

Матвей Монахов подошел к техническому приямку, где из бетона выходили массивные закладные элементы — трубы забора воды, форсунки, освещение. Он присел на корточки, не заботясь о том, что может испачкать свои дорогие брюки.

Достал фонарик, посветил в узкую щель между трубой и бетоном.

— Светлакова, подойдите сюда, — его голос стал ледяным.

Я подошла, чувствуя, как по спине поползли мурашки.

— Расскажите мне, — он поднял голову, и его глаза в полумраке подвала казались почти черными, — какой именно адгезионный состав использовался здесь для сопряжения закладных деталей с телом бетона? Учитывая, что у нас здесь высокий уровень грунтовых вод и постоянное отрицательное давление воды на чашу.

Я замерла. Я помнила, как Гоша покупал материалы для этого узла. Он взял что-то подешевле, сказав, что «и так сойдет, замажем герметиком, никто не проверит». Я тогда еще спорила с ним, но он отмахнулся: «Нора, не лезь, я десять бассейнов так сдал».

— Мы использовали… — я начала судорожно вспоминать названия из каталогов.

— Не утруждайтесь, — Монахов встал, отряхивая руки шелковым платком. — Я вижу здесь обычный акриловый герметик. Дешевый, бытовой герметик, который выдавит через два месяца эксплуатации. А в журнале работ, который я мельком видел в машине Плетнева, стоит отметка о двухкомпонентной эластичной мембране и набухающем профиле.

Он сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию до минимума.

— А теперь ответьте мне на один вопрос, Анора Борисовна. Только честно. Почему я не вижу здесь следов использования этой мембраны? И знаете ли вы, что произойдет с этим домом, когда чашу бассейна прорвет и вода пойдет под фундамент?

Я смотрела в его глаза и понимала: он знает. Он знает всё. О подмене материалов, о Гошиной лени, о моей беспомощности.

Плетнев замер наверху, на лестнице, прислушиваясь к нашему разговору. От моего ответа сейчас зависело, окажусь ли я сегодня вечером на улице с долгом в несколько миллионов или получу призрачный шанс на спасение.

— Я жду, — Матвей Андреевич чуть склонил голову набок, и в этом жесте было что-то хищное. — Оправдывайтесь. Вы же это умеете? Расскажите мне про «творческое видение» или про то, что «поставщик подвел». Удивите меня.

Я открыла рот, но слова застряли в горле. В этот момент я ненавидела Гошу больше, чем когда нашла чек. Я ненавидела этот бассейн. Но больше всего я ненавидела этого безупречного мужчину, который с легкостью профессионального хирурга препарировал мою разрушенную жизнь.

Матвей Монахов смотрел на меня, ожидая моего краха. И в этом подвале, среди голого бетона и торчащих труб, я вдруг поняла: это и есть мой настоящий первый рабочий день. И красная помада здесь не поможет. Здесь нужны зубы.

— Состав… — начала я, и мой голос, сначала дрогнувший, к концу фразы обрел металлическую твердость. — Состав был заменен по распоряжению…

Я осеклась. Если я сейчас свалю всё на Гошу, Плетнев разорвет контракт немедленно. Если возьму на себя — Монахов меня уничтожит.

— Ну? — подстегнул Матвей. — Чье было распоряжение?

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Мое, — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Распоряжение было мое. И я готова пояснить, почему.

Монахов медленно улыбнулся. Это была улыбка человека, который только что поймал крупную рыбу.

— Слушаю вас внимательно. Удивите меня, Анора. Если сможете.

Глава 6

Воздух в цоколе был неподвижным и тяжелым, как застывший раствор. Мои слова — «распоряжение было мое» — повисли между нами, вызывая у Монахова ледяную, почти издевательскую полуулыбку. Плетнев наверху, на первой ступени бетонной лестницы, шумно выдохнул, и этот звук напомнил мне сброс давления в паровом котле. Еще секунда — и рванет.

— Ваше, значит? — Матвей Андреевич медленно поднялся с корточек, не сводя с меня глаз. — Любопытно. То есть вы осознанно пошли на нарушение проектной технологии, утвержденной заказчиком и государственными нормативами? Вы понимаете, что это не просто «косяк»? Это прямое основание для расторжения контракта по вине подрядчика с выплатой полной суммы ущерба.

Он подошел ближе. Его безупречный костюм в этом недостроенном подвале выглядел чужеродно, как космический корабль на свалке. От Матвея веяло холодом, который не могла пробить даже августовская жара, сочившаяся сверху через открытые проемы.

— Я понимаю, что проект в этом узле был нежизнеспособен, — мой голос не дрогнул, хотя внутри всё вибрировало от страха. — Если бы мы применили мембрану, указанную в спецификации, через полгода эксплуатации чаша бы отслоилась.

Монахов коротко рассмеялся. Это был сухой, неприятный звук.

— Вот как? И почему же? Может, поделитесь своими великими инженерными открытиями, Светлакова?

— Потому что ваш архитектор забыл учесть коэффициент линейного расширения при использовании разных типов бетона на чаше и прилегающих конструкциях, — я сделала шаг к технической нише, чувствуя, как красная помада на губах становится моей единственной броней. — Если вы посмотрите на лист АР-42, то увидите, что там заложена жесткая гидроизоляция по деформационному шву. В наших климатических условиях, при такой глубине залегания, это привело бы к разрыву мембраны при первом же сезонном пучении грунта. Тот состав, что я… распорядилась использовать, эластичен. Он работает на разрыв.

Матвей Андреевич замер. Улыбка медленно сползла с его лица, сменившись выражением предельной сосредоточенности. Он не ожидал, что я знаю номера листов проекта. Он вообще не ожидал, что я умею читать чертежи.

— Лист сорок второй? — переспросил он, сузив глаза.

— Именно. И там же, чуть ниже, в примечании номер три, указан тип дренажной подушки, который совершенно не вяжется с вашей схемой отвода конденсата. Если бы мы сделали по-вашему, Матвей Андреевич, точка росы оказалась бы внутри утеплителя. Стены бассейна начали бы цвести плесенью еще до того, как Плетнев перерезал бы ленточку.

Я видела, как в его глазах промелькнула вспышка. Не ярости, нет. Это было осознание. Он, великий «Цербер», технадзор с безупречной репутацией, проглядел элементарную ошибку проектировщика, которую нашел «дилетант» в запыленных джинсах.

Плетнев, до этого хранивший тяжелое молчание, спустился на пару ступеней ниже.

— Монахов? Что она несет? Это правда?

Матвей не ответил сразу. Он подошел к стене, вырвал из моих рук папку с проектом и начал лихорадочно перелистывать страницы. Бумага недовольно шуршала. Я видела, как напряглись его пальцы, когда он нашел нужный чертеж. Тишина стала звенящей. Было слышно, как наверху Сашка и Виталик шкребут вениками по бетону.

— Она права, — выдохнул Монахов через минуту. Голос его стал еще тише, и от этого — опаснее. — В схеме сопряжения действительно ошибка. Проектировщик использовал шаблон для южных регионов, не адаптировав его под наши грунты.

Он поднял на меня взгляд. В нем больше не было брезгливости. Теперь там была холодная, расчетливая ненависть профессионала к тому, кто посмел ткнуть его носом в грязь. Его эго, выпестованное годами безупречной работы, сейчас кровоточило.

— Однако, — он захлопнул папку так громко, что я вздрогнула, — это не оправдывает самовольную замену материалов на более дешевые аналоги. Вы сэкономили на составе около шестисот тысяч рублей, Светлакова. И где эти деньги? В вашем акте сверки они проходят как «закупка по проекту».

— Это… — я сглотнула, лихорадочно соображая. — Это резервный фонд на исправление других узлов.

— Резервный фонд? — Плетнев подошел вплотную, его лицо побагровело. — Вы украли у меня деньги, Анора! Под видом «заботы о проекте» вы впихнули мне дешевку, а разницу положили в карман? Где Георгий? Пусть он мне это в глаза скажет!

— Георгий в больнице, я уже говорила, — я чувствовала, как по спине стекает капля холодного пота. — Деньги на счету. Мы планировали использовать их на финишную отделку хамама, там тоже есть проблемы в смете.

Матвей Монахов смотрел на меня, и я видела, что он не верит ни одному моему слову. Он видел меня насквозь. Он видел за этой красной помадой и фальшивой уверенностью загнанную в угол женщину, которая пытается закрыть амбразуру своим телом.

— Достаточно, — отрезал Монахов. Он повернулся к Плетневу. — Петр Петрович, я предлагаю подняться. Здесь слишком мало воздуха для конструктивного диалога.

Мы вышли на террасу. Солнце слепило, заставляя щуриться. Сад Плетнева с идеально подстриженными газонами и декоративными соснами выглядел как насмешка над тем хаосом, который творился в моей жизни. Четырнадцать рублей. Столько стоила моя свобода в этот момент.

Матвей Андреевич встал у перил, подставив лицо легкому ветерку. Он достал из кармана антисептик, тщательно протер руки, будто само прикосновение к моим чертежам могло его заразить.