- -
- 100%
- +
— Ситуация следующая, — заговорил он, не глядя на меня. — Ошибка в проекте действительно имеет место. Это мой недосмотр, я признаю его перед заказчиком. Но ваш способ решения проблемы — это преступление. Вы подделали отчетность, скрыли факт замены и, судя по всему, присвоили средства.
— Я ничего не присваивала! — выкрикнула я.
Монахов медленно повернулся. Его глаза сверкнули, как два скальпеля.
— Тогда вам не составит труда предоставить мне полный отчет. К завтрашнему утру, к десяти часам, на моем столе должны лежать оригиналы всех актов скрытых работ. Все сертификаты на используемые материалы. Все накладные и чеки из магазинов, подтверждающие, что сэкономленные деньги всё еще находятся в обороте фирмы.
Я почувствовала, как внутри всё обрушилось. Гоша никогда не хранил чеки. Он выбрасывал их, терял, заливал кофе. Он вел учет в старой тетрадке, которую, скорее всего, забрал с собой. А деньги… деньги на браслете. Деньги в его новой жизни с Паулиной.
— Завтра? — я попыталась придать голосу возмущение. — Это невозможно. Документы в офисе, бухгалтер в отпуске…
— Мне плевать, — Матвей сделал шаг ко мне. — Если завтра в десять утра я не получу подтверждения чистоты ваших операций, я пишу заключение о мошенничестве. Плетнев передает дело в прокуратуру. Ваш муж, несмотря на его «приступ», станет фигурантом уголовного дела. И вы — как соучастник.
Плетнев кивнул, подтверждая серьезность намерений. Он выглядел разочарованным.
— Анора, я тебе доверял, — тихо сказал он. — Я думал, ты — мозг этой конторы. Оказалось, ты просто сообщница обычного вора.
Они пошли к выходу с террасы. Монахов остановился у самой двери. Он оправил манжеты своей рубашки, проверил время на часах и посмотрел на меня через плечо. В его взгляде было что-то похожее на спортивный азарт. Он хотел меня раздавить, и он наслаждался процессом.
— У вас три дня, Светлакова, — бросил он, и его голос прозвучал как приговор. — Три дня, чтобы привести объект в соответствие с нормативами и предоставить финансовую отчетность. Либо ваш муж возвращается из своего «запоя», приносит деньги и работает здесь круглосуточно под моим личным надзором, либо вы официально признаете свою полную некомпетентность.
Он сделал паузу, смакуя момент.
— Вы уйдете с объекта с волчьим билетом, без копейки выплат и с перспективой тюремного срока. Выбирайте, на каком слое лжи вы сломаетесь первой. Хотя, судя по вашему виду, вы уже начали осыпаться.
Они ушли. Хлопнула массивная дверь особняка. Тишина поселка «Кедровый» снова сомкнулась вокруг меня, но теперь она не была спокойной. Она была удушающей.
Я осталась стоять на террасе. Солнце припекало, красная помада на губах казалась тяжелой, липкой. Я посмотрела на свои руки. Они были грязными, в серой бетонной пыли, которую не мог скрыть никакой макияж.
Три дня.
У меня нет инструментов.
У меня нет денег.
У меня нет мужа, который должен стоять здесь и защищать нашу честь.
И у меня есть Матвей Монахов, который вцепился в мое горло и не отпустит, пока не услышит хруст позвонков.
Я подошла к краю террасы и посмотрела на пустую дорогу. Дядя Коля давно уехал. Мне предстояло идти до остановки автобуса несколько километров по жаре в тяжелых ботинках.
В кармане завибрировал телефон. Я вздрогнула, надеясь… на что? Что Гоша одумался? Что это шутка?
На экране высветилось уведомление от Таисии: «Мам, я скоро буду дома. Сюрприз!».
Я закрыла глаза. Моя дочь возвращалась в пустую квартиру к матери-банкроту, которой грозит тюрьма.
— Ну что ж, Монахов, — прошептала я, чувствуя, как в груди вместо страха начинает расти что-то новое. Что-то твердое и острое, как осколок битой плитки. — Ты хочешь увидеть, как я ломаюсь? Смотри внимательно. Потому что я не осыпаюсь. Я просто провожу демонтаж всего лишнего.
Я развернулась и пошла к выходу. Шаги по каменной плитке звучали уверенно. У меня было три дня. И я собиралась использовать каждую секунду, чтобы превратить этот «тонущий корабль» в боевой крейсер. Даже если мне придется строить его из обломков собственной жизни.
Глава 7
Асфальт шоссе выдыхал сухой, изнуряющий жар. После стерильной прохлады особняка Плетнева реальность казалась слишком громкой и неоправданно грубой. Я шла по обочине, и каждый шаг в тяжелых рабочих ботинках отдавался в позвоночнике тупой, ноющей болью. Мимо пролетали фуры, обдавая меня пыльным вихрем и запахом жженой резины.
Вчера я была совладелицей фирмы, женщиной, чей день расписан по минутам между звонками поставщикам и проверкой смет. Сегодня я — пыльная тень на обочине жизни, судорожно сжимающая в кармане единственную монету и несколько бумажек. Четырнадцать рублей. Стоимость проезда на пригородном автобусе стоила чуть больше, но у меня в другом кармане завалялась горсть мелочи, которую я раньше лениво сбрасывала в пепельницу фургона.
Фургона, который сейчас стоял на элитной парковке под окнами Паулины.
Автобус пришел через полчаса — ржавый, дребезжащий «пазик», набитый дачниками с ведрами и рассадой. В салоне пахло прокисшим молоком, старым текстилем и безнадегой. Я втиснулась между грузной женщиной с огромным баулом и подростком в наушниках. Моя красная помада, которую я наносила утром как боевой раскрас, за день подсохла и стянула губы. Я чувствовала, как она трескается, превращаясь из символа силы в нелепое пятно на измученном лице.
Люди косились на меня. Наверное, я выглядела странно: в грязных ботинках, с профессиональной сумкой через плечо, но с лицом, которое еще вчера принадлежало гостье дорогого ресторана. Я смотрела в окно на проплывающие мимо серые заборы и думала о том, что Монахов прав. Я осыпаюсь.
Но в моем деле есть правило: когда фасад начинает трещать, нужно не замазывать щели, а проверять, не поплыл ли грунт под фундаментом.
До города мы тащились вечность. Когда я наконец дошла до своего дома, солнце уже начало клониться к закату, окрашивая панельные многоэтажки в тревожный медно-рыжий цвет.
Я замерла перед дверью своей квартиры. Тишина внутри больше не была уютной. Она была хищной. Я знала, что Таисия уже там — она прислала СМС еще три часа назад. Моя дочь, мой единственный смысл, возвращалась с каникул в разграбленное гнездо.
Я повернула ключ.
В прихожей горел свет. Таисия стояла в гостиной, спиной ко мне. Её чемодан — ярко-желтый, весёлый — выглядел на фоне пустых стен как инородное тело. Она медленно поворачивала голову из стороны в сторону, словно не узнавала пространство, в котором выросла.
— Мам? — она обернулась.
Ей было девятнадцать. У неё были мои глаза и Гошин упрямый подбородок. Сейчас её лицо было бледным, а в глазах плескалось недоумение, переходящее в тихий ужас.
— Мам, что это? Где… где всё? Где банкетка дяди Корнея? Где телек?
Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Ноги дрожали. Хотелось сползти по косяку на пол и просто закрыть глаза. Но я вспомнила красную помаду. Вспомнила Монахова и его «три дня».
— Тася, пройди на кухню. Я сейчас… я только умоюсь.
— Нет, мам! — она сделала шаг ко мне. — Что случилось? Нас ограбили? Почему ты в таком виде? Почему папа не берет трубку?
Я прошла мимо неё, чувствуя, как от меня пахнет дорожной пылью и поражением. Зашла в спальню. Шкаф Гоши всё так же зиял пустотой, напоминая открытую рану. Я вернулась в гостиную и посмотрела дочери в глаза.
— Нас не ограбили, Тась. Папа… он ушел.
Тишина, наступившая после этих слов, была такой плотной, что её можно было резать малярным ножом. Таисия моргнула раз, другой. Её губы задрожали.
— Ушел? В смысле… на объект? В командировку?
— Насовсем, — я выдохнула это слово, и оно наконец-то стало реальностью, а не кошмаром. — Он забрал вещи. Инструмент. Машину. И все деньги со счетов.
Таисия резко села на диван — тот самый, который Гоша не успел вывезти только потому, что он не пролезал в двери фургона. Она смотрела на пустую стену, где раньше висел телевизор.
— Но… почему? Вы же вчера… юбилей же был! Двадцать лет! Он же обещал «Монарх»!
— В «Монархе» всё и закончилось, — я прошла на кухню и начала механически переставлять пустые чашки. — Он нашел «родственную душу». Молодую. Перспективную. Дочь Плетнева.
Таисия вскочила. Её лицо из бледного мгновенно стало пунцовым. Гнев в девятнадцать лет — это стихия, не знающая преград.
— Что?! Паулина? Эта расфуфыренная кукла, которая на объекте строила из себя богиню дизайна? Он ушел к ней?!
Она схватила свой телефон со стола.
— Я сейчас ему наберу! Я ему всё скажу! Он что, думает, он может просто вынести полхаты и свалить к малолетке? Я его прокляну! Я его…
Я рванулась к ней и перехватила руку с телефоном.
— Нет! — мой голос прозвучал резче, чем я хотела. — Таисия, положи телефон. Мы не будем ему звонить. Мы не будем у него ничего просить. И унижаться перед ним — тоже не будем.
— Мам, он украл твои деньги! — выкрикнула она, пытаясь вырваться. — Он украл мой компьютер! Он украл жизнь! Ты что, собираешься просто молчать?
— Я собираюсь работать, — я отпустила её руку и устало опустилась на табурет. — У меня есть три дня, чтобы не вылететь с объекта Плетнева. У меня есть технадзор, который спит и видит, как меня посадить. И у меня есть ты. Твоя учеба. Твое будущее.
Таисия замерла. Ярость в её глазах сменилась горьким осознанием реальности. Она знала, сколько стоит её обучение на платном отделении. Знала про кредиты.
Она медленно опустилась на табурет напротив меня. Впервые за этот бесконечный день я увидела, как моя маленькая девочка стала взрослой. Она посмотрела на пустой угол, где раньше стояла кофемашина (Гл. 2).
— Мам, — тихо сказала она. — Сколько у нас осталось? Честно.
— Четырнадцать рублей, Тась. И пачка гречки в шкафу.
Она сглотнула. Её пальцы, тонкие и длинные — совсем не такие, как у меня, — нервно перебирали край скатерти.
— Я завтра заберу документы из универа, — твердо произнесла она. — Переведусь на заочный. Или вообще на год возьму академ. Пойду официанткой в тот же «Монарх» или баристой. Мы сэкономим на оплате семестра, это покроет часть кредита…
Внутри меня что-то взорвалось. Это была не боль, а та самая «несущая стена», о которой говорил Корней. Последний рубеж.
— Нет, — я ударила ладонью по столу. — Слышишь меня? Никогда. Ты не бросишь вуз. Ты не пойдешь разносить кофе мажорам вроде Паулины. Ты будешь учиться. Ты получишь диплом. Это единственное, что он не смог у нас забрать — твои мозги и твои перспективы.
— Но мам, как мы будем платить? Банк…
— Я найду способ, — я взяла её лицо в свои натруженные, пыльные ладони. — Я прораб, Тася. Я умею строить из руин. И я клянусь тебе: ты доучишься. Даже если мне придется ночевать в этом чертовом особняке и мешать раствор вручную.
Мы сидели так долго. На кухне сгущались сумерки. Мы не включали свет — не хотелось видеть пустые места, оставленные Гошей. Мы пили пустой чай, и в этой тишине рождалось что-то новое. Союз двух женщин, которых предали, но не сломили.
— Пойдем спать, — сказала я наконец. — Завтра будет долгий день. Мне нужно найти инструмент. И мне нужно найти способ обмануть Монахова.
Таисия кивнула. Она ушла в свою комнату, а я осталась на кухне. Я смотрела на городские огни за окном и думала о том, что завтра мне нужно будет снова надеть рабочие ботинки и идти на войну.
Я уже собиралась уходить, когда дверь комнаты Таисии распахнулась. Она стояла на пороге, подсвеченная экраном своего смартфона. Её лицо было серым.
— Мам… — голос её сорвался. — Смотри.
Она подошла ко мне и протянула телефон.
— Это Паулина. Она выложила в сторис десять минут назад.
Я взяла аппарат. Экран светился роскошью. Дорогая веранда — кажется, тот самый «Монарх», но в закрытой зоне для VIP. На столе — ведерко с шампанским, устрицы на льду. На переднем плане — рука Паулины, тонкая, с безупречным маникюром. И её накрывает мужская рука.
Крепкая, загорелая ладонь с характерным мозолистым выступом на указательном пальце. На запястье — массивные часы-хронограф из лимитированной коллекции. Те самые часы, которые я подарила Гоше на пятнадцатилетие свадьбы. На задней крышке там была гравировка: «Моему времени. А.». Я знала этот ремешок на ощупь — кожа была чуть потерта с внутренней стороны.
Подпись под фото, выполненная изящным шрифтом: «Мой гений обещал мне весь мир. И он начал с сапфиров…».
На следующем кадре была та самая коробочка из «Золотого Века». И браслет. Тот самый, шестнадцатого размера, купленный на наши деньги.
— Это папины часы, мам, — прошептала Таисия. В её голосе больше не было слез. Только ледяная, уничтожающая ненависть. — Он сидит там, жрет устриц и дарит ей браслеты на наши деньги. Пока ты идешь пешком по трассе.
Я вернула ей телефон. Красная помада на моих губах окончательно высохла и осыпалась мелкими чешуйками, но мне было плевать.
— Хорошо, — сказала я, и мой голос был подобен звуку падающей бетонной плиты. — Хорошо, что ты это увидела, Тася. Теперь ты знаешь, кто он такой.
— Что мы будем делать? — Таисия смотрела на меня, ожидая приказа.
Я посмотрела на свои пустые руки. У меня не было кофемашины, не было мужа, не было денег.
— Мы будем делать ремонт, — ответила я. — Но сначала мы заблокируем все карты. И я найду Монахова. Потому что если этот «Цербер» хочет крови, я дам ему кровь. Но не свою.
Я зашла в свою спальню и легла на кровать. Шкаф Гоши смотрел на меня своей пустотой, но теперь это не пугало. Это было место для чего-то нового.
В ту ночь я не спала. Я считала. Не деньги — их не было. Я считала шаги. Три дня до гибели. Двадцать четыре часа до встречи с Монаховым. Десять лет до диплома дочери.
И я точно знала: Гоша Светлаков только что совершил самую большую ошибку в своей «гениальной» жизни. Он оставил меня в живых. А я всегда довожу объекты до конца. Любой ценой.
Глава 8 (Гоша)
от лица Гоши
Кресло в барбершопе «Blade &Soul» было обтянуто такой мягкой кожей, что в нем хотелось не стричься, а исповедоваться. Пахло здесь не дешевым одеколоном «Шипр», как в парикмахерской за углом нашего дома, а какими-то заморскими маслами, дорогим табаком и успехом.
Мастер — парень с бородой идеальной геометрической формы и татуировками, ползущими из-под воротника прямо к ушам — уже полчаса колдовал над моей головой. Он прикладывал к моему лицу горячие полотенца, от которых щипало кожу, мазал щеки чем-то тягучим и маслянистым, орудовал опасной бритвой с такой нежностью, будто я был не прорабом из Липецка, а как минимум наследным принцем.
Я смотрел на себя в зеркало и не узнавал. Где тот мужик, который еще неделю назад брился раз в три дня старым «Жилеттом» над раковиной, пока Анора ворчала под дверью, что мы опаздываем на закупку арматуры? В зеркале отражался стильный, холеный мужчина с модной стрижкой «fade» и аккуратной бородкой, подчеркивающей волевой подбородок.
— Потрясающе, — пропела Паулина.
Она сидела на кожаном диванчике в зоне ожидания, закинув ногу на ногу и потягивая ярко-зеленый смузи через трубочку. На ней были короткие шорты и топ, открывающий живот — плоский, как лист гипсокартона. Она смотрела на меня как на удачный эскиз, который наконец-то начал обретать реальные формы.
— Я же говорила, Гошик. Под слоем этой строительной пыли прятался настоящий бриллиант. Теперь ты выглядишь как человек, которому папа может доверить дизайн целого квартала, а не просто переклейку обоев в хрущевке.
Я улыбнулся, чувствуя, как внутри расправляются невидимые складки. Вот оно. Признание. Анора за двадцать лет ни разу не сказала мне, что я «бриллиант». Для нее я был «надежным механизмом». Рабочей силой. Она стригла меня сама, машинкой «Филипс», в ванной на табуретке, подложив газету под ноги, чтобы волосы не разлетались. «Гош, ну какая парикмахерская, нам на плитку не хватает!» — вечно бубнила она.
А теперь я был в «Blade &Soul». И мне это чертовски нравилось.
— Ну что, идем дальше? — Паулина спрыгнула с дивана, ее браслеты на тонком запястье мелодично звякнули. Тот самый браслет за триста восемьдесят тысяч. Она его надела. Правда, зацепила им за край сумки и даже не поморщилась, когда металл скрипнул. — Нам нужно сменить этот… гардероб.
Я глянул на свои джинсы — потертые, с едва заметным пятном от белой краски на бедре, которое не выводилось ничем. И старую футболку. Раньше они казались мне удобными. Сейчас — позорными.
Мы вышли на залитую солнцем улицу. Август плавил асфальт, но в центре города, среди бутиков и ресторанов, зной казался не изнуряющим, а каким-то курортным.
Бутик назывался «L’Uomo». Внутри было прохладно и пахло «новыми деньгами». Продавец в костюме, который стоил, наверное, как мой старый фургон, склонился в полупоклоне.
— Нам нужно что-то концептуальное, — Паулина начала перебирать вешалки с такой скоростью, будто это были не вещи, а листы в каталоге. — Никаких скучных пиджаков. Георгий — творец. Ему нужен объем, фактура, свобода.
Она вытащила какие-то зауженные брюки песочного цвета и рубашку с безумным принтом из крупных тропических листьев.
— Примерь это.
Я зашел в примерочную. Брюки оказались настолько узкими, что я едва втиснул в них ноги. Ткань впилась в бедра, а когда я попытался присесть, мне показалось, что я сейчас лопну по швам — и в прямом, и в переносном смысле. Рубашка была из тончайшего шелка, она липла к телу, подчеркивая мой живот. Живот был небольшим, «трудовым», как я его называл, но в этой одежде он выглядел как неоспоримая улика против моей «творческой натуры».
— Выходи, покажись! — нетерпеливо крикнула Паулина.
Я вышел, чувствуя себя как манекен, который по ошибке нарядили в детскую одежду.
— О-о-о! — Паулина захлопала в ладоши. — Божественно! Гоша, ты — икона стиля. Смотри, как эти чиносы подчеркивают твои ноги. Ты выглядишь… дерзко.
— Поля, мне в них дышать трудно, — честно признался я, пытаясь незаметно оттянуть пояс. — И как в этом работать? Присесть на корточки, чтобы проверить уровень стяжки, в этом невозможно.
Она надула губки — очаровательно, как маленькая девочка, которой отказали в конфете.
— Гошик, какая стяжка? Ты теперь — архитектор. Ты будешь ходить по объекту с планшетом и указывать пальцем, а не ползать на коленях. Для стяжки есть люди. Ты должен соответствовать уровню моего папы. Ты хочешь, чтобы он пригласил тебя в проект «Золотые пески»?
Я посмотрел в зеркало. В отражении стоял человек, который определенно не имел отношения к мешкам с цементом. Дерзкий. Концептуальный. Успешный.
— Берем, — решительно сказал я. — И те туфли на босу ногу тоже.
Мы подошли к кассе. Продавец с вежливой улыбкой озвучил сумму. У меня внутри что-то екнуло. Сто сорок шесть тысяч рублей. За одни брюки, две рубашки и туфли, в которых нельзя ходить по лужам. На эти деньги можно было купить… я невольно начал пересчитывать в уме… три хороших перфоратора или полную экипировку для бригады на год.
Но я тут же одернул себя. Хватит мыслить как снабженец. Творец не считает копейки.
Я с достоинством достал из кошелька золотую карту ИП «Светлаков». Ту самую, общую. Анора всегда пополняла ее первого числа, выделяя «хозяйственные» деньги. Я знал, что там должно лежать около ста пятидесяти тысяч на закупку фурнитуры для Плетнева.
Я вставил карту в терминал. Ввел пин-код.
Внутри была странная уверенность, что это мой законный трофей. Анора пахала? Пахала. Но я-то творил! Я терпел ее ворчание двадцать лет. Эти деньги — моя компенсация за моральный ущерб.
Терминал долго думал, мигая значком ожидания. Потом издал противный, резкий писк.
«ОТКАЗ. СВЯЖИТЕСЬ С БАНКОМ».
Я нахмурился.
— Техническая ошибка, — пояснил я продавцу, который мгновенно сменил выражение лица с «вы — наш лучший гость» на «кажется, вы ошиблись дверью». — Глюк системы. Попробуем еще раз.
Снова пин-код. Снова ожидание. Снова резкий писк.
«КАРТА ЗАБЛОКИРОВАНА».
Внутри у меня все похолодело. Жаркая волна стыда ударила в голову, а под новой шелковой рубашкой по спине поползли липкие капли пота. Анора. Она это сделала. Она заблокировала карты.
Я вспомнил ее лицо вчера на веранде. Холодное, как кусок мрамора. Она не плакала, не кричала. Она просто… отрезала меня.
— Георгий? Что случилось? — Паулина подошла ближе, ее брови недоуменно взлетели вверх.
— Да… банк подводит, — я попытался выдавить из себя уверенную улыбку, но чувствовал, что мои губы мелко дрожат. — У нас там проверка по ИП, наверное, счета временно заморозили. Бывает такое, когда обороты растут.
Продавец за кассой смотрел на меня уже неприкрыто подозрительно. Паулина медленно достала из своей сумочки тонкую, черную карту.
— Ладно, я оплачу, — сказала она. Тон ее голоса изменился. Ушла эта нежная восторженность, появилась холодная, деловая нотка. — Но ты же говорил, Георгий, что у тебя все финансовые вопросы под контролем. Что ты — мозг компании.
— Так и есть, Поля! — я лихорадочно соображал. — Просто Анора… она же бухгалтер. Она, видимо, решила напоследок подгадить. Мелкая женская месть. Завтра я поеду в банк и все решу. У меня есть личный счет, там крупная сумма.
Я не врал. Четыреста двенадцать тысяч лежали на моем личном счету, который я открыл вчера вечером через онлайн-банк. Но платить сейчас этими деньгами… это были мои последние деньги. Моя подушка безопасности. Тратить их на шмотки в первый же день было страшно.
Паулина расплатилась. Она забрала пакеты и пошла к выходу, не дожидаясь меня. Я плелся следом, чувствуя, как узкие брюки нещадно натирают в паху.
Обед мы провели в веганском кафе «Green Life». Паулина настаивала.
— Тебе нужно очистить карму и организм, Гоша. Твое тело привыкло к тяжелой, плебейской еде. Отсюда эта рыхлость. Творец должен быть легким.
Я жевал безвкусное киноа с каким-то горьким соусом и мечтал о куске мяса. О сочном стейке. Или хотя бы об Анорином борще — густом, наваристом, с чесночными пампушками. Мысли о борще вызвали в желудке предательское урчание.
— Папа ждет тебя в понедельник, — Паулина ковыряла салат, не глядя на меня. — Он хочет видеть концепцию офиса. И учти, он не любит неудачников. Если ты не покажешь класс — он тебя раздавит. И меня вместе с тобой за то, что я за тебя поручилась.
Я кивал, стараясь выглядеть вдохновленным, но внутри росло глухое беспокойство. У меня не было чертежей. У меня не было даже компьютера — он остался в багажнике фургона, который я припарковал в самом дальнем углу подземного паркинга. А самое главное — у меня не было Аноры, которая обычно подбивала все мои «гениальные идеи» под реальные размеры стен и СНиПы.
Вечер застал нас в ее квартире. Паулина сразу ушла в ванную — «смывать негатив дня». Я остался один в ее стерильной гостиной. Пахло лавандовым диффузором. Красиво, модно, но как-то… нежило. Ни одного лишнего предмета. Никаких уютных пледов, разбросанных книг или запаха домашней еды.
Я чувствовал, что зверски голоден. Киноа пролетело мимо, не оставив и следа сытости. Я подошел к ее холодильнику — огромному, из нержавеющей стали. Внутри было почти пусто. Пара баночек йогурта без сахара, пучок вялой спаржи, бутылка дорогого вина и… всё.
— Поля! — позвал я. — А что у нас на ужин? Может, приготовим что-нибудь?
Дверь в ванную приоткрылась, оттуда вылетело облако пара и голос Паулины:
— Гоша, ты с ума сошел? Я не готовлю. У меня маникюр и вообще, кухня — это зона эстетики, а не жарки котлет. Закажи доставку. В «Монархе» отличные суши с трюфелем.
Я открыл приложение доставки. Сет суши с трюфелем стоил пять с половиной тысяч рублей. Плюс доставка. Плюс чаевые.
Я посмотрел на экран.
Пять с половиной тысяч за несколько кусочков рыбы с рисом?
Вчера на эти деньги мы с Анорой могли бы неделю кормить всю бригаду полноценными обедами.
Я вспомнил, как Анора готовила по вечерам. Несмотря на усталость после стройки, она всегда что-то жарила, парила. Кухня гудела, пахла уютом. Она ставила передо мной тарелку с горой котлет — домашних, из хорошего мяса, с золотистой корочкой.
— Ешь, Гоша, ты за день набегался, силы нужны, — говорила она, подкладывая мне лишнюю ложку пюре.
Я сглотнул слюну.
Доставка в «Монархе» требовала предоплаты. С моей заблокированной карты.
Просить Паулину оплатить еще и ужин? После фиаско в бутике это было бы верхом унижения. Она и так смотрела на меня сегодня как на неисправный гаджет.
Я закрыл приложение.
На кухонной полке я нашел пачку хлебцов и кусок заветренного сыра, который, видимо, лежал здесь еще со времен постройки этого ЖК.
Я отрезал ломтик сыра, положил на хлебец. Сухая, безвкусная масса.
Стоя у окна и глядя на огни ночного города, я медленно жевал этот импровизированный бутерброд. В узких дизайнерских брюках, которые нещадно жали в талии, с модной бородкой, пахнущий дорогим маслом.