- -
- 100%
- +
Пролог
Раз-девайся, пока я смотрю на тебя в упор.
Е-два — узнавший тебя внутри, познаю снаружи.
Ш-три-хи твоих шрамов, морщин и ямок пор —
Четырёх часов не хватит всё обнаружить.
О-пять — за окном темнеет, сбиваясь с такта,
в котором тела наши корчатся массой алой.
Чтоб не кончить раньше, мысленно, как дурак,
до пяти считаю. И снова. И всё сначала.
Раз-реши мне любить тебя так, чтобы ты кричала.
Говорят, это излюбленный приём всех искусителей — создавать ложное ощущение выбора. Когда формально он вроде бы есть, но фактически — нет.
Если Еве достался такой же демон-манипулятор, то её давно пора реабилитировать в глазах всей человеческой цивилизации. Запретным плодом было не яблоко. Запретным плодом был сам Змей. И если он был хотя бы на десятую долю так же обаятелен, как Моронский, — у бедной женщины не было ни единого шанса.
Соня нервно усмехнулась.
Первый в человеческой истории курортный роман женщины и скользкого мудака закончился ровно так же банально, как и все последующие. Догрызла Ева яблоко соблазна и понуро поползла обратно к своему скучному Адаму.
Но ей-то простительно. Глупой прародительнице никто не объяснил, что связываться со змеями — это билет в один конец. Кубарем — на грешную, выжженную землю.
А в распоряжении Сони были триллионы подобных историй, прошедших сквозь века и описанных на всех языках мира.
Что ещё нужно знать женщине, чтобы взять ноги в руки и бежать без оглядки, спасая душу от этого сладкого ада?
Но Соня стянула юбку вниз и переступила через неё. Расстегнула уцелевшие пуговицы на блузке. Обе.
Осталась в белье.
Сколько там обычно длятся курортные романы?
Недели две?
Глава 1
Этот четверг Соня собиралась провести с парнем у него дома. Или у себя на диване с книжкой — что, если честно, выглядело даже привлекательнее.
Вместо этого ей пришлось влезть в узкое чёрное платье, балансировать на высокой шпильке и курсировать между снующими по галерее эстетами, изображая человека, который хоть что-то понимает в современном искусстве.
«Если кто-нибудь здесь о чём-нибудь меня спросит, я просто провалюсь сквозь пол», — думала Соня, переходя от одного «шедевра» к другому и стараясь не задерживать взгляд на полотнах слишком долго.
Особенно на деталях.
Она уже заметила закономерность: чем откровеннее была изображена сцена, тем плотнее вокруг картины собиралась толпа. Люди зависали перед полотнами надолго, будто гипнотизировали друг друга собственной распущенностью. Воздух в галерее постепенно густел — терпкий, липкий, почти осязаемый.
Нет, ханжой Соня не была. Иначе она бы просто не взялась оформлять эту выставку.
Это именно ей пришло в голову залить пространство холодным белым светом, почти полностью приглушить верхнее освещение и пустить по периметру глянцевого пола неоновую подсветку. Бар оформить в диско-стилистике, а в динамики вместо привычного артхаусного эмбиента поставить тяжёлую, вязкую электронику.
Сейчас по залу гремело: Porn is the Love.
Нелли — её лучшая подруга и по совместительству новоиспечённая управляющая этой полумёртвой галереи — ухватилась за идею сразу.
Пока остальные площадки шарахались от выставки как от проказы, Нелька мгновенно поняла: именно такой скандал ей и нужен.
Эпатаж.
Завтра светские хроники будут забиты фотографиями мероприятия. И где-нибудь между снимками голых тел обязательно мелькнёт довольное лицо Нелли Корнеевой.
И надо признать — идея сработала.
Белый пол под неоном светился ультрафиолетом. На его фоне люди казались чёрными бумажными силуэтами. Свет мягко расползался по стенам, и подсвеченные полотна словно висели в воздухе отдельно от них.
Над плейлистом они тоже убили несколько вечеров подряд. Идеальная музыка для идеальной похоти.
Тяжёлые ритмы перекликались с картинами — такими же откровенными, телесными, бесстыдными. Мужчины и женщины на полотнах сплетались в единое целое без малейшей попытки что-либо скрыть.
Но самым странным было то, что всё это выглядело… красиво.
Даже для Сони.
Хотя секс в её понимании всегда был продолжением любви. И никак иначе.
Близость между двумя людьми — это доверие. Нежность. Уязвимость.
А то, что висело сейчас на этих стенах…
Нет.
Это было про что-то совсем другое.
— Уииии!..
Нелька буквально влетела в неё со спины и стиснула в объятиях.
— Тихо, задушишь, — рассмеялась Соня.
Подруга сияла. Глаза блестели, очки съехали набок, на переносице выступили мелкие капли пота.
— Мы сделали это! Ты понимаешь?! Ко мне уже трое подошли насчёт своих выставок! А одна — какая-то супер модная фотографиня! Она снимает кольчатых червей! Червей, Соня! Я про неё читала!
Нелька тараторила, захлёбываясь восторгом.
— Ладно, ты пока потусуйся, выпей чего-нибудь. Я скоро!
И снова исчезла в толпе, оставив Соню наедине со всем этим… художеством.
Что, впрочем, Соню вполне устраивало.
Удивительно, но возле картины, рядом с которой она остановилась, никого не было.
Наверное, потому что по местным меркам она выглядела почти целомудренной.
На чёрном фоне мужская и женская фигуры были обозначены всего несколькими резкими неоновыми мазками. Не картина — скорее набросок. Грубый, экспрессивный, нервный.
Соня задержалась перед полотном просто чтобы перевести дух.
Но взгляд сам зацепился за позу.
Женщина стояла с завязанными глазами. Мужчина удерживал её за волосы, намотав их на руку.
И почему-то именно эта картина смущала сильнее остальных.
Потому что здесь почти ничего не было показано напрямую.
Соня невольно наклонила голову, пытаясь понять выражение лица женщины.
Ей больно?
Или наоборот — слишком хорошо?
И как такое вообще может нравиться?
Любящий человек ведь не делает так. Любящий — нежный, внимательный, осторожный.
А это…
Это было похоже не на любовь.
А на голод.
Соня мысленно порадовалась, что её парень в подобных вопросах был предельно понятным и простым. Как букварь.
— Нравится?
Низкий мужской голос прозвучал совсем рядом.
Соня вздрогнула и резко обернулась.
Слишком неожиданно.
И почему-то сразу стало жарко.
— Что, простите?
Глава 2
Моронский Максим Андреевич находился в хроническом поиске острых ощущений.
Последние лет десять этим занимался уже не столько он сам, сколько специально обученные люди, ежедневно проверявшие собственную психику на прочность.
К тридцати двум годам Моронский успел попробовать почти всё, что вообще имело смысл пробовать. Побывал везде, куда стоило лететь. Управлял всем, что двигалось, — от спортивных байков до вертолётов. Не добрался разве что до шаттла.
Он нырял на глубину, плавал с акулами, охотился на кабанов, поднимался на Джомолунгму, прыгал с парашютом, с тарзанки, летал на параплане и однажды проехал Камино-Лос-Юнгас — боливийскую дорогу смерти, после которой обычные трассы казались прогулкой по супермаркету.
Опасность бодрила.
Но ненадолго.
В какой-то момент Моронский понял, что больше всего его пугает не смерть.
Скука.
Именно от неё он и бежал все последние годы — с упорством человека, который прекрасно знает: если остановится хоть на минуту, внутри станет слишком тихо.
Ни одно экстремальное развлечение не затягивало его так, как секс.
Прыжок с моста можно совершить один раз. Скорость на трассе тоже довольно быстро приедается.
С сексом всё было иначе.
Его хотелось снова.
И снова.
И снова.
Правда, здесь у Моронского существовали свои правила.
Женщин могло быть сколько угодно — одна, две, иногда больше. Внешность имела значение, конечно, но не решающее. Куда важнее было другое: эмоциональная отдача. Искренность. Голод. Способность терять контроль.
И главное — не сразу.
Вот это встречалось редко.
Большинство женщин слишком быстро начинали хотеть от него чего-то за пределами постели. Подарков. Статуса. Гарантий. Любви. Детей. Будущего.
Будущего у Моронского не было даже для самого себя.
Поэтому, как только очередная связь начинала двигаться в сторону «серьёзного разговора», он аккуратно завершал игру. Обычно — дорогим подарком и вежливым исчезновением.
После этого всё становилось скучным.
Секс превращался в переговоры.
А переговоров в его жизни и без того хватало.
Ещё одной слабостью Моронского было эротическое искусство.
Обычное порно он презирал — за фальшь, дешёвую постановку и убогую попытку выдать механический трах за человеческое желание.
Настоящий интерес вызывало другое. Когда художнику удавалось поймать не тело, а эмоцию. Женщину в момент, когда ей уже страшно остановиться. Мужчину — когда желание становилось сильнее контроля. Такие работы Моронский коллекционировал.
Именно поэтому сегодня вечером он всё-таки приехал на выставку современных художников-натуралистов, препарирующих главный человеческий инстинкт с энтузиазмом патологоанатомов.
Правда, такого количества публики он не ожидал.
Галерея была забита под завязку.
Толпа раздражала.
Ни одну работу толком рассмотреть не удалось.
Да и женщины вокруг, если честно, были так себе.
Он уже собирался уходить, когда возле выхода заметил одинокую женскую фигуру.
И тут впервые за вечер действительно стало интересно.
Моронский остановился чуть поодаль.
Высокая. Тёмные волосы рассыпаны по спине. Тонкая талия. Длинные ноги. Чёрное платье мягко обтягивало фигуру, не оставляя простора воображению — и именно поэтому воображение немедленно включалось на полную мощность.
Но дело было даже не в теле.
В девушке не было того отчаянного желания понравиться, которое Макс обычно считывал за секунду.
Она стояла отдельно от толпы. Немного напряжённая. Будто случайно попала не туда.
И именно это цепляло сильнее всего.
Пока Моронский разглядывал незнакомку, справа от него тяжело сопел невысокий полный мужчина в Patek Philippe. Тот пожирал девушку глазами с такой откровенной жадностью, что Максу стало почти брезгливо.
— Убери его, — негромко сказал он охраннику.
— Совсем убрать или только отсюда? — уточнил Славик.
Макс лениво повернул голову.
— Только отсюда. И желательно без трупа.
— Понял.
Славик двинулся к мужчине.
— И вежливо, — добавил Макс ему вслед. — Не как в прошлый раз.
Через минуту полного гражданина уже аккуратно выводили из зала под предлогом потерянного бумажника.
Моронский снова посмотрел на девушку.
Никто не будет смотреть на неё так.
Даже если она останется с ним всего на одну ночь.
Даже если сама ещё об этом не знает.
Он медленно подошёл ближе.
Девушка стояла перед картиной, слегка наклонив голову к плечу.
На полотне почти ничего не было изображено напрямую — лишь мужской силуэт позади женщины с завязанными глазами. Рука в её волосах. Прогнутая спина. Полунамёк вместо откровенности.
И почему-то именно эту работу она рассматривала так внимательно.
Любопытно.
Моронский подошёл ещё ближе и наконец увидел её лицо.
Красивое. Очень. Но главное — живое. Не выученное. Не хищное. Не голодное.
Она смотрела на картину так, будто действительно пыталась понять происходящее между этими двумя. Как человек, ещё не знающий, что некоторые вещи понимаются только телом.
Уголок рта Макса едва заметно дрогнул.
Раз.
Два.
Три.
Поиграем.
— Нравится? — негромко спросил он.
Девушка вздрогнула и резко обернулась.
— Что, простите?
Глава 3
— Нравится выставка? — уточнил мужчина.
Соня слегка повернула голову, только чтобы убедиться: они точно не знакомы.
— Организация — да. Тема — на любителя.
Она отвернулась обратно к картине, ясно давая понять, что продолжать разговор не собирается.
Но незнакомца это, кажется, только заинтересовало.
— А вы любитель… или профессионал?
Соня нахмурилась.
Вопрос был совершенно невинным. И всё же внутри неприятно дрогнуло — где-то под рёбрами, ниже живота, слишком глубоко для обычного разговора.
Она не хотела смотреть на него. Почему-то сразу почувствовала — не стоит.
— В каком смысле? — осторожно уточнила она.
— Ну… какого рода вы ценитель прекрасного? Просто посмотреть? Или всё-таки в теме?
Соня скосила взгляд на его руки.
Тёмная рубашка. Закатанные до локтей рукава. Татуировки на пальцах. Несколько тяжёлых перстней.
Красивые кисти.
Почему она вообще об этом думает?
— И как вам работы? Конкретно эта? — не отступал мужчина.
«Господи, только не начинай спрашивать про скрытые смыслы», — мысленно взмолилась Соня.
Она совершенно не собиралась изображать из себя интеллектуалку ради мнения какого-то самодовольного арт-критика.
Лучше уж пусть считает её дурой.
По коже пробежал озноб. Соня обняла себя руками, пытаясь скрыть внезапную дрожь.
— Возле неё меньше всего извращенцев, — пробормотала она. — Наверное, потому что она здесь самая целомудренная.
Теперь всё-таки пришлось повернуться к нему полностью.
И это было ошибкой.
Тёмные глаза незнакомца вспыхнули с таким откровенным интересом, что Соня мгновенно почувствовала себя раздетой.
Не взгляд. Прикосновение. Медленное. Липкое. Опасное.
— О нет, — тихо произнёс мужчина, задержав взгляд на её губах. — Как раз целомудрие обычно и возбуждает сильнее всего.
Соне резко стало жарко.
— А что скажете о самой картине?
«Да что тебе вообще от меня надо?..»
— Ничего особенного, — сухо ответила она. — По-моему, это вообще сложно назвать искусством.
Уголок его рта дёрнулся.
— Правда? И в искусстве, и в сексе разбираетесь одинаково хорошо?
Соня замерла.
Вот теперь он сделал это специально.
— В искусстве — немного, — ответила она холоднее, чем чувствовала себя на самом деле.
— А в сексе?
Вопрос прозвучал почти негромко. Но внутри будто что-то ударило. Соня почувствовала, как вспыхнули щёки. Рядом с этим мужчиной мысли начинали путаться самым унизительным образом. Она не могла ни нормально ответить, ни просто уйти.
Инстинктивно сделала шаг назад.
Он — шаг вперёд.
И расстояние между ними почти исчезло.
Соня упёрлась спиной в стену.
Вот чёрт.
Мужчина лениво опёрся рукой рядом с её головой. Другой рукой медленно коснулся пряди её волос.
Слишком спокойно. Слишком интимно.
От него пахло табаком, мятой и чем-то дорогим, терпким, от чего кружилась голова.
— Так что? — тихо спросил он. — Разбираетесь?
Его взгляд медленно скользнул вниз: по шее, по ключицам, по груди — и снова вернулся к её лицу.
Не спеша.
Будто уже трогал.
Соня сглотнула и возненавидела себя за то, что он это заметил.
— Не особенно, — выдавила она. — Но моих представлений хватило, чтобы оформить эту выставку.
Теперь он действительно удивился.
— Нет, — медленно произнёс незнакомец. — Ты даже слово это вслух боишься сказать.
Он сказал «ты» так естественно, будто всегда имел на это право.
— Послушайте… — Соня глубоко вдохнула, пытаясь вернуть себе хоть остатки самообладания. — Если бы мне вдруг захотелось поговорить о сексе с незнакомцем, я бы выбрала кого-нибудь менее… неприятного.
Он усмехнулся.
Тихо.
Почти довольно.
— А ты попробуй.
Голос прозвучал совсем близко. Слишком близко.
Соня наконец подняла глаза и посмотрела на него внимательно.
Высокий.
Тёмный.
Красивый той опасной, почти порочной красотой, которую нормальные женщины должны обходить стороной.
Жёсткая линия челюсти. Тёмная щетина. Расстёгнутый ворот рубашки. Взгляд человека, давно привыкшего получать желаемое.
И хуже всего было то, что её тело реагировало на него быстрее разума.
— Секс, — почти шёпотом произнёс он у самого её уха. — Такое короткое слово. А люди боятся его так, будто оно может разрушить им жизнь.
Может.
Соня была уверена — может.
— Я думаю, нам лучше закончить этот разговор.
Она осторожно отвела его руку от своих волос и шагнула в сторону.
Только бы выйти.
Только бы вдохнуть.
Но мужчина мягко перехватил её за локоть, разворачивая обратно к себе.
Без грубости. Именно поэтому стало ещё страшнее.
— А я пока ничего тебе не предлагал, — спокойно сказал он.
В её ладонь лёг прямоугольник плотного картона.
Визитка.
— К счастью, у меня ничего вашего нет, — холодно ответила Соня.
Развернулась и пошла к выходу.
У урны демонстративно смяла визитку и бросила поверх пластиковых стаканов.
Не оборачиваясь.
Хотя всей кожей чувствовала его взгляд между лопаток.
Глава 4
Убежала.
Моронский довольно зажмурился. Давненько он не встречал такого честного отпора. Не кокетливого, не выученного, не рассчитанного на то, чтобы поднять себе цену. Настоящего.
Именно это и заводило.
Обычная схема работала почти всегда: привлечь внимание, нарушить дистанцию, выбить почву из-под ног, довести до той точки, где женщина уже не понимает, чего боится сильнее — его или самой себя.
А эта убежала.
Макс тихо усмехнулся и посмотрел на тяжёлую дверь, за которой исчезла девушка.
Сама не поняла, что сделала.
Не ушла из игры.
Вошла в неё.
Он подозвал охрану коротким движением пальцев.
— Догнать? Вернуть? — спросил Быков.
Моронский покачал головой.
— Не надо.
Славик замер.
— Найди запись с той камеры, — Макс указал взглядом вверх и вправо. — И уничтожь.
— Понял, Максим Андреевич.
— И узнай про неё всё, что можно. И что нельзя — тоже. Она, кажется, оформляла выставку.
— Понял.
Быков уже собирался уходить, но Моронский кивнул в сторону урны.
— А визитка? Мне самому её доставать?
— Понял, — в очередной раз сказал Слава.
Он подошёл к урне, двумя пальцами извлёк смятый чёрный прямоугольник с золотым тиснением, секунду подумал и убрал его во внутренний карман пиджака.
Моронский снова оглядел зал.
Девчонка завела его не телом. Тело — ладно, тело у неё было редкое. Но таких он видел достаточно.
Его зацепила реакция. Румянец. Дрожь. Сбитое дыхание. Губа, которую она кусала, пытаясь собрать себя обратно. Этот отчаянный внутренний запрет, который только сильнее выдавал желание.
Сознание её сопротивлялось. Тело уже нет. И от этого у Макса внутри поднялось знакомое, тёмное предвкушение.
Скоро она начнёт спорить не с ним. С собой.
Вот это было интересно.
Обладать — не телом. Телом слишком просто.
Обладать выбором. Мыслью. Страхом. Желанием. Заставить женщину самой подойти к краю и сделать шаг, потом смотреть на него так, будто он виноват в том, что у неё под ногами не оказалось земли.
Моронский медленно провёл языком по зубам.
Два дня.
Максимум неделя.
В конце зала, у колонны, он заметил блондинку в розовом, с которой, кажется, разговаривал полчаса назад. Имени он не помнил. Лицо тоже держалось в памяти плохо: губы, ресницы, декольте, слишком много старания.
Она заметила его взгляд и сразу оживилась.
— Скучаешь, милая?
— О, Макс, — блондинка расплылась в улыбке. — Я уже думала, ты про меня забыл.
— Как я мог?
Он мягко забрал у неё из рук бокал с дешёвым игристым.
— Потом допьёшь.
Она всё поняла.
Такие женщины всегда всё понимали раньше, чем он успевал объяснить.
Через минуту за ними закрылась дверь туалетной комнаты. Слава с Игорем остались снаружи.
Блондинка старалась.
Слишком старалась.
В этом и была проблема.
Макс смотрел куда-то поверх её головы и думал совсем о другой женщине.
О тонком бледном лице.
О глазах цвета тёмного виски.
О том, как она вжалась в стену, ненавидя его и одновременно не в силах отвести взгляд.
Блондинка что-то тихо всхлипнула.
Он раздражённо выдохнул.
Не то.
Не то тело. Не тот страх. Не то сопротивление. Не та искра.
Через несколько минут всё закончилось так же пусто, как и началось. Девушка опустилась на кафельный пол, пытаясь привести дыхание в порядок. Под глазами расплылась тушь.
Макс протянул ей бумажное полотенце.
— У тебя помада потекла.
— Спасибо, — она слабо улыбнулась. — А как же я?
— В следующий раз.
Она почти не обиделась. Только поправила платье и спросила:
— А можно мне пару пропусков в «Стекло»? Один для подруги.
— Возьми у охраны.
Он застегнул брюки, достал сигарету и закурил уже на выходе.
Блондинка тут же исчезла из памяти.
Перед глазами снова стояла высокая брюнетка в скромном чёрном платье.
Глава 5
— Сонечка, это ты? — услышала она, переступив порог квартиры.
— Да, мам, я дома.
Вера Александровна выглянула из кухни, вытирая руки полотенцем.
— Я думала, ты сегодня к Лёве поедешь. Есть будешь?
— Не хочу пока. Может, позже.
На самом деле Соня сейчас не смогла бы проглотить ни кусочка. Желудок до сих пор был скручен каким-то нервным узлом.
Она прошла на кухню, налила себе полный стакан воды из графина и осушила его залпом. Подумала секунду, налила ещё один и снова выпила до дна.
По коже прошёл озноб.
Больше всего на свете ей хотелось сейчас встать под горячий душ и смыть с себя этот вечер. Этот голос. Этот взгляд.
— У тебя всё хорошо? — нахмурилась мама. — Ты не заболела? На тебе лица нет.
— Нет… всё нормально, мам. Голова просто…
Соня думала рассказать маме о странном мужике с выставки. Но не стала. Мама и так всю Сонину сознательную жизнь предостерегала ее от мудаков, коими, по мнению Веры Александровны являлось все мужское поголовье. Особенно те его представители, что игнорируют бритвы. Пуговицы на сорочках. И правила хорошего тона. А уж если у них руки в татуировках... Ничего хорошего от таких не жди. У таких всегда ножичек в кармане. Они им сначала на дереве сердечко вырежут. А потом и из Сониной груди.
И говорила она это так убедительно, что Соне пришлось заранее опасаться чуть ли не всех мужчин сразу.
— Лев звонил на домашний, — сказала мама. — Не мог дозвониться тебе на мобильный.
— Сейчас переоденусь и перезвоню.
Лёва.
Они встречались ещё с третьего курса архитектурного.
Хороший парень.
Надёжный, спокойный, предсказуемый. Гладко выбрит, аккуратно причёсан, выглажен — по мнению мамы. И по мнению самой Сони тоже.
С первого курса он её добивался. Водил в кино, в кафе, помогал с курсовыми, терпеливо ждал, пока Соня перестанет видеть в нём только друга.
Изначально выводить Лёву из френдзоны она вообще не собиралась.
Это всё мама.
«Посмотри, Соня, какой мальчик хороший! Всю жизнь тебя на руках носить будет!»
И Соня однажды действительно посмотрела внимательнее.
Да, хороший.
Да, воспитанный.
Да, млеет.
Но вот насчёт «на руках носить» были вопросы. Скорее, это Соне пришлось бы носить Лёву.
Недавно он устроился в крупное конструкторское бюро, а Клара Абрамовна — его мама — подарила сыну новый айфон в честь первой серьёзной работы.
Про женитьбу Лёва заговаривал уже не первый месяц. Пока без кольца, но достаточно настойчиво.
Соня отшучивалась.
Если честно, перспектива строить новую ячейку общества с положительным во всех смыслах Львом Голубкиным, но под одной крышей с его мамой — Кларой Абрамовной, не вызывала у Сони энтузиазма. Ее вполне устраивало текущее положение вещей. Она считала, что заводить семью нужно тогда, когда оба твёрдо стоят на ногах. А заниматься любовью, когда за стенкой чья-то мама смотрит сериал, просто недопустимо. Лев же ничего предосудительного в этом не видел. Поэтому вопрос создания брачного союза откладывался в долгий ящик. Самой Соней. В остальном все было совершенно безоблачно между ними. Идеальные отношения — говорили все вокруг.
Их первый раз с Лёвой случился после выпускного. Тогда Клара Абрамовна уехала к сестре в Астрахань, предоставив квартиру в полное распоряжение сына. В ту ночь, набравшись алкоголем для смелости они и распрощались с Сониной невинностью. И не только с Сониной, судя по всему.