Подари мне себя до боли

— Стыдно? — хрипло спросил он, отрываясь от её губ. — Значит, вот что ты решила? Сделала вид, что тебя там не было, и сбежала?

Рука его поползла вниз, пальцы проворно подцепили край её трусов и потянули вниз.

Соня дёрнулась, но Моронский удержал её за волосы на затылке, не больно, но достаточно крепко, чтобы она поняла: сейчас он не отпустит, пока не скажет всё своим способом.

— Стыдно?!

Макс сильнее потянул вниз кружево, затем крепко ухватился обеими руками за края ее трусов и рванул в стороны. Соня тихо всхлипнула.

— А сейчас? Стыдно?

Она отвернулась, спрятала лицо в ладонях, потому что да, стыдно. Ужасно стыдно. Стыдно за то, что она пришла к нему тогда. За то, что не ушла сразу. За то, что помнила всё не как ошибку, а как что-то обжигающе живое.

— Не смей стесняться меня, Соня, — сказал он уже ниже, глуше, и в голосе его впервые за всё это время было не только желание, но и почти злость на её собственную жестокость к себе. — Слышишь? Не смей.

Соня зажмурилась, чувствуя, как страх и влечение снова переплетаются так тесно, что отделить одно от другого уже невозможно. Она попыталась сдвинуть колени, закрыться, сохранить хоть какую-то границу, но Моронский только тяжелее навис над ней, не давая спрятаться ни телом, ни взглядом.

— Ты думаешь, мне твои подачки нужны? — выдохнул он ей в щёку. — Думаешь, я со шлюхами так долго вожусь? Не разочаровывай меня, Орлова.

От этих слов её будто обожгло. Она резко открыла глаза, готовая ударить, оттолкнуть, сказать что-то такое, после чего уже точно всё закончится, но он вдруг замолчал.

Просто замер.

Его взгляд скользнул ниже, остановился, и в следующую секунду лицо его изменилось. Вся грубая злость, которой он прикрывался, дала трещину, и сквозь неё прорвалось что-то совсем другое: тёмное, голодное, почти благоговейное.

— Красивая, — сказал он хрипло, будто сам не ожидал от себя этого слова. — Какая же ты красивая.

И именно это почему-то испугало Соню сильнее, чем все его угрозы.

Он больше не рычал, не издевался, не играл в зверя. Он целовал её иначе — ниже, медленнее, опаснее, будто не завоёвывал, а заставлял её самой признать то, от чего она столько дней убегала. Соня чувствовала, как собственное тело перестаёт ей подчиняться, как предательски выгибается навстречу, как пальцы сами находят его плечи, сначала будто для того, чтобы оттолкнуть, а потом — чтобы удержать.

«Нет, это невозможно. Это нужно остановить».

Но когда он на мгновение отстранился, давая ей возможность выдохнуть, Соня вдруг сама потянула его голову обратно к бёдрам и поздно поняла, что это уже не защита.

«Боже, нет».

«Боже, да».

— Потерпи, сладкая, — прохрипел он, и в его голосе было столько сорванного контроля, что у неё внутри всё оборвалось. — Сейчас станет хорошо.

Дальше всё потеряло очертания.

Остались только жар, его губы, руки, язык, его дыхание, тесный салон машины и невозможное чувство, будто внутри неё сжимается тугая, раскалённая спираль. Она не понимала, где заканчивается стыд и начинается удовольствие, где страх превращается в доверие, а сопротивление — в отчаянную потребность не останавливаться. Моронский то приближал её к самому краю, то вдруг отступал, заставляя её возвращаться в себя на секунду только для того, чтобы снова потерять опору.

Это было не похоже ни на что, что Соня знала раньше. Не на Лёвину аккуратную правильность. Не на свечи, шторы и музыку, включённую заранее.

Это было грубо, неправильно, слишком живо, слишком стыдно и слишком хорошо, чтобы успеть придумать этому приличное название. То, на что Лёва никогда почему-то не решался…

А потом что-то внутри неё действительно взорвалось.

Не так, как пишут в романах, где героини обязательно успевают подумать о звёздах и вечности. Соне показалось, что её просто прошило насквозь: тело вытянулось в тугую струну, воздух исчез, сердце ударило куда-то в горло, и она упала из самой высокой точки собственного страха в белый, ослепительный шум.

Когда слух начал возвращаться, она ещё не сразу поняла, где находится.

Кто она.

Что только что произошло.

Она лежала с закрытыми глазами, сгорая от стыда и странной, почти болезненной благодарности к тому, что он больше ничего не требовал. Только его дыхание касалось её щеки, а потом губы нашли её губы — мягко, почти невесомо. Без напора. Без приказа. Просто целовали, пощипывали, возвращая её обратно в тело, в машину, в эту невозможную реальность.

— Это было очень… ярко, Соня, — тихо сказал Моронский, поднимаясь над ней. — Извини за бельё. Прямо нашло что-то.

Она медленно, словно отходя от наркоза, оторвала голову от сиденья и села, поправляя подол платья. В ушах всё ещё шумело. На щиколотке болталась белая тряпочка, бывшая ещё недавно вполне приличными кружевными трусиками. Соня молча скомкала её в кулаке. Она чувствовала взгляд Моронского на себе, но не могла заставить себя посмотреть на него в ответ.

Что делать? Что говорить? Вообще, в таких ситуациях надо ли что-то говорить? А как теперь себя с ним вести?

Макс потянулся за футболкой, и Соня заметила на его плечах пару свежих царапин.

Неужели это она сделала?

Обратно они ехали молча.

Макс только изредка бросал на неё тяжёлые взгляды из-под нахмуренных бровей, а Соня делала вид, что изучает татуировки на его кистях — цифры, фразы на латыни, какие-то знаки, смысл которых ей вдруг отчаянно захотелось понять.

«Только не влюбляйся», — умоляла она саму себя.

«Поздно», — хихикнул первый внутренний голос.

«Абсолютно», — спокойно подтвердил второй.

Машина остановилась возле ворот.

— Поедешь сейчас со мной, — сказал он так, что невозможно было понять: это приказ или просьба.

— Нет.

Макс медленно вдохнул.

Челюсть у него снова сжалась.

— Тогда уходи прямо сейчас, — произнёс он тихо, но страшно. — Иначе я реально не выдержу. Скручу тебя и увезу силой.

Соня застыла.

Он вдруг резко повернулся к ней всем корпусом:

— Ещё секунда, Соня…

И рявкнул так, что у неё снова заложило уши:

— ПОШЛА ВОН!

Она вылетела из машины почти мгновенно.

Едва дверь захлопнулась, Брабус сорвался с места, поднимая за собой облако пыли.

Соня осталась стоять посреди дороги и смотреть ему вслед.

И почему-то именно сейчас стало больно.

По-настоящему.

Рядом тихо появилась Нелька и осторожно положила ладонь ей на плечо.

— Пошли в дом? — мягко сказала она.

Соня кивнула и уже шагнула к калитке, когда из машины сопровождения вышел знакомый амбал.

Подошёл, протянул брелок.

— Максим Андреевич просил передать… если вы останетесь.

Он замялся, покраснел и явно пожалел, что вообще ввязался в эту миссию.

— И ещё сказал… — детина кашлянул. — За лучший… минет в его жизни.

Быстро сунул ключи Соне в ладонь и почти бегом направился обратно к машине.

Нелька уставилась на брелок.

— А-ху-еть… — выдохнула она. — Это же новый Порш.

Но Соня уже ничего не слышала.

Глаза застилала густая пелена, а внезапная, острая боль в груди переполнила её до краёв.

И слёзы хлынули сами собой.

Глава 17

«Сука! Вымотала! Выбесила! К чёрту всё!» Он больше ни минуты не собирался тратить на эту девчонку. Пусть катится из его жизни!

«Под кожу пробралась. Змея. Ненавижу…»

Ещё он за бабой по каким-то «Калачам» не бегал. За той, которую даже толком не получил.

Немыслимо. Чтобы он — Моронский… Да кто она вообще такая? Откуда взялась?

Педаль в пол, а всё равно казалось, что машина еле тащится. Дождь зарядил стеной, дворники метались по лобовому стеклу, не успевая разгребать потоки воды. Лужи под колёсами взрывались фонтанами.

До ночи бы успеть в город.

А перед глазами всё равно она. Её распахнутый взгляд. Растерянность. Стыд.

И что-то тёмное, опасное, почти порочное, что пряталось где-то глубоко внутри и прорывалось наружу только рядом с ним.

Да, там в ней такой ураган, что она сама не понимает. Не подозревает даже, на что способна.

Но почему опять мимо? Почему опять это её «нет»? После того, как он собственными руками чувствовал, как её уносит? Видел же — она потерялась тогда окончательно. Настоящая. Без своих правильных девичьих масок.

Ему уже не хотелось играть.

Хотелось просто узнать, какая она внутри. Такая же, настоящая, как и снаружи? Просто он наелся фальши. Она была повсюду. Искусственные сиськи, искусственные ягодицы, пришитые волосы, нарисованные брови, перекроенные, по одному лекалу лица. Первоклассные шлюхи, как с обложек глянца, на всё согласные. Но фальшивки с такими же поддельными эмоциями. Даже запахи ненастоящие. Дорогие, идеально собранные — и абсолютно пустые.

А у этой всё своё. И взгляд. И запах. И эта нелепая привычка краснеть от собственных мыслей. Даже аромат её был каким-то настоящим. Почти забытым. Будто из детства. Или вообще из другой жизни.

С машиной, конечно, вышло жёстко.

Но она сама виновата.

Он ведь не собирался вручать ей ключи вот так. Просчитывал это как запасной вариант, на крайний случай. До последнего был уверен — поедет с ним. Тогда бы всё было иначе. Красиво. Наверное.

Хотя что значит «красиво», он и сам не очень понимал. Машины женщинам дарить как-то раньше не приходилось.

Какой чёрт вообще дёрнул его купить этот «Порш»?

Странный, импульсивный порыв и немного первобытной мужской логики: обозначить своё. Чтобы больше ни один придурок на дороге даже не думал подкатывать к ней яйца. Потому что такая девочка в такой машине — всегда чья-то. Номера даже сделал говорящие. Чтобы уж наверняка.

Он зло усмехнулся и включил музыку. Fujiya & Miyagi что-то лениво тянули про love me, touch me, suck to me, и Макс раздражённо вырубил трек.

К чёрту.

Лучше Marilyn Manson.

Доберётся до дома, душ, переодеться — и в клуб. Две голубушки сегодня его быстро приведут в чувство. Или три.

А с этой всё. Хватит.

Совсем не в кайф, конечно, столько времени на неё угробить. Нервов. Мыслей. Фантазий.

А ведь как хорошо им могло быть. Долго. Без тормозов. Он бы ей такой мир открыл, что картинки с той выставки показались бы детскими раскрасками.

«Всё. Проехали. Забыл».

Ни на одной женщине свет клином не сошёлся.

Это ему просто показалось.

***

Сесть за руль треклятого «Порша» всё-таки пришлось, как бы Соня ни сопротивлялась. Не оставлять же его в «Калачах». Тем более что по документам машина теперь принадлежала ей.

Молодец, Моронский. Нечего сказать. Одарил так одарил. Теперь каждый раз, глядя на этот автомобиль, она будет вспоминать всё, что пыталась забыть. А она и без того не могла выбросить его из головы.

«На, девочка, тебе игрушку. Ты ведь так любила делать вид, что не такая, как все?»

Получается, Лёва был прав.

Продажная.

Пусть даже не за деньги. Какая теперь разница?

Эта машина стояла между ними как клеймо.

«Молодец, Моронский, — снова мысленно процедила Соня. — Показал ей её место».

Ещё и унизил перед своим охранником. Будто специально.

За что? Что вообще за человек способен сначала смотреть на тебя так, словно ты для него единственная, а потом — разорвать на части несколькими словами?

Ездить на «Порше» она, конечно, не будет. Пусть стоит. Пусть пылится. Пусть вообще сгниёт на парковке.

А она вернёт себе старую «Кию». Свою. Нормальную. Честную.

Нет. Звонить первой она не станет.

Пусть сам звонит.

Или нет. Пусть вообще забудет о ней.

Или…

Пусть позвонит. А она не ответит.

Вот прямо сейчас возьмёт и заблокирует его номер.

Не сбавляя скорости, Соня одной рукой шарила по пассажирскому сиденью среди чеков, салфеток и бутылки воды в поисках телефона, пока не вспомнила, что тот остался в Москве.

Ладно. Потом. Сейчас доедет до города — и заблокирует.

Только почему-то внутри сидело странное, тяжёлое чувство, будто это была их последняя встреча.

Не будет он больше звонить.

Не станет искать.

Она слишком сильно его разозлила.

У него были такие глаза тогда… И это его «ПОШЛА ВОН» прозвучало так, будто что-то внутри него действительно сорвалось. Терпение кончилось.

Получается, она победила?

Странная какая-то победа. Горькая.

Будто выиграла войну, в которой потеряла больше, чем сохранила.

Ну и ладно. Ну и хорошо. Закончится наконец эта пытка. Эти два невозможных, стыдных, совершенно неправильных эпизода со временем сотрутся из памяти.

Она переживёт. Никогда больше не будет о них думать.

Никогда.

Главное — никакой музыки.

Вообще никакой.

До конца жизни.

***

Всю дорогу он гнал так, будто пытался от чего-то убежать.

До дома добрался уже в сумерках. Не разуваясь, прошёл в гостиную, на ощупь нашёл на столе пачку «Трежер», закурил и тяжело рухнул на диван.

Устал.

Может, ну его к чёрту этот клуб сегодня? Уснуть прямо так. В брюках и ботинках. Выбросить этот день из головы, потому что от самого себя уже тошнило.

Но вместо этого он взял телефон. Открыл поиск.

«Софья Орлова Инстаграм».

Ничего.

То есть куча Орловых, но всё не то.

Как у девушки в двадцать первом веке может не быть ни инстаграма, ни фейсбука, ни даже сраного ВКонтакте?

«Кто ты вообще такая?..»

Попробовал найти Нелли Корнееву. Тут было проще. Фотографии с выставок, тусовок, кофеен, вечеринок. Всё очень «на стиле». С претензией. Видно — характер у подружки ещё тот.

Но Орловой и тут почти нигде не было. Ни одной нормальной фотографии. Не тусовщица, значит.

Странная.

Он набрал: «Софья Орлова дизайнер».

Нашёл рабочий аккаунт на каком-то фриланс-сайте. Без аватарки. Сухая анкета, контакты и портфолио.

Работы хорошие, чистые, со вкусом. Но ещё неопытные.

Как и сама Соня.

Хоть бы одну фотографию.

Он бы, может, тогда понял, что с ней не так и почему его так на ней переклинило.

Макс раздражённо отбросил телефон, докурил сигарету и потёр ладонью лицо.

Вот чем он опять занимается?

Пошёл в душ.

Долго стоял под ледяной водой. Потом под почти кипятком. Потом снова под холодной.

Вот с чем у него теперь ассоциировалась Орлова — с контрастным душем. С американскими горками.

То вверх. То вниз. То жарко так, что нечем дышать. То холодно до ломоты внутри. И всё это — на пределе.

Желание вдавить в себя эту упрямицу, растворить, удержать рядом, понять, почему именно она, выходило уже далеко за рамки обычного влечения.

Из гардеробной он вышел, застёгивая тёмно-бордовую рубашку — цвета своего личного ада.

По пути взгляд зацепился за гитару. Остановился. Старая Fender сама будто попросилась в руки.

Играть он не собирался. Честно. Но пальцы сами легли на струны.

Когда-то, ещё подростком, долговязым и сутулым, Макс научился играть только потому, что хотел нравиться девчонкам. А потом втянулся по-настоящему.

Теперь играл хорошо. Очень. Старый американский рок. Pink Floyd. Bon Jovi. Santana. Chris Isaak.

И в какой-то момент вдруг понял, что из-под пальцев лезет какая-то сентиментальная дрянь.

— Красотка, — сказал он гитаре, — у тебя сегодня ПМС, что ли?

Струны тихо звякнули.

— Понял. Бабы.

Он посмотрел на часы — во Флориде утро.

Набрал отца.

Тот долго не отвечал.

Потом наконец в трубке раздался сонный кашель.

— Привет, сын.

— Привет, па.

— Всё хорошо?

— Нормально.

Созванивались они редко. Всё как обычно: привет, как дела, как мама, работа, новости.

Но вдруг Макс сам не понял, почему спросил:

— Па… а ты маму любишь?

На том конце повисла короткая пауза.

— Я? — удивился отец. — Я её ненавижу. Она меня всю жизнь бесит. Вот сейчас опять не с той стороны к газонокосилке лезет. Наверное, хочет, чтобы ей пальцы отрубило. У неё же их много.

Макс рассмеялся.

И сам не заметил, как уснул прямо на диване. В расстёгнутых брюках, в рубашке и одном носке.

***

Что делает девушка, решившая навсегда забыть мужчину, который разворотил ей душу?

Правильно.

Лезет в Гугл искать его фотографии.

Результатов оказалось немного. Пара статей с шаблонными заголовками вроде: «Неуловимый холостяк столицы».

Тьфу. Какая пошлость.

На фотографиях Моронский почти нигде не смотрел в объектив. Всегда куда-то мимо. Но почему-то Соне казалось, будто он смотрит прямо на неё.

Она резко захлопнула ноутбук.

И что теперь делать со всем этим? Что-то не очень-то он забывался.

Соня взяла телефон. Открыла контакт «Моронский». Настройки. «Заблокировать контакт?»

Палец завис над экраном. Вздох. Отмена.

Она открыла приложение с книгами и попыталась читать «Заводной апельсин», но через сорок минут поняла, что читает какую-то тревожную, вязкую жесть, от которой внутри стало ещё хуже.

Книгу пришлось закрыть.

Ответов меньше не стало. Наоборот.

Она снова открыла ноутбук.

На экране — его фотография.

Увеличила.

Долго смотрела.

А потом медленно откинулась на подушку, закрыла глаза и опустила руку под резинку трусов…

Глава 18

Две недели.

Две недели!

Ровно две недели прошло, а значит, безумную историю с Моронским можно было закрывать. Аккуратно сложить в маленькую коробочку, перевязать красивой ленточкой или, что, пожалуй, вернее, запереть на большой амбарный замок и убрать на самую дальнюю полку кладовой памяти, в самый тёмный её угол, куда никогда не проникает сознание. Ни один его лучик. А ключ потерять. Утопить. Сжечь. Развеять пепел над какой-нибудь рекой с плохой репутацией.