- -
- 100%
- +
Туфли вдруг стали неподъёмными. Под платьем выступила испарина.
«Куда ты идёшь?» — панически спросил один внутренний голос.
«Беги, пока не поздно», — умолял второй.
Но поздно уже было.
Провожатый остановился у самого дальнего шатра и отодвинул тяжёлую портьеру. Внутри, в красноватом полумраке на диване сидел мужчина в маске. Расслабленный. Неподвижный. С сигаретой в руке.
Он лениво похлопал ладонью по дивану, приглашая её сесть рядом.
Только теперь Соня уловила запах марихуаны.
Она осторожно опустилась на край дивана.
Макс поманил её ближе, но Она не двинулась. Тогда он резко подался вперёд, прижал её к спинке дивана и заставил вдохнуть терпкий дым, запечатав его глубоким нервным поцелуем.
Музыка стала глубже. Тело — тяжелее и мягче одновременно. Тревога, мучившая её последние дни, начала медленно растворяться.
— Извини, здесь такие правила, — усмехнулся Моронский.
И постепенно всё вокруг стало казаться странно естественным. Красный свет. Музыка. Его руки. Его голос. Даже страх перестал быть страхом. Он превратился во что-то другое. Опасное. Манящее.
Сдаться.
Перестать сопротивляться.
Позволить всему случиться.
И освободиться…
Подстрекаемая этим желанием, Соня уперлась ладошками в каменную грудь Моронского. Он расценил это по-своему и попытался вжать её обратно в мягкую кожу дивана.
— Не останавливай меня, я собираюсь сделать то, зачем пришла, — заявила Соня, заторможенно ворочая языком.
Она сама не заметила, как оказалась перед ним на коленях.
И замерла.
Потому что именно в этот момент остатки сознания вдруг попытались вернуться.
Что она делает?
Зачем пришла сюда?
Что вообще происходит?
Но в комнате, один на один с мужчиной, который пугал и привлекал с одинаковой силой, находилась теперь лишь её оболочка. Красивая, гибкая, податливая, но чужая. Это было всего лишь тело. И сейчас оно Соне не принадлежало! Или вернее сказать — это она, Соня, больше не принадлежала собственному телу.
А Моронский смотрел на неё так, будто видел именно ту версию Сони, которую всё это время пытался вытащить наружу.
У неё не было возможности вести учёт и сравнительный анализ, но если бы её спросили, что, по ее мнению, есть — идеальный член, то Соня ответила бы что вот такой, как этот!
Она коснулась его осторожно, почти неуверенно, словно боялась разрушить что-то хрупкое.
И этого оказалось достаточно.
Макс шумно выдохнул, прикрыл глаза и перехватил её хвост у основания, удерживая, будто боялся, что она внезапно передумает и сдаст назад.
В комнате сгущалась музыка, красный свет дрожал на стенах, а между ними натягивалось что-то опасное и необратимое.
Он что-то шептал ей — хрипло, сбивчиво, почти зло от напряжения.
Она отвечала ему движениями, в которых было больше растерянности, чем опыта, и именно это сводило его с ума сильнее всего.
А потом всё вдруг стало слишком.
Слишком жестко. Глубоко. И до слез — стыдно…
Когда он притянул её обратно к дивану, Соня уже начала приходить в себя.
Стыд накрыл мгновенно. Резко и безжалостно. Она сидела, тяжело дыша, чувствуя, как возвращается сознание вместе с паникой.
Макс что-то говорил ей — уже мягче, почти шутливо, — но слова проходили мимо.
Потому что внутри звучало только одно:
«Что ты натворила?..»
И когда стаф появился у входа в шатёр, сообщив, что Моронского срочно ждут в другом привате, Соня впервые за вечер почувствовала не разочарование, а облегчение.
«Какой стыд, господи!»
«Совратил, подсадил на какую-то дрянь!»
Предостерегающие Нелькины фразы, словно дротики, больно врезались в трезвеющий мозг, и уже не казались забавным бредом творческой натуры.
Но точка долбанного невозврата пройдена.
Или ещё нет?
Сейчас он вернётся и продолжит начатое прямо здесь. Трахнет, как ту брюнетку в соседнем випе. Как доступную, на всё согласную девку!
От собственных мыслей стало противно до одури. А от поведения, которое она себе позволила минуту назад, хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю, раствориться бесследно.
Слёзы подступили, уже почти обожгли. И она бы дала волю эмоциям. Но здесь?
Нет. Ни за что!
Соня сильно стиснула зубы, запрещая себе даже мизерную слабость. Главное глубоко дышать. Медленно. Жадно.
«Чего сидим? Чего ждём?» - ехидно поинтересовался первый внутренний голос.
«А она ждёт продолжения! Ей понравилось!» - зло процедил второй.
Ну, уж нет!
Бежать! Без оглядки и без сожаления! Это же так просто! Когда это единственно верное решение.
Уже сидя в такси, Соня сняла с себя маску, разблокировала телефон и набрала Нельке, моля всех святых, чтобы та была на связи.
— Орлова, ты на часы смотрела? — услышала она сонный голос подруги. — Второй час ночи.
— Нелечка… прости… — выдохнула Соня, чувствуя, как её наконец начинает трясти по-настоящему. — Мне очень нужна помощь.
— Прямо сейчас?
— Да, Корнеева. Срочно. Мне нужна неотложка.
Глава 15
Залётная чайка переоценила свои возможности и огорчила очень влиятельного члена клуба. Дала, что называется, надежду на более тесное сближение, а сближаться передумала, махнула крылом перед самым носом и попыталась упорхнуть. Ситуация была бы вполне банальной и не требовала бы личного вмешательства Моронского, если бы чайка совершенно случайно не прихватила «ролики» влиятельного члена.
Конфликт удалось исчерпать благодаря умению Макса вести переговоры с типами, уверенными в своей прямой родственной связи с Богом. Ну и, разумеется, благодаря компенсации морального ущерба вполне материальными часами и девочками, готовыми закрыть этот вечер без лишних философских вопросов.
После этого Моронский поспешил вернуться к приятно начатому общению с Соней в Привате.
— Не понял, — застыл он на пороге. — А где… девушка была?
Стаф замялся.
— Так она… ушла.
В смысле ушла?
Вот так просто взяла и ушла?
Ничего не попросив взамен?
Макс, конечно, много раз мечтал, чтобы женщины после определённых услуг сами растворялись в атмосфере, как дым от сигареты. Но никак не ожидал обнаружить эту суперспособность у Орловой.
Ладно бы часы увела — он бы понял. Ладно бы устроила сцену, потребовала чего-нибудь, хлопнула дверью. Но вот так, молча, сбежать она могла только в одном случае: если сильно пожалела, что вообще пришла.
И если пришла не по желанию, а из чувства долга.
Нет, изначально он именно на это и рассчитывал. Чувство долга, благодарности, неловкости — отличная дверь, если уметь правильно повернуть ручку. Один из старейших приёмов совращения скромных овечек.
Но с Соней что-то пошло не так.
С ней вообще в последнее время всё шло не так.
Макс чувствовал, что теряет контроль над ситуацией, а это ощущение нравилось ему примерно так же, как песок на зубах.
— Охрану ко мне. Быстро, — глухо сказал он, не сводя взгляда с пустого дивана. Потом повернулся к стафу: — А ты вон отсюда. В понедельник за расчётом.
Он тяжело опустился на диван, провёл ладонью по волосам и застонал сквозь зубы.
Ну что ж.
Будем считать — ничья.
Хотя, если честно, уделала она его знатно.
Сам идиот. Даже подумать не мог, что она просто возьмёт и удерёт. Хотя это же было вполне в её духе: вспыхнуть, поддаться, испугаться самой себя — и исчезнуть, пока он не успел поставить точку.
Но до чего же, сука, досадно.
Как будто дали в руки вожделенную игрушку, позволили почувствовать её вес, тепло, запах — и тут же забрали.
И на охрану наезжать было бессмысленно. Он ведь не давал прямого приказа не выпускать её из клуба. Не сказал никому: держать, не отпускать, не выпускать ни под каким предлогом. А без приказа в «Пороке» никто лишний раз не проявлял инициативу. И правильно делал, если хотел дожить до следующей зарплаты.
Снизу сообщили, что девушка покинула клуб десять минут назад.
Всего десять грёбаных минут.
Макс посмотрел на смятую портьеру, на диван, на бокал, к которому она так и не притронулась, и медленно усмехнулся.
Ладно.
Пусть побегает ещё немного.
Недолго осталось.
А он пока подумает, как её наказать.
Ко вторнику у него в голове набралась по меньшей мере тысяча идей, как превратить Сонину жизнь в филиал ада, но об Орловой по-прежнему не было никаких новостей. Девчонка будто сквозь землю провалилась.
Биллинг её номера ничего не дал. Последний раз телефон выходил на связь из дома в субботу рано утром. Все номера пробили — никаких зацепок. В основном она общалась с подругой, которую, естественно, тоже проверили, и оказалось, что подруга тоже внезапно исчезла с радаров, предварительно взяв на работе больничный.
Ну хоть что-то.
Пока ждал информацию о подруге, Моронский совершил, пожалуй, самый необъяснимый поступок в своей жизни: съездил к Соне домой. Сам. Лично.
Дверь открыла приятная миниатюрная женщина лет сорока с небольшим, вполне себе факабельного вида, если бы Макс в данный момент был способен думать о ком-то, кроме её дочери. Для матери взрослой девушки выглядела молодо. И глаза у неё были Сонины.
— А Соня дома? — спросил он и вдруг почувствовал себя третьеклассником, который пришёл позвать в кино девочку, нравившуюся ему до дрожи в коленках.
— Нет. Она уехала.
— Она не отвечает на звонки, — сказал Макс, снимая солнечные очки.
— Она телефон дома забыла, — строго пояснила женщина и поджала губы.
Ага. Как же. Забыла.
— А не подскажете, куда уехала?
— Нет.
— Макс, — представился Моронский.
— Нет, Макс, не подскажу. Соня просила никому не говорить, где она.
Ясно.
В сговоре, значит.
— Спасибо.
— Не за что.
Он уже спустился на пару ступенек, когда женщина окликнула:
— Максим?
Макс обернулся.
— Мне кажется, она от вас уехала.
— Угу, — хмыкнул он, откидывая со лба упрямые пряди. — Не сложно было догадаться.
Значит, это она конкретно от него носом вертит.
Усыпила, размотала, развела этой своей мнимой покорностью — и слиняла. Дала попробовать сладкое и исчезла.
Раньше пресечь женские закидоны было так же просто, как достать бумажник из кармана. Но раньше ситуация почти всегда была с точностью до наоборот, а главное — предельно понятна. С Орловой базарный способ не прокатывал. А на поиск причин, почему вдруг всё пошло не по плану, уходило неоправданно много времени и нервов.
Игра затянулась.
Вышла из-под его контроля.
И это начинало его порядком напрягать.
Что с этой бабой не так? Что ей надо? Что он должен сделать? На колени упасть? Да ни перед одной женщиной он ужом не вился и перед этой не собирался. Возьмёт своё — и всё. Надо только найти её. Пока месяц не истёк.
И вообще, это уже дело принципа.
Слишком много драгоценных ресурсов он на неё потратил. Слишком много эмоций. Времени. Слишком много внимания для одной упрямой девочки с глазами цвета тёмного янтаря.
Нет.
Теперь он не мог отпустить её просто так.
И одной сатисфакции ему будет мало.
Он возьмёт всё.
Не спеша.
Растягивая удовольствие.
Планы планами, но Моронский уже не знал, во что сублимировать и куда направить энергию. Сначала с каким-то тупым остервенением бросал железо в спортзале. Потом час мочалил руками и ногами грушу — без перчаток, в одних бинтах, без щитков на голенях. Потом выдержал самую жестокую порку вениками, на какую только был способен Саныч.
Всё было не то.
И самое обидное: после вечера пятницы в его Привате Моронского вдруг стало мутить от привычных клубных девочек. Ничего личного, просто стало мутить. Слишком отточенно. Слишком профессионально. Слишком безотказно.
А ему теперь хотелось не безотказности.
Ему хотелось, чтобы сопротивлялись, дрожали, сдавались не потому, что так надо, а потому что больше невозможно не сдаться.
Вечером в среду на его рабочий стол легла одна-единственная бумажка. Николай, начальник службы безопасности, ткнул пальцем в два адреса.
— Здесь или здесь, — сказал он. — Но я бы сначала сюда поехал. У неё там бабушка живёт.
— Деревня Калачи? — Макс щёлкнул ручкой и расслабленно откинулся в кресле.
Ну вот и славно.
Нашлась.
Девчонки сидели на крыльце бабушкиного дома.
Майский день медленно тускнел, уставал и вздыхал тёплым, почти летним ветерком, застревая в свежей, ещё липкой зелени деревьев и девичьих волосах. Где-то за огородами мычала корова, в траве лениво звенели первые комары, а в воздухе стоял густой запах земли, травы, дыма и той самой деревенской свободы, которую городские люди обычно любят ровно первые три часа.
— Хорошо тут, — сказала Соня, глубоко вдыхая вечерний воздух.
— Ага. Коровки, свинки, навозик, комары, — Нелька звонко шлёпнула себя ладонью по щеке. — Красота.
— Не ёрничай. Если бы не я, ты бы ещё сколько бабушку не навещала?
— Если бы не ты, я бы сейчас сидела в кофейне с каким-нибудь приятным дяденькой и слушала его сказочки, делая вид, что верю каждому слову.
Нелли потянулась и поболтала ступнями в бабушкиных калошах.
— Тем более скажи спасибо, что приехала, — не сдавалась Соня, водружая подруге на голову только что доплетённый венок из первых полевых цветов. — Отдохнёшь от сказочников.
— Ох, Орлова, я даже не знаю, как ты будешь рассчитываться со мной за этот «больничный», — Нелька тяжело вздохнула и начала загибать пальцы. — Машину на СТО не поставила — раз. На работе пришлось наврать — два. Вместо свиданий сижу тут с сорняками на башке — три. И это я ещё не начала считать моральный ущерб от отсутствия нормального кофе.
— Я тебе этого не забуду, подруга, — торжественно заверила её Соня.
— Конечно. Я к тебе во снах буду приходить и напоминать, на что я ради тебя пошла.
Соня обняла подругу и чмокнула её в щеку, уже подрумяненную солнцем и деревенским воздухом.
— Но ты как хочешь, а я здесь максимум до вечера пятницы, — предупредила Нелька. — Потом уеду. Я в этой глуши до конца месяца с тобой куковать не собираюсь. Если я в ближайшие два-три дня не попаду к бровисту и на маникюр, я превращусь в самку йети. Я уже сейчас в твоём венике выгляжу как Фрида Кало на минималках.
Соня вздохнула и задумчиво протянула, будто вовсе не слушала:
— Мне бы ещё дней пятнадцать продержаться…
Нелька даже поперхнулась.
— Ты серьёзно? Ты готова полмесяца сидеть здесь, скрываясь от мужика, за которым охотится весь столичный курятник?
— А что тебя смущает? Я же Орлова всё-таки.
— Ой, не понимаю я, чего ты бегаешь, Орлова. Я бы уже давно дала.
Соня тяжело вздохнула.
— Да не вздыхай ты так, а то я про себя плохо думать начинаю, — проворчала Корнеева, потом придвинулась ближе, оглянулась и заговорила тише, почти ласково: — Просто дай ему то, что он хочет. Он, как клещ, напьётся и сам отвалится.
— Да, — кивнула Соня. — Он-то отвалится сытый. А мне потом всю жизнь всех мужиков с ним сравнивать. Не хочу.
— Всё равно, — не сдавалась Нелька, — из-за одного сорвавшегося разврата приехать на болота и две недели кормить комаров — это, конечно, сильно. Я бы даже сказала, концептуально.
— Это был не разврат, — шёпотом возразила Соня и густо покраснела. — Меня просто… использовали в образовательных целях.
Нелька расхохоталась так, что венок съехал набекрень. Она сняла его и, надевая уже на Сонину голову, прошептала ей прямо в ухо:
— Орлова, я тебе страшную тайну открою: это у взрослых людей и называется развратом.
Соня тоже тихонько захихикала, хотя любое воспоминание о вечере прошлой пятницы вызывало в ней совсем не смех.
Когда она шла в клуб, она, может, и не до конца, но всё же отдавала себе отчёт, зачем идёт. Она даже была готова. По крайней мере, ей так казалось. Но предположить, что всё случится именно так, она не могла.
Для себя Соня выбрала гениальную, как ей тогда казалось, стратегию защиты собственной психики: не подписываться с Моронским ни на что, что могло бы понравиться ей самой.
Она была уверена, что такая близость в принципе не может нравиться женщине. А значит, ни с чем приятным Моронский у неё ассоциироваться не станет. Неприязнь и разочарование должны были стать естественными тормозами перед пропастью.
И сам он, по её расчётам, должен был понять, что с Соней в этом плане ловить нечего, и наконец отвалить.
На это и был основной расчёт.
Кто же знал, что она ошибалась.
И по поводу близости.
И по поводу себя.
И по поводу Моронского.
Теперь Соня окончательно понимала: она имеет дело со взрослым, опытным и очень властным мужчиной, который привык играть только по своим правилам, причём правила эти порой не поддавались никакому здравому смыслу. Одному дьяволу известно, что у Моронского на уме. Понять, просчитать, предугадать его не под силу ни одному нормальному человеку.
Даже её неуклюжую попытку взять ситуацию под контроль он умудрился перехватить и использовать по-своему. Взял всё в свои руки. Перестроил сцену под себя. Обратил её же «оружие» против неё самой.
И Соня не могла не признать: именно это в нём больше всего и притягивало.
Она боялась его таким, каким он был в «Пороке».
Но именно таким хотела.
А ещё именно там, в «Пороке», в этом красном полумраке, среди музыки, дыма, масок и чужого бесстыдства, она впервые почувствовала себя не хорошей девочкой, не удобной дочерью, не верной подругой, не будущей правильной женой правильного мальчика, а настоящей женщиной.
Красивой.
Желанной.
Опасной даже для самой себя.
Глава 16
Наверное, на свете не существовало ни одного человека, который смог бы внятно объяснить Моронскому, зачем он вообще встал в пять утра после того, как рухнул спать около двух ночи, даже не раздеваясь. Зачем убил восемь часов на дорогу, по пути, кажется, окончательно прикончив подвеску? Чтобы приехать в такую дыру, которую даже гугл-карты, наверное, подписали бы: «ну и жопа мира»? Потом ещё сорок минут кружить по этим просёлкам, пугая бабок с бидонами вопросами про каких-то Корнеевых?
Вот зачем ему всё это?
А потом он увидел её впереди — с авоськой в руках, в лёгком белом платье в дурацкий горошек — и все вопросы как-то сами собой отпали.
Идёт. Бёдрами покачивает. Ногами длинными сверкает. Ветер треплет подол платья и волосы, заплетённые в косу. Косу, мать её.
Макс даже усмехнулся про себя.
Ну надо же.
Коса.
Как будто специально решила добить.
Она шла, ничего вокруг не замечая, то ли в наушниках, то ли настолько глубоко в своих мыслях, что весь остальной мир для неё просто перестал существовать. И от этого почему-то накрывало ещё сильнее.
Интересно, часто она тут так ходит? Настроение местным алкашам поднимает? Им, значит, можно на Соню смотреть, а ему нельзя?
Она свернула в переулок. Макс тихо вышел из машины и пошёл следом. Осторожно, почти бесшумно, как хищник, подкрадывающийся к слишком беспечной добыче.
И только возле калитки она вдруг обернулась.
Глаза сразу стали огромными. Рот приоткрылся немым, растерянным «о».
Вздрогнула.
И тут же рванула бежать.
Наивная.
Макс поймал её уже возле самого крыльца, по дороге едва не наступив на что-то серое и мелкое, метнувшееся под ноги. Только потом понял, что это не мышь, а её подружка в огромной футболке и шортах, застывшая столбом посреди двора.
Он развернул Соню к выходу со двора, а она всё ещё дёргалась, пыталась вырваться, упиралась ладонями ему в грудь. Дышала тяжело, волосы растрепались, щёки раскраснелись, глаза горели так, что у него самого внутри всё скрутило.
Господи, какая же она была живая.
***
До самой последней ступеньки крыльца Соня надеялась, что это просто у неё окончательно помутился рассудок, а не сам Моронский приехал за ней в такую глушь.
Потому что это был именно тот редкий случай, когда собственное безумие пугало её меньше, чем этот человек.
— Корнеева, сделай что-нибудь! Я не хочу… — Соня тормозила подошвами шлёпанцев по дорожке, едва не выскальзывая из них.
Она отчаянно надеялась, что Нелька сейчас схватит её за руку, начнёт тянуть обратно, поднимет крик, позовёт бабушку с вилами — хоть что-нибудь.
Но Корнеева стояла как зачарованная, вытянув шею и уставившись на Моронского как на материализацию порока.
— Извини, Соня… он слишком красивый. Я не могу, — наконец выдала она почти виновато.
Идиотка.
Моронский ещё раз дёрнул Соню к себе, но она вдруг перестала сопротивляться.
Почувствовав это, Макс сразу ослабил хватку.
— Я не хочу с тобой никуда ехать, — сообщила она на всякий случай, хотя по его лицу было понятно: мнение её в этом вопросе учитывается примерно никак.
— Сядь в машину. Поговорить надо.
Он уже не тянул её силой, просто стоял напротив, скрестив руки на груди, и смотрел так тяжело, что у Сони слабели колени.
— Поговорить можно и здесь, — тихо заметила она, пытаясь стянуть на груди края выреза платья.
— Не заставляй меня усаживать тебя в машину силой. Сядь сама.
Соня выглянула за калитку.
Моронский приехал без водителя, но с целым сопровождением: чёрный Лексус, ещё одна машина, два амбала за рулём. Словно не за девушкой в деревню приехал, а брать под контроль нефтяную вышку.
— Поговорим. Просто поговорим, — повторил он уже спокойнее и открыл перед ней дверь пассажирского сиденья.
Она всё-таки подошла.
К Брабусу.
Господи, конечно же, это был не просто Гелик.
Потоптавшись пару секунд, Соня забралась внутрь и услышала, как Моронский тихо выругался, закрывая за ней дверь.
Салон пах кожей, мятой, табаком и его парфюмом. От одного этого запаха у неё снова закружилась голова.
Ну почему даже запах его действует на неё так?
Макс молча сел за руль, смерил её тяжёлым взглядом и резко тронул машину с места. За окнами пронеслись деревенские дома, хозяйственные постройки, потом указатель с перечёркнутым «д. Калачи».
Не сбавляя скорости, он свернул на просёлочную дорогу, проехал вдоль поля и остановился в тени лесополосы.
Заглушил двигатель.
И только тогда повернулся к ней.
Смотрел долго. Тяжело. Так, что Соня снова машинально потянула подол платья ниже.
— Почему ты сбежала?
Голос прозвучал негромко, но жёстко.
Соня сильно прикусила губу.
Почему?
Да потому что иначе пришлось бы признать слишком многое.
— Перестань грызть губы и отвечай. Правду.
Она сглотнула.
— Стыдно мне стало, — выдохнула наконец. — Очень стыдно. Я… чуть не сгорела от стыда тогда.
Последние слова прозвучали почти зло.
В машине повисла тишина и Макс смотрел на неё так пристально, что у Сони запульсировал висок.
— Сядь назад, — хрипло сказал он.
— Ты говорил, что хочешь только поговорить…
Он резко протянул руку, взял её за подбородок и заставил повернуть голову к себе.
— Я и буду говорить. А ты — слушать.
От его тона позвоночник словно льдом обдало, но Соня не пошевелилась. Тогда он с силой ударил ладонями по рулю.
— Почему я всё должен делать сам?!
Вышел из машины, распахнул её дверь, буквально вытащил Соню наружу и втолкнул назад, шлепнув ладонью по ягодице — видимо для ускорения. Уже через секунду сам оказался рядом.
Соня в страхе вжалась в сиденье, отодвинувшись от мужчины на максимально возможное расстояние. Ягодицу всё ещё жгло от его шлепка, а внутри уже происходило что-то настолько предательское, что признавать это было невозможно даже самой себе.
«Боже, только не это. Только пусть это будет не то, о чём она думает. Он же не сделает ЭТО прямо здесь, в машине? А как же слово, которое он давал? Она же должна сама…»
В панике Соня наблюдала, как Моронский стягивает с себя белую футболку. Одержимый, взвинченный, злой до опасной дрожи в руках.
Она не могла отвести взгляда от его мощной груди, от капель пота, проступивших на смуглой коже, от сильных рук, перетянутых жгутами вен и татуировок, от каменного живота и тёмной дорожки, убегавшей куда-то под пояс брюк.
Бооожеее.
— Орлова, — прорычал он сквозь сжатые зубы. — Я сейчас пиздец какой злой. Я не шучу. Поэтому ты слушаешь молча. Я говорю. Одно твоё неосторожное движение — и ты попала.
Он опустил ладони ей на бёдра, впился пальцами и подтянул ближе к себе, отчего кожа сиденья жалобно скрипнула под Соней. Платье задралось выше, чем следовало, открывая слишком много белого кружева и слишком мало пространства для отступления.
— Я не люблю быть в долгу, — сказал он и накрыл её рот своим.
Поцелуй был злым, почти карающим. Он будто не целовал, а выговаривал ей губами всё, что не мог произнести словами: за побег, за стыд, за её попытку исчезнуть после того, как она сама же приблизилась к черте.