В ринге твоего сердца
- -
- 100%
- +
Кажется, проходит всего пара секунд, когда в дверь стучат. Стук настойчивый, быстрый. Я открываю глаза. За окном — всё тот же серый день. Часы на столике показывают восемь утра. Я выругался бы, но нет сил.
— Открыто, — говорю.
Дверь щёлкает. Заходит Марк. На нём уже другая рубашка — светло-голубая, идеально выглаженная. Я приподнимаюсь на локтях, смотрю на него с таким выражением, с каким смотрят на будильник в понедельник.
— Подъём, — говорит он.
— Я только лёг.
— Ты лёг в одиннадцать вечера. Сейчас утро. Пора готовиться.
— Показ вечером. Впереди целый день.
— У тебя через час стилист. Потом примерка. Потом нужно поесть, как человек, а не как бродяга. Потом — привести голову в порядок. Потом — выезд.
Я откидываюсь обратно на подушки. Смотрю в потолок. Где-то там, за бетоном, — небо, которое я ещё даже не видел толком. Марк стоит и ждёт. Я знаю этот его приём: он не уйдёт, пока я не встану.
— Ты меня как ребёнка, — говорю, не глядя на него.
— Ты и ведёшь себя, как ребёнок.
— Иногда.
— Постоянно. Но я тебя уже выучил.
Я вздыхаю. Потом сажусь, спуская ноги на пол. Холодный мрамор, но приятно. Провожу ладонями по лицу, разгоняя остатки сна.
— Ладно. Давай уже, — ворчу.
Через час в номере появляются люди. Сначала приходит портной — тот самый Энтони, который снимал мерки в моей квартире. С ним — ассистентка с чехлом. Они раскладывают костюм, как музейный экспонат. Я встаю перед ними, поднимаю руки, позволяю себя одевать. Пиджак ложится на плечи, как будто его шили прямо на мне. Брюки — точно по фигуре. Рубашка — белая, с тонкой фактурой, не маркая. Галстук я отказываюсь надевать. Марк возражает, но недолго. В конце концов, он сам сказал, что я должен быть собой. А я — не галстучный тип.
Потом меня усаживают в кресло. Люк — тот самый парикмахер из моего города — уже снова здесь. Он прилетел отдельным рейсом. Раскладывает инструменты, щёлкает ножницами, включает какой-то фен. Я смотрю в зеркало. Волосы, которые вчера ещё были свободными, теперь снова превращаются в аккуратную форму. Он приглаживает виски, укладывает чёлку, чем-то сбрызгивает. Пахнет травами и чем-то холодным. Я терплю. Марк стоит за спиной, скрестив руки на груди, и наблюдает, как мама, которая впервые ведёт сына на выпускной.
— Может, ещё макияж? — спрашиваю я с сарказмом.
— Не смешно, — говорит Марк.
— Я серьёзно. Вдруг мне пудры не хватает.
— Обойдёшься.
— Ну и отлично. Я и не хочу.
Люк делает шаг назад, смотрит на моё отражение, как художник на холст. Потом кивает.
— Готово. Смотрится отлично.
Я смотрю. Из зеркала на меня глядит собранный, гладкий, отполированный тип, который вот-вот отправится на модный показ. И, чёрт возьми, я не могу сказать, что выгляжу плохо. Просто это не совсем я. Или я, но в другой упаковке.
Марк подходит, поправляет воротник моего пиджака, смахивает невидимую пылинку с плеча.
— Вот теперь ты похож на человека, — говорит он.
— А до этого?
— А до этого ты был похож на боксёра, который заблудился в аэропорту.
Я усмехаюсь. Он тоже.
Зал гудит. Не так, как арена перед боем, а иначе — приглушённо, сдержанно, как будто все здесь боятся показаться слишком живыми. Свет приглушён, воздух пахнет цветами, духами и воском, которым натёрли деревянные панели вдоль стен. Мы с Марком сидим в третьем ряду, у самого прохода. Кресла узкие, обитые тёмно-серым бархатом. Мне в таком сидеть — всё равно что влезть в чужой костюм. Но я сижу. Ради контракта. Ради того, чтобы Марк перестал смотреть на меня, как на проблему.
Перед нами — подиум. Длинный, светлый, залитый холодным светом, который отражается от глянцевой поверхности и дрожит в воздухе. Музыка глухая, ритмичная, она скорее давит на грудь, чем звучит. Вокруг — люди в тёмных нарядах, некоторые в очках без оправы, некоторые с бокалами, которые они не пьют, а просто держат, как аксессуар. Я замечаю, что почти никто не разговаривает в полный голос. Всё — шёпотом, с наклоном к уху, с вежливыми кивками. Я здесь чужой. И мне это не мешает. Даже забавляет.
Показ начинается. Гаснет последний ряд ламп над зрителями, и свет сосредотачивается на подиуме. Первая девушка выходит из тени. Высокая, с гладкими каштановыми волосами, в чём-то серебристом, что струится за ней, как жидкий металл. Она идёт, как по тонкой проволоке — прямо, не глядя по сторонам. Потом вторая. Третья. Четвёртая. Все — невероятно красивые, с лицами, будто нарисованными для обложек, с телами, которые не кажутся настоящими. Я слежу за ними, но быстро ловлю себя на том, что не запоминаю ни лиц, ни нарядов. Они сменяются, как картинки в журнале, который листаешь без интереса. Красиво. Безупречно. И до ужаса одинаково.
Марк рядом со мной сидит, выпрямившись. Иногда наклоняется к моему уху и что-то комментирует, но я только киваю. Его это устраивает. Ему вообще не нужно, чтобы я говорил. Ему нужно, чтобы я был здесь, выглядел прилично и не сбежал. Всё это я делаю. Но внутри — тоска, густая, как сироп. Мне нравятся красивые женщины. Здесь их слишком много. От этого они теряют цену, превращаются в декор, в часть интерьера, как цветы у подиума.
Вспышки камер щёлкают со всех сторон. Фотографы сидят на корточках у края подиума, наводят объективы, ловят каждое движение. Я смотрю на это, как на странный ритуал. Все хотят запечатлеть то, что исчезнет через секунду. И никто не смотрит по-настоящему.
Наконец всё заканчивается. Последняя модель уходит, свет меняется, и по залу проносится волна аплодисментов — сдержанных, но искренних. Я выдыхаю. Показ позади. Теперь — ужин.
Мы выходим на улицу. Вечер тёплый, но с реки тянет прохладой. Пространство для ужина устроено прямо под открытым небом — длинные столы с белыми скатертями, гирлянды тёплого света, официанты с подносами, на которых балансируют узкие бокалы. Пахнет розами, жареным мясом и чем-то сладким — то ли цветами, то ли женскими духами. Гости разбредаются по площадке, и начинается то, ради чего, кажется, все сюда и пришли: позирование.
Меня тоже фотографируют. Сначала — просто на фоне цветочной арки. Потом — с каким-то дизайнером, который подходит и уверенно берёт меня под руку. Потом — с Марком, который встаёт рядом с таким видом, будто мы только что подписали многомиллионный контракт. Я не улыбаюсь. Вернее, улыбаюсь уголком рта, как умею. Фотографы всё равно щёлкают.
— Можешь хотя бы сделать вид, что тебе приятно, — тихо говорит Марк, не разжимая губ.
— Мне приятно, — отвечаю я так же тихо. — Просто у меня лицо такое.
— Знаю. Поэтому и говорю: сделай вид.
Я хмыкаю. Потом оставляю его с какими-то спонсорами и иду к бару. Мне нужно шампанское. Не потому, что я любитель. Просто нужно занять чем-то руки и рот.
Бар — длинная стойка из тёмного дерева, за которой двое барменов работают быстро и молча. Я беру бокал. Шампанское холодное, пузырьки бьют в нос. Делаю глоток. Потом второй. Осматриваюсь. Люди смеются, обнимаются, сверкают украшениями, звонят по телефону. Всё такое нарочитое, как сцена из фильма, где каждый играет роль.
И тут — толчок в спину. Резкий, неожиданный. Откуда-то сбоку кто-то врезается в меня, и я по инерции делаю полшага вперёд, но успеваю развернуться. И в ту же секунду в мои руки — буквально — падает девушка. Она спотыкается на каблуках, теряет равновесие и влетает прямо в меня. Мои руки смыкаются на её талии сами, прижимают к груди. Бокал в моей руке чудом не выплёскивается.
Она лежит на мне. Её плечи — под моими ладонями. Её волосы — белые, платиновые, почти светящиеся в сумерках — рассыпаются по моим рукам, касаются щеки, шеи. Они пахнут розами и солью, как море, которое принесло их из какого-то другого мира. Я смотрю на неё сверху вниз. На эти глаза — янтарные, с зелёными искрами, — которые распахнуты и смотрят прямо на меня. На эти губы — алые, с чётким изгибом, — которые сейчас не улыбаются, а скорее застыли в полуулыбке. Она не отталкивается. Просто смотрит. И я вдруг понимаю, что на этом вечере впервые мне по-настоящему интересно.
— Ты в порядке, снежная королева? — спрашиваю, не убирая рук.
Она чуть прищуривается, но не двигается.
— Мог бы не ловить, — говорит она. — Сама бы справилась.
Голос у неё ниже, чем ожидаешь от такой. С хрипотцой, как будто она только что смеялась или пила что-то крепкое. Мне нравится. Очень.
— Но это было бы не так весело, — отвечаю я. — К тому же, я не мог упустить шанс подержать в руках самую красивую женщину.
Она фыркает. Мягко, но с дерзостью.
— О Боже, как мне льстит, — тянет она, наконец выпрямляясь и высвобождаясь из моих рук. — Но у меня правило: не общаться с мужчинами, у которых мускулов больше, чем мозгов.
Я смеюсь. Смеюсь в голос — легко, неожиданно даже для себя. Она стоит передо мной, поправляет лямку платья, вскидывает подбородок. Вся — как натянутая струна.
— Острый язычок, — говорю я, всё ещё улыбаясь. — Мне нравится. Как тебя зовут, кошечка?
Она поднимает бровь. Взгляд — как у кошки, которая только что решила, что не даст себя погладить.
— Ты реально не знаешь или делаешь вид? — спрашивает она.
— Не знаю.
Она выдерживает паузу. Потом медленно, с расстановкой, как будто это имя должно прожечь воздух:
— Скарлетт Вон. И я не кошечка, а богиня с небес. Не путай.
Я смотрю на неё. На эти белые волосы, на эти невозможные глаза, на эту осанку, от которой воздух вокруг становится плотнее. И понимаю, что вечер, который я собирался перетерпеть, только что перестал быть скучным.
— А богиня, — говорю, чуть наклонившись к ней, — выпьет с простым смертным?
глава 3 Скарлетт
Я смотрю на него и думаю, что у вселенной, должно быть, отвратительное чувство юмора. Или, наоборот, слишком хорошее. Мужчина передо мной — высокий, даже выше, чем мне показалось сначала. Я на каблуках, а он всё равно возвышается надо мной на полголовы, и от этого его близость ощущается как давление. Не физическое — другое. Как будто сам воздух вокруг него стал плотнее, горячее, наэлектризованнее. От него пахнет чем-то тёплым, мужским — сандалом, цитрусом, едва уловимой солью, как от кожи, разогретой на солнце. Этот запах щекочет ноздри и остаётся на языке, даже когда я делаю шаг назад.
Костюм сидит на нём идеально. Чёрный, матовый, без единой лишней детали. Рубашка белая, расстёгнута на одну пуговицу больше, чем это прилично, но ему простительно. Широкие плечи, мощная шея, длинные ноги. Он двигается, как человек, который привык, что пространство расступается перед ним. И ухмылка. Наглая. Такая, от которой хочется то ли рассмеяться, то ли ударить. И при этом — чертовски красивая. Левый уголок рта приподнимается чуть выше правого, и на щеке прорезается ямочка, которая делает его лицо почти мальчишеским. Почти. Потому что всё остальное в нём — взрослое, опасное, уверенное до предела.
Я согласилась выпить. Сама не знаю, почему. Может, из любопытства. Может, из-за того, что его руки, которые поймали меня у бара, были такими твёрдыми и тёплыми, что я до сих пор чувствую их отпечатки на талии. А может, потому что за последние несколько часов этот вечер умудрился высосать из меня всю скуку и оставить только сухую усталость, а он — единственный, кто не похож на картонную декорацию.
Мы идём к бару. Он пропускает меня вперёд, но не отстаёт. Я чувствую его взгляд на своей спине, на голых плечах, на линии шеи, по которой скользнула прядь волос. Не оборачиваюсь, но по коже расползается тёплое покалывание. Ненавижу, когда на меня так действуют. И одновременно — не хочу, чтобы это прекращалось.
Бармен замечает меня и тут же оставляет другого гостя. Я заказываю шампанское. Себе — бокал. Ему — не знаю. Оборачиваюсь и смотрю на него.
— А ты что будешь?
— То же, что и ты, — говорит он, не сводя с меня глаз.
— Боишься, что я сбегу с чем-то другим?
— Боюсь, что ты сбежишь. А так у меня хотя бы будет твой вкус.
Я приподнимаю бровь. Наглость, конечно, запредельная. Но подаёт он её так, что это не выглядит пошло. Скорее — как игра. А я умею играть.
Бармен подаёт два бокала. Шампанское холодное, пузырьки поднимаются длинными нитями, лопаются у кромки. Я беру свой бокал, он — свой. Мы стоим лицом друг к другу, и между нами — только стекло, свет гирлянд и воздух, который всё ещё пахнет розами и разогретой землёй.
— Так кто ты? — спрашиваю, глядя на него поверх кромки бокала.
— А на кого похож?
— На того, кто слишком уверенно держит чужих женщин.
Он смеётся. Смех у него низкий, грудной, идущий откуда-то изнутри, и он снова запрокидывает голову, как будто я сказала самую смешную вещь за вечер.
— Боксёр, — говорит он наконец.
Я не удивлена. Это видно. Видно по развороту плеч, по тому, как он стоит, по утолщённым костяшкам, которые я успела заметить, когда он держал бокал. Видно по лёгкой ссадине на скуле, замазанной тональным кремом, но всё равно различимой в тёплом свете. Боксёр. Конечно. Как я сразу не поняла.
— Боксёр, — повторяю, пробуя это слово на вкус. — На ринге бьёшь людей, а вне — ловишь моделей. Удобно.
— Вне ринга я обычно людей не бью.
— А ловишь?
— Только тех, кто падает в мои руки.
Я фыркаю. Он улыбается шире. И в этой улыбке столько самоуверенности, что если бы это был не он, я бы уже развернулась и ушла. Но я не ухожу. Я смотрю на него и пытаюсь понять, где я его видела. Это лицо — оно знакомое. Смутно, как песня, которую слышал где-то в такси. Я уверена, что видела его раньше. Может, на обложке журнала. Может, в новостях. Может, в чьём-то телефоне. Не помню. И это раздражает.
— У тебя лицо, как будто ты пытаешься решить, арестовать меня или поцеловать, — говорит он.
— Ошибаешься. Я пытаюсь понять, где я тебя видела.
— Может, во сне?
— Вряд ли. Мне редко снятся мужчины с разбитыми костяшками.
Он смотрит на свои руки, как будто впервые их видит. Потом снова на меня.
— Джейсон Кейн, — говорит он. — Но все зовут меня Джейк. Или Молот.
Молот. Я слышала это имя. Где-то в спортивных новостях, которые бегут фоном, когда я завтракаю в отеле. Или на экранах в аэропорту. Да. Точно. Я видела его лицо на афишах. Несколько раз. И не обратила внимания. А зря.
— Молот, — повторяю, растягивая слово. — Громко.
— Заслуженно.
— Скромно.
Он снова улыбается. У него вообще, кажется, нет кнопки «смутиться». Он стоит передо мной, как человек, который знает, что может позволить себе всё. И, что хуже, — знает, что мне это начинает нравиться.
Я делаю глоток. Шампанское прохладное, с лёгкой кислинкой, но внутри уже тепло. Из-за него. Из-за этой дурацкой ухмылки, из-за этих голубых глаз, которые, кажется, темнеют, когда он смотрит на мои губы. Он не скрывает, что разглядывает меня. И я не скрываю, что позволяю.
— Значит, боксёр, — говорю. — И что, на ринге все такие же разговорчивые?
— Нет. Там я больше слушаю.
— И что обычно слышишь?
— Свист чужих ударов. И тишину перед тем, как кого-то выключают.
Он говорит это спокойно, без бахвальства, и от этого становится ещё опаснее. Не потому, что он угрожает. А потому, что он не шутит.
Я отворачиваюсь к бару, ставлю пустой бокал. Бармен тут же предлагает повторить. Я киваю. Джейк тоже ставит бокал и придвигается ближе. Теперь он стоит вполоборота, и его плечо почти касается моего. Я чувствую исходящее от него тепло. Оно плотное, как от печи. И от него пахнет так, что хочется закрыть глаза.
— А ты, значит, модель, — говорит он, не спрашивая.
— Супермодель, — поправляю я.
— О, прости. Супермодель. А по имени как?
Я поворачиваюсь. Смотрю ему в глаза. Он смотрит в ответ, не мигая. В его зрачках отражаются гирлянды, как маленькие золотые точки. И на секунду мне кажется, что всё вокруг затихло, остался только он, и этот взгляд, и моё сердце, которое почему-то бьётся быстрее, чем нужно.
— Скарлетт, — говорю.
— Уже знаю.
— Тогда зачем спросил?
— Хотел услышать, как ты это скажешь.
Я качаю головой, но не могу сдержать лёгкую улыбку. Он действует на меня, как слишком крепкий коктейль: голова пока ясная, но где-то на периферии уже разливается тепло. И мне всё труднее делать вид, что я не замечаю его взгляда, его близости, его улыбки, которая появляется снова — кривая, наглая, невыносимо красивая.
— Так откуда ты знаешь моё имя? — спрашиваю, принимая новый бокал.
— Ты серьёзно? — он усмехается. — Тебя знает весь мир, Скарлетт. Даже те, кто не смотрит модные показы. Твоё лицо — на билбордах. Твоя походка — в каждом ролике. Тебя невозможно не узнать.
— А ты сделал вид, что не узнал.
— Я не делал. Я правда не узнал.
— Но только что сказал…
— Я знал, кто ты, — перебивает он. — Но когда ты упала в мои руки, я не думал о билбордах. Я думал только о том, что у меня в руках — самая красивая женщина, которую я видел вблизи.
Я молчу. Потому что ответить на это — значит признать, что он меня задел. А я не хочу признавать. Не сейчас.
Вокруг нас шумит вечер. Смех, музыка, звон посуды. Кто-то снова фотографирует. Кажется, даже нас — издалека, с поднятым телефоном. Но мне всё равно. Я стою, сжимая бокал, и смотрю на него. А он смотрит на меня, и в его глазах нет ни капли игры. Только интерес. Настоящий, острый, как лезвие.
Я опускаю бокал чуть ниже, поворачиваю голову влево, потом вправо. Камеры действительно повсюду. Они не бросаются в глаза, если не искать, но стоит присмотреться — и видишь их: у цветочной арки, за колонной, у входа на террасу, в руках у фотографов, присевших на одно колено, чтобы поймать лучший ракурс. Вспышки вспыхивают то тут, то там, как беззвучные молнии. Красные огоньки на камерах мигают, и я знаю, что несколько объективов уже нацелены на нас. На меня и на него. На то, как он стоит слишком близко, как его плечо почти касается моего, как он смотрит на меня, не отводя глаз, будто вокруг нет никого.
— Если мы будем так близко и много общаться, все подумают, что у нас роман, — говорю я, не поворачивая головы, но чувствуя, как его взгляд скользит по моему лицу.
Он ухмыляется. Я слышу это раньше, чем вижу: короткий выдох, похожий на смешок, который он даже не пытается скрыть. Уголок его рта ползёт вверх — нагло, медленно, как будто он наслаждается каждым мгновением этой игры.
— Это плохо? — спрашивает он.
Я закатываю глаза. По-настоящему, не сдерживаясь. Это выходит само, как рефлекс, как защитный жест, но, кажется, ему только нравится больше. Я слышу его тихий смех, тёплый, низкий, идущий откуда-то из груди, и от этого почему-то становится жарче, хотя вечерний воздух с реки тянет прохладой.
— Ты невыносим, — говорю, но без злости.
— Знаю, — отвечает он, и в его голосе столько довольства, что хочется стукнуть его по плечу. — Но ты ведь всё ещё здесь.
Я качаю головой. Подношу бокал к губам, делаю глоток. Шампанское уже не такое холодное, но всё ещё колкое. Я смотрю куда-то в сторону, на толпу, на гирлянды, на чьё-то платье, сверкающее, как рыбья чешуя. Но краем глаза всё равно вижу его. И он не двигается. Не отходит. Не даёт мне ни сантиметра воздуха, в котором не было бы его присутствия.
— Ты хотя бы понимаешь, что завтра эти фото будут везде? — спрашиваю, не глядя на него.
— Пусть будут.
— Тебе всё равно?
— Мне не всё равно. Но прятаться я не собираюсь.
Я наконец смотрю на него. В свете гирлянд его глаза кажутся светлее, чем раньше — почти прозрачные, с тёмной каймой. Он стоит, чуть склонив голову, и смотрит на меня так, будто мы одни. И в этом взгляде нет ни вызова, ни насмешки. Только спокойная, уверенная наглость человека, который знает, чего хочет. И не привык отступать.
— Роман, значит? — переспрашивает он, растягивая слово. — С супермоделью? Я бы не отказался.
— А я бы не согласилась.
— Ну, не знаю. Мне кажется, мы уже неплохо смотримся вместе.
Я усмехаюсь. Потом качаю головой, но не могу сдержать улыбку. Она выходит лёгкой, почти невольной. Он замечает её. Конечно, замечает. И его ухмылка становится ещё шире, ещё более невыносимой.
— Вот так-то лучше, — говорит он.
— Что лучше?
— Когда ты улыбаешься. А не смотришь на меня, как на досадное недоразумение.
— Ты и есть досадное недоразумение.
— Но улыбаешься же.
Я закатываю глаза снова. На этот раз сама чувствую, как губы дёргаются. Он действует на меня, как качка на палубе: сначала злишься, что не можешь стоять ровно, а потом начинаешь получать удовольствие. Мне бы уйти. Развернуться, раствориться в толпе, найти Ирис или Марго, спрятаться за их болтовнёй. Но я не ухожу. Я стою, сжимаю бокал и позволяю ему смотреть на меня.
— Хочешь, я тебе скажу, что будет дальше? — спрашивает он.
— О, у тебя и прогноз есть?
— Будет то, что ты сейчас сделаешь вид, что тебе всё равно, а потом мы всё равно окажемся в одном месте. Потому что этот вечер длинный, а ты не из тех, кто убегает.
Я смотрю на него. В его глазах пляшут огоньки, и я не могу понять, чего в нём больше — самоуверенности или чутья. И боюсь, что и того, и другого в избытке.
— Ты слишком много думаешь для боксёра, — говорю.
— А ты слишком мало для той, которая утверждает, что ей всё равно.
Я не отвечаю. Просто делаю ещё глоток. Шампанское уже почти не пьётся — я просто держу бокал, чтобы чем-то занять руку. Вокруг щёлкают камеры. Кто-то снимает нас со стороны, и я вижу, как одна из вспышек отражается в его глазах. Он не оборачивается. Ему, кажется, действительно всё равно.
— Мне пора, — говорю, но не двигаюсь.
— Пора куда?
— В мою жизнь, в которой тебя ещё не было.
— О, так я уже был в твоей жизни?
Я вздыхаю. Он смеётся. И снова эта ямочка, и снова этот взгляд, от которого хочется то ли дать ему пощёчину, то ли попросить, чтобы он не смотрел никуда больше, кроме как на меня.
— Ты невыносим, — повторяю тише.
— Ты уже говорила.
— Потому что это правда.
— А по-моему, тебе нравится.
Я не отвечаю. И это молчание длится ровно столько, чтобы он всё понял. А потом я всё-таки отворачиваюсь, но не ухожу. И он снова встаёт рядом. Близко. Так, что я чувствую его запах, его тепло, его присутствие, заполняющее всё.
Он не спрашивает, хочу ли я ещё. Просто поднимает руку, и бармен, который, кажется, всё это время следил за нами краем глаза, тут же наполняет два бокала. Джейк берёт их сам, один протягивает мне. Я принимаю. Наши пальцы не соприкасаются, но воздух между ними накаляется так, будто мы коснулись. Он смотрит на меня поверх бокала, и в этом взгляде — не только наглость. Есть что-то ещё. Тёплое, цепкое, как медленный огонь, который разгорается без спешки.
Я не отвожу глаз. И он не отводит. Это не игра в гляделки. Это что-то другое. Мы стоим у бара, как два человека, которые случайно оказались на одной волне и теперь не хотят с неё сходить. Вокруг — шум, музыка, смех, чьи-то голоса, которые сливаются в сплошной гул. Но он не мешает. Наоборот, оттеняет то, что происходит между нами, делает его острее, обнажённее.
— Ты часто ходишь на такие вечера? — спрашивает он.
— Часто. Это часть работы.
— И как, не скучно?
— Скучно. Но бывают... исключения.
Он улыбается. Медленно, с явным удовольствием.
— Я — исключение?
— Ты — аномалия.
Он смеётся, и от этого смеха у меня по рукам бегут мурашки. Он даже не старается быть обаятельным. Это у него просто вшито — в голос, в поворот головы, в манеру смотреть так, будто весь мир может подождать.
— Аномалия, — повторяет он, пробуя слово на вкус. — Звучит почти как комплимент.
— Почти — ключевое слово.
Он открывает рот, чтобы ответить, но к нам уже идут. Я замечаю их раньше, чем они подходят: двое с бейджами, один с микрофоном, второй с камерой на плече. У обоих на лицах профессиональное оживление, какое бывает у людей, которые охотятся за самыми громкими кадрами вечера. Я сразу понимаю: сейчас будут вопросы. И, судя по тому, как взгляд Джейка скользит в сторону и замирает на приближающихся фигурах, — он тоже понял.