В ринге твоего сердца

— Скарлетт! — женщина с микрофоном уже улыбается мне, как старой подруге. — Можно пару вопросов? И... — она переводит взгляд на Джейка, и её глаза вспыхивают узнаванием, — Джейсон Кейн! Какая неожиданная пара. Вы не против?

Он молчит. Я чувствую, как его тело рядом со мной на долю секунды напрягается. Не от страха. От нежелания. Это видно по тому, как он переступает с ноги на ногу, как его улыбка становится чуть жёстче, как он делает вдох, будто перед боем. Но он не уходит. Стоит, как скала, и молчит, предоставляя мне решать.

— Конечно, — говорю я, включая ту самую улыбку, которая открывает двери и закрывает рты. — Только коротко.

Женщина с микрофоном просияла. Камера поднимается выше, наводится на нас. Вспышка бьёт в лицо, но я не щурюсь. Мне не впервой. Джейк рядом тоже не двигается, только его челюсть сжимается чуть заметнее. Он здесь, но его взгляд блуждает по сторонам, как у человека, который ищет путь к отступлению.

— Скарлетт, сегодняшний показ — это что-то невероятное! — начинает она. — Донателла назвала вас своей музой. Как ощущения?

— Я люблю то, что делаю, — отвечаю ровно. — А Донателла — гений. Работать с ней — подарок.

— А вы, Джейсон? — она поворачивается к нему, и я буквально чувствую, как он хочет испариться. — Это ваш первый показ?

— Первый, — коротко отвечает он.

— И как впечатления?

— Красиво, — говорит он. — Очень.

В его голосе ни капли фальши, но я слышу, что он не привык к таким разговорам. Он отвечает скупо, точно, как человек, который не хочет сказать лишнего. И от этого кажется ещё более настоящим среди всего этого блеска.

— Вы пришли поддержать кого-то? Или просто посмотреть?

— Просто посмотреть.

— А как вам Нью-Йорк?

— Шумный.

— Но вы ведь и сами из мира, где шумно. Боксёрские арены, трибуны...

— Там по-другому.

Она ждёт продолжения, но он не даёт. Просто смотрит на неё с лёгкой ухмылкой, которая на самом деле означает: «я ответил, отстань». Женщина явно хочет вытянуть больше, но я чувствую, что он на пределе. Не потому, что не умеет говорить. А потому, что не хочет играть в их игру.

— Спасибо вам обоим, — говорю я мягко, но с интонацией, которая не предполагает продолжения. — Хорошего вечера.

Я улыбаюсь и плавно отворачиваюсь, давая понять, что разговор окончен. Джейк следует за мной. Мы отходим на несколько шагов, и я слышу, как он выдыхает. Долго, с облегчением. Так, будто не дышал всё это время.

— Никогда не понимал, зачем люди это делают, — говорит он.

— Что именно?

— Всё это. Вопросы, камеры, улыбки по команде.

— А что, на арене камер нет?

— Есть. Но там я делаю свою работу. А здесь...

— А здесь ты просто красивый аксессуар, — поддеваю я.

Он оборачивается ко мне. Ухмылка возвращается, но теперь в ней есть что-то другое. Он смотрит на меня так, будто я только что сказала то, что он сам не решился произнести вслух.

— Точно, — говорит он. — И мне это не нравится.

— Зачем тогда пришёл?

— Менеджер. Контракт. Обязательства.

— Скучно.

— Согласен.

Он делает глоток шампанского. Я наблюдаю за ним. За тем, как двигается его кадык, как рука сжимает бокал, как он щурится на свет. В нём столько силы, что кажется, будто она не помещается в этот вечер, в этот костюм, в эту террасу с гирляндами. И в то же время он здесь — чужой, неудобный, как дикий зверь в витрине. И это, чёрт возьми, забавно.

— Тебе не идёт, — говорю.

— Что?

— Притворяться, что тебе всё нравится.

— А я и не притворяюсь.

— Значит, хорошо играешь.

Он поворачивается ко мне всем корпусом. Теперь мы стоим совсем близко. Его грудь почти касается моего плеча. Я чувствую его запах — тёплый, с ноткой цитруса и чего-то древесного, — и он снова ударяет мне в голову сильнее, чем шампанское.

— А тебе? — спрашивает он. — Идёт притворяться?

— Мне не нужно притворяться. Я здесь своя.

— А я, значит, нет?

— Ты — нет.

— И что мне делать с этим?

— Привыкать. Или сбежать.

Он усмехается. Потом качает головой, как будто я сказала глупость.

— Не дождёшься.

Я вижу, как на его лице снова проступает эта ухмылка — та самая, от которой у меня внутри всё переворачивается. Он стоит так близко, что я могу разглядеть тонкую светлую полоску шрама над бровью, которую не заметила раньше. Властный, невозмутимый, наглый. И в то же время — какой-то потерянный среди всего этого блеска. Забавный такой.

— Мне нужно к подругам, — говорю, отрывая от него взгляд.

— Отлично. Я с тобой.

— Зачем?

— Чтобы ты не заскучала.

— С тобой сложно заскучать.

— Вот именно.

Я вздыхаю, но не спорю. Поворачиваюсь и иду через толпу. Он идёт следом. Я чувствую его присутствие спиной — тяжёлое, тёплое, неотвязное. Он не отстаёт. Не пытается взять за руку, не вторгается, но и не даёт забыть, что рядом. И, к моему собственному удивлению, мне это нравится.

Подруги находят меня сразу, как только я отхожу от бара. Ирис первая — она уже раскраснелась, глаза блестят, бокал в руке подрагивает от переполняющего её возбуждения. Марго рядом, Ливия чуть позади, Грета всё ещё смеётся чему-то, что было сказано до моего появления. Мы собираемся в небольшой круг, как птицы, вернувшиеся в стаю. Я чувствую их запахи — духи, пудра, шампанское, разгорячённая кожа. Всё родное, привычное. Всё, что возвращает в реальность.

— Ну и кто этот зверь? — спрашивает Ирис, наклоняясь ко мне так близко, что я чувствую запах мятной жвачки на её дыхании. Её глаза горят любопытством. — Ты от него весь вечер не отходишь.

— Не преувеличивай, — говорю, но губы сами чуть дёргаются в улыбке.

— Не преувеличиваю, — вмешивается Грета. — Я видела, как ты ему улыбалась. Ты так не улыбаешься даже фотографам.

— Фотографы не заслуживают, — пожимаю плечами.

— А он, значит, заслужил? — Марго приподнимает бровь.

Я не отвечаю. Просто смотрю на них, а они — на меня, и в их глазах — тысяча вопросов, которые они, к счастью, не задают вслух. По крайней мере, не все сразу. Вокруг нас уже кружат фотографы. Камеры поднимаются, щёлкают, ловят нас в естественных позах — смеющихся, расслабленных, идеальных. Я машинально выпрямляю спину, поворачиваю лицо к свету. Это уже рефлекс. Иногда мне кажется, что я могу делать это во сне.

Мы позируем. Ирис кладёт руку мне на плечо, Марго встаёт с другой стороны, Грета и Ливия придвигаются ближе. Вспышки бьют со всех сторон, и я слышу, как фотографы выкрикивают наши имена, просят улыбнуться, повернуться, посмотреть в объектив. Я выполняю всё быстро, не задумываясь. Но где-то на периферии сознания всё ещё стоит он. И я знаю, что он где-то рядом. Даже не видя его, чувствую его присутствие, как тепло от костра, который не видно, но ощущаешь кожей.

Он действительно ходит за мной. Не навязчиво, не как прилипала, но всё же. Я замечаю его боковым зрением: он держится на расстоянии в несколько шагов, не влезает в разговор, не лезет в кадр. Просто стоит, смотрит. Ждёт. И от этого у меня по спине бегут мурашки.

— Он за тобой как собака, — шепчет Ливия, наклонившись к моему уху. — Ты ему нравишься.

— Все мужчины находят меня симпатичной, — отвечаю с лёгкой усмешкой.

— Но не все смотрят так.

Я не спрашиваю, как. Я и сама знаю. Сама чувствую этот взгляд, даже когда он не направлен на меня. И, чёрт возьми, это мешает. Мешает быть собранной, лёгкой, свободной. Мешает делать вид, что всё идёт так, как я хочу. Потому что где-то внутри я хочу, чтобы он продолжал смотреть.

Но потом он отходит. Я замечаю это краем глаза: какой-то мужчина в строгом костюме подходит к нему, что-то говорит, касается его плеча, и Джейк кивает, коротко, без улыбки. Менеджер, наверное. Тот самый, который заставил его прийти. Они отходят в сторону, и через пару минут Джейк исчезает за колонной. Я не слежу за ним взглядом. По крайней мере, стараюсь. Но внутри что-то сжимается — не то разочарование, не то любопытство. Скорее, и то, и другое сразу.

— Он ушёл, — говорит Ирис, как будто я не заметила.

— Пусть идёт.

— Ну-ну, — усмехается она.

Я не отвечаю. Вместо этого достаю телефон. Экран загорается в руке, бросая холодный свет на лицо. Я делаю вид, что проверяю сообщения. Пара уведомлений, поздравления, отметки в соцсетях. Ничего важного. Но пальцы уже сами открывают браузер. Я не сразу понимаю, что печатаю. Только вижу в строке: «Джейсон Кейн боксёр». И нажимаю поиск.

Страница загружается быстро. Ссылки, фото, заголовки. Я листаю вниз, не давая себе времени подумать, зачем это делаю. Перед глазами мелькают новости, интервью, статистика боёв. Он действительно известен. Не просто боксёр — звезда. Чемпион в тяжёлом весе, с рекордом, который заставляет присвистнуть. Дата рождения, возраст — тридцать один. Не женат. Детей нет. Холост. И это почему-то отзывается во мне лёгким, непонятным облегчением, которое я тут же гоню прочь.

Я листаю дальше. Фотографии с боёв — лицо в капельках пота, сосредоточенное, жёсткое. Снимки с пресс-конференций — в костюме, с лёгкой ухмылкой. Кадры с улицы — без пиджака, в простой футболке, с сумкой на плече. И везде — этот взгляд. Прямой, наглый, цепкий. Тот самый, которым он смотрел на меня у бара.

Замечаю заголовок: «Джейсон Кейн: жизнь без компромиссов». Открываю. Интервью короткое, сдержанное. Он рассказывает о тренировках, о дисциплине, о том, что не ходит на светские вечера. Я невольно усмехаюсь. «Не ходит», а сам стоит сейчас где-то в этом саду, с бокалом шампанского, которое явно не любит. Всё ради контракта, как он сказал. Забавно.

День рождения. Я смотрю на дату. Запоминаю. Не знаю, зачем. Возраст. Рост. Вес. Всё это — сухие цифры, которые ничего не говорят о том, как он смеётся, как хмурится, как сжимает челюсть, когда ему некомфортно. Но я всё равно читаю. Всё равно впитываю. И всё равно злюсь на себя за это.

Закрываю вкладку. Убираю телефон в сумочку. Сердце бьётся чуть быстрее, чем нужно. Я поднимаю глаза и вижу, как подруги смотрят на меня с одинаковым выражением, в котором смешаны любопытство и понимание.

— Ты искала его, — говорит Марго. Это не вопрос.

— Я искала, кто он такой, — отвечаю ровно. — Это разные вещи.

— Ну да, конечно, — фыркает Ирис.

Я не спорю. Просто беру у проходящего официанта бокал воды, делаю глоток. Холодная, безвкусная. Отрезвляет. Но не до конца. Потому что где-то в глубине я всё ещё думаю о нём.

Вечер тянется, как расплавленное золото. Свет гирлянд становится мягче, музыка — глубже, голоса вокруг сливаются в приглушённый, тягучий гул. Я уже несколько раз обошла террасу, поздоровалась с нужными людьми, улыбнулась камерам, поговорила с Донателлой, которая поцеловала меня в обе щеки и назвала своей богиней. Но всё это проходит мимо, как фон. Я ловлю себя на том, что то и дело скольжу взглядом по толпе, выискивая высокую фигуру в чёрном костюме. Джейсона нигде не видно. И это... жаль.

Я не хочу признавать, что мне с ним было весело. Что он сумел расшевелить этот вечер, выдернуть меня из привычной скуки, заставить говорить резче, улыбаться свободнее. Но, чёрт возьми, так и было. С ним было интересно. А теперь его нет, и всё снова стало пресным, как вода без газа.

Я иду вдоль живой изгороди, поправляю прядь волос, упавшую на плечо. Камеры следуют за мной. Я слышу щелчки, вижу вспышки, отражённые в бокалах и украшениях. Фотографы выкрикивают моё имя, просят остановиться, повернуться, улыбнуться. Я выполняю. Улыбаюсь, смотрю в объектив, вскидываю подбородок. Это моя стихия. Я знаю, как выглядеть так, чтобы снимок стал обложкой. И всё же сегодня это не приносит обычного удовольствия. Внутри — странная пустота, которую не заполняют ни комплименты, ни внимание, ни вспышки.

Я останавливаюсь у каменной балюстрады. За ней — город, рассыпанный огнями до самого горизонта. Мосты, башни, река, в которой дрожат отражения. Красиво. Я смотрю вниз, и на секунду мне кажется, что весь Нью-Йорк лежит у моих ног. Привычное чувство. Но сегодня оно почему-то отдаёт одиночеством.

— Скарлетт!

Голос раздаётся сбоку, и я не сразу оборачиваюсь. Потому что узнаю его. Потому что внутри что-то вздрагивает — не от неожиданности, а от того, что я слишком долго ждала этого звука. Он подходит. Я слышу его шаги по гравию, чувствую его запах раньше, чем вижу его самого. Тёплый, с цитрусом и сандалом, он обволакивает меня, как вечерний ветер.

Я оборачиваюсь. Он стоит в паре шагов, руки в карманах брюк, пиджак расстёгнут, волосы чуть растрёпаны ветром. В свете гирлянд его лицо кажется резче, скулы — острее, глаза — темнее. Он смотрит на меня так, будто только что вернулся из долгого пути. И в этом взгляде нет ни капли усталости, которую он явно испытывает от этого вечера. Только я. И это... сильно.

— Хотел сбежать, — говорит он, и в голосе его лёгкая хрипотца, будто он много говорил или мало пил. — Менеджер не разрешает. Поэтому придётся остаться.

Я чуть наклоняю голову, разглядывая его. Он не отводит взгляд.

— А тут из приятного только ты.

Он произносит это так просто, без пафоса, без игры. И от этой простоты у меня на секунду перехватывает дыхание. Я не показываю. Стою, опираясь ладонями на холодный камень балюстрады, и смотрю на него с лёгкой усмешкой.

— Значит, я — твоё спасение от скуки?

— Похоже на то.

— А если я сейчас уйду?

— Тогда я останусь тут один и буду смотреть на город.

— Тоже неплохо.

— С тобой — лучше.

Я качаю головой. Он не сдвигается с места, но его присутствие заполняет всё пространство между нами. Это не вторжение. Это что-то другое. Как будто он не нуждается в разрешении, чтобы быть рядом. Как будто он уже решил, что этот вечер принадлежит нам, и не собирается спрашивать моего мнения.

— Ты всегда такой настойчивый? — спрашиваю.

— Только когда есть ради чего.

— И ради чего же?

— Ради тебя.

Я фыркаю. Но губы предают — они сами чуть приподнимаются в улыбке, которую я не успеваю спрятать. Он замечает. И его ухмылка становится шире, наглее. Той самой, от которой у меня внутри всё переворачивается.

— Ты знаешь, что таких, как ты, называют бабниками? — говорю.

— Знаю. Но это неправда.

— А что правда?

— Что я редко вижу женщину, с которой хочется стоять и говорить о том, как я хотел сбежать с вечера.

Я смотрю на него. На его лицо, в котором нет ни тени сомнения. На его глаза, которые не отпускают. На его губы, которые только что произнесли то, что я не ожидала услышать. И я понимаю, что мне не хочется ни спорить, ни язвить, ни притворяться. Хочется просто стоять здесь. С ним. На этом краю города, который мы оба не любим, но который сейчас кажется почти волшебным.

— Ну, раз менеджер не разрешает сбежать, — говорю, отворачиваясь к огням, — можешь поскучать рядом со мной.

Он подходит ближе. Встаёт рядом, опираясь на балюстраду. Наши плечи почти соприкасаются. Я чувствую тепло его тела, и оно пробивается сквозь прохладу ночи, как обещание. Он молчит. И я молчу. Мы смотрим на город, который шумит внизу, и в этом молчании — больше слов, чем во всех разговорах за вечер.

— Скарлетт, — тихо произносит он, не глядя на меня.

— Что?

— Спасибо, что не ушла.

Я не отвечаю. Но остаюсь. И это, наверное, самый честный ответ из всех, что я могла дать.

Он не отходит. И это уже не просто «рядом». Это постоянное присутствие, к которому я, кажется, начинаю привыкать быстрее, чем мне бы хотелось. Он ходит за мной по пятам, но делает это так, что никто не чувствует неловкости. Вернее, чувствуют, но не он. Я вижу, как на нас оборачиваются, как перешёптываются, как делают вид, что смотрят в бокалы, а на самом деле следят за каждым нашим шагом. Ещё бы. Скарлетт Вон и боксёр, который не пропускает ни одного её движения. Это уже почти сцена из фильма.

Но когда я останавливаюсь, чтобы позировать, — он исчезает. Я не сразу замечаю, как именно это происходит. Просто в какой-то момент его нет рядом. Я стою в круге света, улыбаюсь в объектив, поворачиваю лицо то влево, то вправо, а он отходит. Недалеко. На несколько шагов. Так, чтобы не лезть в кадр, не мешать, не оттягивать внимание. Это удивительно... тактично. Слишком тактично для человека, который весь вечер ведёт себя как хозяин положения.

Я ловлю его взгляд между вспышками. Он стоит у края террасы, у живой изгороди, и смотрит. Вернее, пытается смотреть куда-то в сторону, на город, на небо, на официанта с подносом, но его взгляд всё время возвращается ко мне. И в этом есть что-то трогательное. И одновременно раздражающее.

Он похож на ребёнка, которого привели на взрослый праздник. Костюм сидит идеально, плечи расправлены, но внутри — мальчишка, которому хочется домой. Это видно по тому, как он переступает с ноги на ногу, как поправляет манжету, как сжимает и разжимает кулак в кармане брюк. Ему здесь не место. Он сам это знает. И всё равно стоит. Ждёт. Меня. Это бесит. И притягивает.

Фотографы просят меня повернуться к балюстраде. Я выполняю. Слышу, как щёлкают камеры, как кто-то выкрикивает: «Идеально!», как ветер подхватывает мои волосы и бросает их на лицо. Я убираю прядь за ухо, смотрю в объектив, улыбаюсь. И тут же, краем глаза, вижу его. Он не смотрит на меня. Он смотрит на мои волосы. На то, как они падают. И в его взгляде — что-то, отчего у меня внутри всё сжимается.

Я отворачиваюсь. Слишком резко. Слишком явно. Но мне нужно перевести дыхание. Потому что это уже не игра. Это какое-то странное притяжение, которое я не могу ни объяснить, ни выключить. Он красивый. Да. Слишком. До безумия. До раздражения. До этой чёртовой ухмылки, которая снится, наверное, уже всем, кто провёл рядом с ним хотя бы минуту. И от этого ещё хуже. Потому что я не привыкла, чтобы мужчины так действовали на меня. Чтобы я ловила себя на том, что ищу его глазами. Чтобы я замечала, как он отходит, когда меня фотографируют. Чтобы мне было жаль, что он не стоит рядом.

Я снова поворачиваюсь к камерам. Улыбаюсь. Но теперь это другая улыбка. Более собранная. Более холодная. Я снова беру себя в руки. Снова становлюсь той, кого называют Ледяной Королевой. Той, кто не оглядывается. Той, кто не ждёт. Но, чёрт возьми, как же это трудно, когда он стоит в пяти метрах и смотрит на меня так, будто весь остальной мир — просто декорация.

— Всё, достаточно, — говорю фотографам, мягко, но с интонацией, не терпящей возражений.

Они кивают, опускают камеры. Я поправляю платье, провожу ладонями по бёдрам, разглаживая невидимые складки. И иду к нему. Сама. Не потому, что хочу. А потому, что не могу не.

Он замечает меня и выпрямляется. Ухмылка снова появляется на его лице, но теперь в ней есть что-то виноватое. Как у ребёнка, которого поймали за тем, что он подсматривал.

— Ты всегда так отходишь, когда меня снимают? — спрашиваю, останавливаясь напротив.

— Не хочу мешать.

— А если я хочу, чтобы мешал?

Он смотрит на меня. В его глазах вспыхивает что-то, отчего мне становится жарко. Но он не двигается. Просто стоит и смотрит.

— Тогда скажи, — говорит он. — И я буду рядом.

Я не отвечаю. Потому что не могу. Потому что внутри всё бурлит от того, как он на меня смотрит. И от того, что я, кажется, уже не хочу, чтобы он отходил. Ни на шаг. Ни на секунду. Но признавать это вслух — последнее, что я сделаю.

— Ты невыносимый, — говорю тихо.

— Ты уже это говорила.

— Потому что это правда.

— А по-моему, тебе нравится.

Я смотрю ему в глаза. Он не отводит взгляд.

Ветер меняется. Я чувствую это кожей раньше, чем замечаю, как дрожат листья в гирляндах. С реки тянет холодом — не резким, но настойчивым. Он пробирается под тонкую ткань платья, скользит по плечам, по спине, по открытой шее. Я не подаю вида, но внутри всё сжимается. Вечер был тёплым, но теперь ночь напоминает о себе, и воздух становится колким, как невидимые иглы.

Я стою у балюстрады, глядя на город, и вдруг чувствую тепло. Оно опускается мне на плечи, как мягкий, но тяжёлый покров. Я не сразу понимаю, что это. А когда понимаю, — уже поздно. Его пиджак. Большой, плотный, ещё хранящий тепло его тела. Он накинул его мне на плечи, даже не спрашивая. Молча. И этот жест — такой простой, такой неожиданный, такой... его.

Я оборачиваюсь. Он стоит сзади, на расстоянии вытянутой руки. В одной рубашке, с расстёгнутым воротом, с рукавами, закатанными до локтей. Ветер трогает его волосы, а он смотрит на меня так, будто не сделал ничего особенного. Пиджак пахнет им. Сандалом, цитрусом, чем-то тёплым и терпким. Этот запах обволакивает меня, забирается в лёгкие, в мысли, в самую глубину. И от него становится жарко, несмотря на холод.

— А ты? — спрашиваю.

— Я привык.

— К холоду?

— К тренировкам на морозе. И к тому, что женщина должна быть в тепле.

Я хочу сказать что-то резкое, но не нахожу слов. Пиджак висит на мне, как на вешалке. Рукава спускаются ниже запястий. Он огромный. Чужой. И удивительно удобный. Я поправляю лацканы, придерживаю ткань на груди, и на секунду мне кажется, что я в коконе, из которого не хочется выходить.

— Скажи, если будет холодно, — говорит он. — Я найду ещё что-нибудь.

— Ты уже отдал пиджак.

— Могу отдать и рубашку.

Я фыркаю. И ловлю себя на том, что улыбаюсь. Он стоит передо мной — большой, тёплый, невозможный — и улыбается в ответ. А потом... потом его нет.

Это происходит слишком быстро. Я отворачиваюсь буквально на секунду. Кто-то из гостей касается моего плеча, просит общий кадр, и я, вежливо улыбнувшись, поворачиваюсь к камере. Вспышка. Ещё одна. Пара слов. Смех. А когда я снова смотрю туда, где он только что стоял, — там пусто.

Я не паникую. Не кручу головой. Просто медленно обвожу взглядом террасу. Люди, цветы, бокалы, свет. Его нет. Ни у бара, ни у изгороди, ни у входа. Я машинально поправляю пиджак на плечах — он всё ещё со мной, тёплый, чужой. Значит, он точно был здесь. Значит, я не придумала. Но куда он делся?

Я иду через толпу. Не быстро, но уверенно. Внутри — странное беспокойство, которое я отказываюсь называть своим. Просто интерес. Просто нужно понять, куда он ушёл. Просто... просто.

У выхода нахожу Лору. Мой менеджер стоит с телефоном у уха и жестом показывает, что освободится через минуту. Я жду. Пиджак всё ещё на мне. Я не снимаю его. Лора заканчивает разговор и поворачивается ко мне.

— Где все? — спрашиваю, не ходя вокруг да около.

— Разъезжаются, — говорит она, убирая телефон в сумочку. — Кто в отели, кто по домам. Водители уже на месте. Твой тоже.

— А гости? — уточняю. — Те, кто не местные?

— По отелям. Тут рядом несколько. Ты в каком?

Я называю отель. Она кивает.

— Там же, где половина приглашённых. Но многие уже уехали.

Я смотрю в сторону террасы. Там всё ещё горят гирлянды, всё ещё звучит музыка. Но людей стало меньше. И среди них — не видно его.

— Ты кого-то ищешь? — спрашивает Лора с лёгким прищуром.

— Нет, — отвечаю слишком быстро. — Просто уточняю.

Она не верит. Вижу по глазам. Но не спорит. Просто кивает и уходит к водителям, бросив через плечо:

— Машина будет у входа через десять минут.

Я остаюсь одна. Ветер снова налетает, но теперь мне не холодно. Его пиджак всё ещё согревает. Я запускаю руку в карман — машинально, не думая. Пальцы натыкаются на что-то гладкое. Маленькое. Я достаю. Это запонка. Металлическая, тяжёлая. Я сжимаю её в ладони и смотрю на неё, как на загадку.

Где же ты, боксёр?

Я не знаю, почему мне это важно. Но я понимаю, что не уеду, пока не верну его вещь. Или хотя бы не пойму, куда он исчез. Поэтому я выхожу к воротам. Не в его поисках. Просто подышать.

Номер встречает меня тишиной. Плотной, глубокой, как вода. Я закрываю дверь и на секунду замираю у порога, прислушиваясь к этой тишине. Она отличается от той, что была на террасе. Там — шум, вспышки, голоса, ветер. Здесь — только я, мягкий свет ламп у кровати и город за панорамным окном. Он всё ещё горит, но теперь кажется далёким, как картина на стене.

Я снимаю туфли. Ступни гудят после долгого вечера, и прохладный пол под ногами — почти блаженство. Прохожу в номер, не включая верхний свет. Мне хватает тёплой подсветки у изголовья и огней за окном. Бросаю клатч на стол. Потом стягиваю с плеч его пиджак. Ткань тяжёлая, плотная, ещё хранящая чужое тепло. На секунду задерживаю его в руках. Не потому, что хочу. Просто... задерживаю. А потом бросаю на спинку стула, не разглаживая, не поправляя. Пусть лежит. Он мне не нужен. Совсем.