- -
- 100%
- +
Он опустил ладони на камень, прикрыл глаза, и по земле прошла едва заметная рябь — будто воздух стал гуще, плотнее, словно невидимая чаша накрыла пригорок.
— Барьер стоит, — произнёс он, не оборачиваясь. — Если пламя выйдет изпод контроля, оно не уйдёт дальше этих границ. Но лучше, чтобы не вышло.
Драгрис молча кивнул, не сводя глаз с меня. Я стояла, пытаясь унять дрожь, которая поднималась откудато изнутри — не от холода, а от страха перед тем, что должно было сейчас случиться.
— Ты уверена, что хочешь начать сейчас? — тихо спросил он.
— Да, — выдохнула я, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — У нас больше нет времени. Ты же слышал Адэйра. Ты же видел то, что показал дуб.
Он чуть наклонил голову, признавая мою правоту, потом шагнул ближе и остановился в шаге от меня. Не касаясь, но так, что я чувствовала его тепло, его дыхание, его готовность подхватить, если я пошатнусь.
— Тогда начнём, — прошептал он. — Но не так, как учат воинов. Огонь — это не меч. Его не удерживают силой. Его приглашают.
Я подняла на него глаза, в которых, наверное, плескался весь мой страх.
— Как?
— Сначала — тишина, — сказал он, и голос его стал ровным, глубоким, будто он вытягивал слова из самой земли. — Закрой глаза. Не пытайся сразу вызвать пламя. Просто слушай мой голос. Дыши. Пусть всё лишнее уйдёт.
Я послушно закрыла глаза. Перед веками мелькали цветные пятна, тени, обрывки воспоминаний — камера, тёмный коридор, дуб, чьи корни тянулись ко мне сквозь землю. Я пыталась оттолкнуть их, но они цеплялись, как колючки.
— Не гони, — шептал Драгрис. — Пусть будут. Они тоже часть тебя. Просто не позволяй им тянуть тебя вниз. Смотри глубже. Туда, где нет ни страха, ни прошлого. Туда, где только тепло.
Я стала искать это тепло. Сначала оно казалось далёким, крошечным угольком, спрятанным гдето в груди, под рёбрами, за тяжестью всех пережитых дней. Я тянулась к нему мыслью, осторожно, как тянется к костру замёрзшая рука. На мгновение я почувствовала, как по венам пробегает чтото горячее, текучее, живое. Оно не было болью — оно было пробуждением. Тепло поднялось к плечам, скользнуло по рукам, коснулось пальцев… и тут же исчезло, будто его и не было.
— Чувствуешь? — спросил Драгрис, и в его голосе была не требовательность, а терпеливое ожидание.
— На мгновение… — призналась я, открывая глаза и тут же снова их закрывая. — А потом оно пропало. Я не понимаю, как его удержать.
— Это нормально, — спокойно сказал он. — Огонь не даётся по приказу. Он приходит, когда ты готова его принять. Попробуй ещё раз. Дыши глубже. Пусть каждый вдох будет как шаг к нему.
Я снова закрыла глаза и попыталась вернуться к тому ощущению. Снова нашла тот крошечный уголёк, потянулась к нему… и снова он погас, едва вспыхнув. Паника начала подниматься во мне, царапая изнутри.
— У меня не получается! — прошептала я, стискивая пальцы. — Он есть, но я не могу его удержать. Он ускользает.
Драгрис помолчал, будто прислушиваясь не ко мне, а к чемуто внутри себя. Потом заговорил иначе — голос его стал жёстче, но не злее, а будто он решился на трудный шаг.
— Тогда попробуем иначе, — тихо сказал он. — Вспомни ту боль, которую ты прожила. Вспомни всё, что было отнято. Вспомни Лиамара. Представь, что он стоит прямо перед тобой. Ты видишь его лицо, слышишь его голос. — после чего он стала переходить на крик. — Он убил твою семью! Он запер тебя! Он хотел сломать тебя! Он убил Шиссу! И теперь он хочет освободить Кадэйрна, чтобы разрушить весь мир. Позволь этой ярости разжечь огонь! Пусть она станет топливом. Представь, как ты хочешь сжечь его дотла.
Слова ударили по мне, как хлыст. Перед внутренним взором мгновенно вспыхнуло лицо Лиамара — самодовольное, холодное, уверенное в своей силе. Воспоминания о тёмной камере, о криках, о тишине после того, как всё закончилось, обрушились на меня, и вместе с ними пришла ярость — тяжёлая, густая, обжигающая. Она поднялась из самой глубины, из того места, куда я старалась её не пускать, потому что боялась, что она сожжёт меня изнутри.
— Он предал твоего отца! Он радовался убивая его. Он наслаждался, когда твоя мать падала вниз! Покажи мне как ты ненавидишь его! — продолжал Драгрис.
— Я хочу его сжечь, — прошептала я сквозь стиснутые зубы, пытаясь сдержать эти эмоции.
— не сдерживай ярости! Выпусти её! Выпусти боль что живет в тебе! Сожги эту боль! Сожги его! — кричал Драгрис.
Я закричала. Я так сильно закричала. Слёзы лились по моим щекам. Казалось, что с криком выходит вся боль.
Лицо моё скривилось от боли и злости, грудь вздымалась, и из меня, из самой середины, из того места, где жила эта ярость, вдруг рванулся вверх столп пламени — дикий, неукротимый, ревущий. Он ударил в невидимый барьер, рассыпался искрами, отразился от него и снова рухнул вниз, кружась вокруг меня вихрем.
Драгрис шагнул ко мне, но сила пламени не подпускала его. Каждый шаг давался с трудом, будто он сопротивляется, не пламени, а буре. Он продолжил пробиваться ко мне сквозь пламя, не боясь и не отступая. И когда смог подойти, крепко обнял, прижимая мою голову к своему плечу. Я дрожала, слёзы текли по щекам, смешиваясь с копотью и потом.
Я открыла глаза в панике. Всё вокруг казалось размытым от жара, от света, от ужаса. Я оглядывалась, пытаясь понять, не навредила ли я Драгрису, Адэйру, лесу… но всё было в порядке. Барьер сдержал пламя и оно не ушло дальше невидимой чаши, лишь металось внутри, как пойманный зверь.
— Всё хорошо, — шептал он, гладя меня по спине. — Ты не навредила никому. Барьер сработал. Ты не потеряла контроль окончательно. Ты просто выпустила то, что слишком долго держала внутри.
Огонь все еще вихрем кружил внутри. Я всхлипнула, цепляясь за него, как за единственный островок спокойствия в этом огненном безумии. И пламя вокруг меня постепенно стало утихать, сжимаясь, сворачиваясь внутрь, пока не исчезло совсем.
Тогда Драгрис чуть отстранился, посмотрел мне в глаза — и вдруг начал петь. Тихий, низкий голос, в котором не было ни силы, ни напора, только бесконечная нежность. Это была та самая колыбельная, которую я пела себе в камере, чтобы успокоиться. Это та колыбельная, что пела мне мама:
Матушка тихо тебя качает, Как ласкает волна берега. Камень помнит, и ветер знает — Ты древней силой одарена.
Если тьма сгустится над миром, Вспомни шёпот старинных лесов: Сила дремлет под тонким покровом, Но проснётся средь сумрачных слов.
Закрой глаза — пусть сон укроет, Лоза сплетёт тихий, нежный узор. Ты сильнее, чем ночь это скроет, И светлее, чем думает мир.
Я смотрела на Драгриса пребывая в шоке. Он запомнил её. Он поет её мне, пытаясь успокоить. Я слушала его, и с каждым словом ярость внутри меня становилась тише, уступая место чемуто другому — не слабости, а спокойствию, которое приходит после бури. Я полностью размякла в его руках, чувствуя, как уходит напряжение, как тело становится лёгким, будто огонь, который только что рвался наружу, теперь не хотел разрушать, а хотел согревать.
И тогда мое пламя изменилось. Оно уже не было яростным, диким, готовое сжечь всё вокруг. Это было тихое пламя, как в камине, — ровное, тёплое, живое. Оно обволакивало всё моё тело, не обжигая, не причиняя боли, а словно укутывая в мягкое одеяло из света. Оно не металось, не искало, кого бы поглотить. Оно просто было — моё, родное, часть меня.
Драгрис смотрел на это сияние, и в его глазах я видела не страх и не восторг, а глубокое понимание: он знал, что сейчас произошло. Я не просто вызвала огонь. Я дала волю ярости, эмоциям, боли. Я позволила себе раскрыться. Я обнажила душу перед ним.
— Вот оно, — тихо произнёс он, почти благоговейно. — То, что всегда было в тебе. Огонь всегда был в тебе, но из-за того, что ты так усердно подавляла себя, он не выходил.
Я посмотрела на свои руки, на это нежное, живое пламя, и вдруг почувствовала, как сжимается сердце — но не от ужаса, а от странного, почти забытого чувства: гордости. Я не сломалась. Я выжила. И теперь моя боль становилась не грузом, а силой. Моей силой.
В этот момент к нам подошёл Адэйр. Он стоял чуть в стороне, наблюдая, и в его глазах читалось то, чего он никогда не показывал вслух, — облегчение.
— Она держит, — тихо произнёс он, скорее для себя, чем для нас. — Держит и не теряет контроль.
Драгрис перевёл на него взгляд, и между ними проскользнуло молчаливое понимание: это был первый шаг. Маленький, но решающий.
— Дальше будем наращивать, — сказал Драгрис, снова поворачиваясь ко мне. — Но сегодня, достаточно. Ты впервые позвала огонь, позволила ему вырваться — и не убежала от него. Это уже победа.
Я хотела улыбнуться, но вместо этого глаза снова наполнились слезами — не от боли, а от того, как много значил этот миг. Я не просто училась магии. Я училась принимать себя — со всей своей болью, со всей своей яростью, со всей своей силой.
— Спасибо, — прошептала я, глядя на Драгриса. — За то, что сейчас ты рядом. За то, что знал, как меня вернуть.
— Тебе не нужно бояться, — тихо сказал он. — Я здесь. И я никуда от тебя не уйду. И огонь — тоже. Он ждёт, когда ты будешь готова.
Адэйр посмотрел на небо, где солнце уже почти скрылось за горизонтом, оставив после себя полосу алого света.
— Скоро станет холодно, — произнёс он. — Нам нужно развести костёр, поесть и отдохнуть. Завтра будет сложнее. Завтра ты попробуешь не просто держать пламя, а направлять его.
Я кивнула, опуская руки. Пламя вокруг меня медленно угасло, словно сворачиваясь внутрь, возвращаясь туда, откуда пришло, — в моё сердце, в мою кровь, в мою память. Но теперь я знала: оно никуда не исчезнет. Оно внутри меня.
Мы сели у небольшого костра, который Адэйр развёл из сухих веток и камней, и ночь медленно опускалась на скалы, укутывая нас тишиной. Я смотрела на огонь, который горел в костре, и вспоминала, как сегодня пламя обволакивало меня — то дикое, яростное, готовое сжечь всё вокруг, то тихое, словно ласковое прикосновение. И надеялась, что сумею удержать в себе это равновесие: не дать ярости поглотить меня, но и не позволить страху загнать силу обратно в тёмный угол души.
Глава 20. Сегодня я сделала всё, что могла
Утро пришло тихо, будто хотело дать нам время ещё немного поспать. Но я проснулась раньше всех — не от шума, а от странного ощущения тревоги. Было подозрительно тихо, будто весь лес замер: даже ветер перестал шептать в кронах, и эта тишина давила на уши сильнее любого крика.
Я села, подтянув к себе колени, и в тот же миг почувствовала, как земля заметно дрогнула под спиной — как при землетрясении, словно сама почва дрожит от страха. Небо, ещё минуту назад прозрачноголубое, стало затягиваться серой пеленой, будто ктото накинул на мир грязное полотно.
Адэйр и Драгрис тоже почувствовали это и проснулись почти одновременно — не потягиваясь, не щурясь от света, а резко, как по сигналу опасности. Адэйр вскочил первым; его лицо в одно мгновение стало каменным, только в глазах мелькнуло то, чего я у него никогда не видела, — чистый, ледяной страх. Он смотрел не на нас, а вдаль, туда, где горизонт сливался с лесом.
Гдето вдалеке из земли вырвался столп густой тьмы — не дыма, не пара, а самой настоящей тьмы, плотной и маслянистой. Она поднималась вверх, расползаясь по небу, как чернила в воде. Тут же на нас понеслись испуганные животные: олени скакали, не разбирая дороги, зайцы выскакивали из кустов и замирали на мгновение, будто не зная, куда бежать, а потом снова срывались в галоп. Они от чегото бежали, и этот их первобытный ужас был страшнее любых слов.
Адэйр изменился в лице. На нём читались страх, неизбежность, напряжение — такое, какое бывает у воина, который знает: враг уже вошёл в ворота, и отступать некуда.
— Он вырвался… — тихо сказал Адэйр, почти беззвучно, будто боялся, что само имя может притянуть беду. — Кадэйрн… Его освободили…
Страх охватил меня, сковал изнутри, как ледяные цепи. Паника волной прошлась по телу, заставив пальцы сжаться в кулаки. Резко стало холодно, будто солнце погасили одним движением руки, и этот холод пробирался не снаружи, а изнутри, из самой глубины груди.
Адэйр подошёл ко мне близко, почти вплотную, и заговорил с напором, будто пытался вложить в слова всю свою уверенность, хотя сам был напуган:
— Хоть он и вырвался, но ему понадобится время, чтобы восстановить свои силы. Сейчас он слаб и ничего не может. До солнцестояния осталось три месяца. Сосредоточься на своих уроках, Нимаэль.
— Три месяца… — дрожащим голосом повторила я, цепляясь за эти слова, как за соломинку. Мои руки тряслись, пальцы не слушались, глаза бегали по земле, по камням, по лицам спутников, будто искали хоть чтото, что могло бы вернуть ощущение безопасности.
Драгрис заметил моё состояние. Он не стал говорить пустых утешений, не стал гладить по плечу, а просто подошёл и молча взял меня за руки. Его ладони были тёплыми, твёрдыми, и эта простая теплота стала якорем, удерживающим меня от падения в бездну паники. Он взглянул в мои испуганные глаза — и в его взгляде не было ни жалости, ни снисхождения, только спокойная решимость. Я поняла: ему тоже тревожно, он чувствует эту надвигающуюся бурю не хуже Адэйра, но он рядом и готов продолжать. Он не покинет меня.
— Драгрис… — тихо и испуганно сказала я; голос дрожал, как пламя на ветру. — Мне страшно…
— Ты справишься, — перебил он меня, не давая страху разрастись в целую лавину. — Ты всегда справлялась, хоть и была одна. Но ты больше не одна. У тебя есть я. У тебя есть все они. — И его взгляд обратился в сторону рощи, туда, где среди деревьев прятались те, кто тоже встанет на нашу сторону, когда придёт время.
Адэйр провёл рукой по лицу, словно сбрасывая с себя оцепенение, и снова стал тем самым невозмутимым хранителем, которого я знала.
— Мы не можем позволить страху парализовать нас, — произнёс он твёрже, возвращая себе контроль над ситуацией. — Кадэйрн слаб, но он умён. Он будет искать способы быстрее восстановить силы и, скорее всего, попытается ударить по пограничью. Нам нужно быть готовыми. Нимаэль, твои тренировки нельзя откладывать. Сегодня ты будешь учиться не просто управлять огнём, а делать это под давлением, когда внутри всё кричит: «Беги».
Я глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь, и посмотрела на свои руки, которые всё ещё сжимали ладони Драгриса. В груди чтото шевельнулось — не только страх, но и злость. Злость на Кадэйрна, на Лиамара, на ту тьму, что накрыла небо, на то, что мне снова приходится быть сильной, когда хочется просто свернуться клубочком и спрятаться. Но именно эта злость вдруг показалась мне не врагом, а розжигом — таким же, как вчерашняя ярость, только теперь она была направлена не внутрь, а наружу, на угрозу, которая нависла над всеми нами.
— Хорошо, — сказала я, и мой голос прозвучал чуть твёрже, чем я ожидала. — Что мне нужно сделать?
Адэйр кивнул, будто именно этого и ждал — не слепой покорности, а готовности сражаться.
— Сегодня мы будем работать с реакцией и восприятием, — сказал он. — Я буду создавать ситуации, которые будут тебя пугать, выводить из равновесия, давить на больное, а ты должна будешь не поддаться панике, а отыскать свой огонь и удержать его. Это будет жестоко, но иначе нельзя. Если ты научишься сохранять контроль, когда мир рушится, ты сможешь противостоять даже Кадэйрну в его полной силе.
Драгрис отпустил мои руки, но остался рядом, на расстоянии шага — достаточно близко, чтобы я чувствовала его поддержку, и достаточно далеко, чтобы не мешать мне стоять на собственных ногах.
— Я буду рядом, — тихо сказал он. — Если станет слишком тяжело — дай знак, я вмешаюсь. Но я верю, что ты сможешь.
Я кивнула, сжимая и разжимая пальцы, чувствуя, как внутри снова просыпается тот самый тёплый уголёк — не как угроза, а как союзник. Сегодня он должен был стать не просто пламенем, а щитом.
Адэйр отошёл на несколько шагов, поднял посох, и воздух вокруг него стал густым, тяжёлым, будто сам лес затаил дыхание.
— Начнём, — произнёс он, и в его голосе не было ни сочувствия, ни поблажек. Только холодная необходимость. — Представь, что это не тренировка. Представь, что Кадэйрн уже здесь, и у тебя нет права на ошибку.
И в тот же миг земля снова дрогнула, а из тени деревьев вырвалась волна тёмного холода, ударившая по чувствам, как ледяной ветер. Я вздрогнула, но не отступила. Вместо этого я потянулась к тому ощущению пламени, к тому теплу, которое жило в груди, и позволила ему подняться — не как буре, а как стене, защищающей меня от надвигающейся тьмы. Я представила, как оно выглядит и что делает.
— Вот так, — голос Драгриса прозвучал ровно, спокойно, и это спокойствие стало для меня опорой. — Держи его. Не позволяй страху погасить свет.
Я смотрела на тёмную волну, которая замерла в нескольких шагах от меня, не в силах прорваться сквозь огненный барьер, и вдруг поняла: страх не исчез, он всё ещё жил во мне, но теперь он не управлял мной. Я управляла им. И этим огнём. И своим будущим.
— Ещё, — приказал Адэйр, и в воздухе начали сгущаться тени, формируясь в очертания фигур — не настоящих, а иллюзий, но настолько реалистичных, что сердце сжималось от узнавания: силуэты моих погибших родных, холодные глаза Лиамара, ухмылка Кадэйрна. — Смотри на них. Чувствуй, как они пытаются сломить тебя. И не позволяй им этого сделать. Держи огонь.
Слёзы обожгли глаза, но я не отвела взгляда. Вместо того чтобы прятаться от боли, я позволила ей пройти сквозь себя, как сквозь открытое окно, и направила её в пламя. Огонь вокруг меня стал ярче, чище, и тени отступили, растворяясь в этом свете.
— Молодец, — голос Адэйра звучал сдержанно, но в нём слышалось облегчение. — Ты не поддалась. Ты сумела обратить страх в оружие.
Драгрис шагнул ближе и на мгновение положил руку мне на плечо — лёгкое, почти незаметное прикосновение, но оно сказало больше любых слов: ты справляешься.
Я опустила руки, и пламя медленно угасло, сворачиваясь внутрь, возвращаясь к своему тихому, постоянному теплу. Но теперь я знала: когда придёт настоящая битва, оно ответит на мой зов — быстро, яростно и без колебаний. Я наконец крепко ухватилась за это ощущение и теперь поняла, как управлять им.
Небо над нами всё ещё было затянуто серой пеленой, и тьма вдалеке не исчезла, лишь притаилась, выжидая. А мы вновь и вновь продолжали учиться. Адэйр обрушивал на меня образы моей боли и страха, а я училась не давать им власти надо мной, училась укрощать собственный огонь и направлять его, а не позволять ему сжигать меня изнутри. Весь день мы были заняты. Но когда солнце стало уходить, давая жизнь луне, Драгрис и Адэйр пошли разводить костёр.
Я упала на землю, на том месте, где стояла. Я тихо, почти про себя, шептала, стараясь сдержать горькие слёзы, которые всё равно вырывались:
— Я ужасно устала. Вновь и вновь видеть образы моих умерших родителей слишком больно. Снова и снова я видела эту безумную ухмылку Лиамара.
На мгновение я задумалась, что было бы лучше, если бы ещё тогда, в камере, я сдалась, как и хотела. Тогда мне бы не пришлось снова и снова переживать это. Тогда всё бы уже закончилось для меня.
Драгрис вернулся первым, неся охапку сухих веток. Он бросил их у камня, но не стал сразу разводить костёр — заметил, как я сижу, ссутулившись, как плечи подрагивают от беззвучных слёз. Он не бросился ко мне, не стал торопливо гладить по голове, будто хотел дать мне право просто побыть в этой усталости, не прятать её. Сел рядом, не вплотную, а так, чтобы я могла видеть его боковым зрением — как знак, что он здесь, и этого уже достаточно.
— Костёр подождёт, — тихо сказал он, глядя не на меня, а вперёд, в серую даль, будто делал вид, что не замечает моих слёз, чтобы мне было легче их не стыдиться. — День был тяжёлый. Ты имеешь право просто выдохнуть.
Я уткнулась лбом в колени, сжала пальцы до побелевших костяшек, пытаясь удержать внутри эту горькую, тяжёлую усталость, которая тянула вниз, словно мокрая ткань.
— Я думала, что готова, — прошептала я, тихо всхлипывая. — Думала, что если встречу боль лицом к лицу, она перестанет меня ломать. А оказалось… она просто научилась бить точнее. Каждый раз, когда Адэйр вызывал эти образы, мне казалось, что я снова там. В той камере. Снова слышу, как скрипит дверь, снова вижу их лица… и понимаю, что ничего не могу сделать. И от этого хочется кричать. Или… — я запнулась, слова царапали горло. — Или просто перестать пытаться.
Драгрис помолчал, потом медленно провёл ладонью по камню рядом с собой — так, будто проверял, тёплый он ещё или уже остыл.
— Знаешь, — сказал он ровно, без жалости, но с той особенной твёрдой теплотой, которая бывает у тех, кто сам много раз стоял на грани и не сдался, — сила не в том, чтобы не чувствовать боль. Сила в том, что ты чувствуешь её и всё равно делаешь шаг вперёд. Сегодня ты не просто выдержала. Ты взяла эту боль и заставила её служить тебе. Ты превратила её в огонь. Это не слабость — это самое настоящее мужество.
Я подняла голову, посмотрела на него сквозь слёзы. В его глазах не было ни снисхождения, ни попытки приукрасить правду. Он видел, как мне тяжело, и всё равно говорил: «Ты справилась». И от этого становилось чуть легче дышать.
Подошёл Адэйр. Он не нёс веток — он нёс тишину, ту собранную, спокойную тишину, которая приходит, когда человек делает свою работу и знает, что она важна. Он сел с другой стороны от меня, не слишком близко, но так, что я чувствовала его присутствие — как каменную стену, за которой можно перевести дух.
— Прости, что был жёстким, — произнёс он, впервые за весь день позволяя себе звучать не как хранитель, а как тот, кто понимает, какую цену пришлось заплатить. — Но если мы не научим тебя держать удар сейчас, когда Кадэйрн ещё слаб, потом будет поздно. Ты сегодня сделала больше, чем думаешь. Ты не просто удержала пламя. Ты научилась видеть сквозь иллюзии. Это редкий дар.
Я криво улыбнулась, вытирая щёки рукавом.
— Спасибо, что не сказали «ты молодец» как по шаблону, — тихо сказала я. — Мне не нужно, чтобы меня жалели. Мне нужно, чтобы ктото просто признал: да, это было тяжело. И да, я это сделала.
Адэйр чуть наклонил голову, будто принимая эти слова как должное.
— Это было тяжело, — спокойно подтвердил он. — И ты это сделала.
Драгрис наконец потянулся к веткам, начал складывать их в небольшую кучку. Его движения были уверенными, привычными — будто разводить костёр после такого дня было самым правильным, самым нужным делом.
— Давай я сделаю огонь, — сказал он. — А ты просто посиди. Пусть тепло будет не твоим, а обычным, земным. Пусть оно просто согреет тебя, а не станет оружием.
Мы сидели втроём в полумраке, пока небо наливалось фиолетовым, а серая пелена понемногу теряла свою зловещую плотность, становясь просто тучами, обычными тучами, которые рано или поздно должны были пролиться дождём. Рядом тихо трещал тёплый костёр, и искорки его пламени мягко взмывали вверх.
— Завтра будет легче? — спросила я, сама не зная, верю ли в это.
Адэйр посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло чтото похожее на улыбку — не весёлую, а ту, что появляется, когда ты знаешь, что впереди ещё много трудностей, но ты готов их встретить.
— Не легче, — честно ответил он. — Но ты будешь сильнее. А значит, сможешь выдержать.
Драгрис протянул мне тонкую полоску вяленого мяса — то, что осталось от припасов.
— Ешь, — сказал он просто. — Силы тебе завтра тоже понадобятся.
Я взяла еду, медленно откусила, чувствуя вкус дыма и пряностей, и впервые за весь долгий, изматывающий день позволила себе просто быть — не сражаться, не держать оборону, не превращать боль в силу. Просто сидеть у костра, смотреть на огонь и знать, что сегодня я сделала всё, что могла. И этого достаточно.
Глава 21. Через боль-к любви
Я проснулась резко. Несколько мгновений просто лежала, прислушиваясь к тишине — она была не спокойной, а натянутой, как тетива. Потом села, обхватив колени, и огляделась. На пригорке стояли Адэйр и Драгрис. Не болтали, не разминали плечи, не проверяли оружие — просто стояли, будто ждали. Адэйр держал посох, и вокруг него воздух чуть мерцал . Драгрис смотрел прямо перед собой, спокойный и собранный, будто знал, что я сейчас поднимусь и пойду к ним, даже если ноги будут дрожать. Я встала, потянулась, чтобы хоть немного сбросить оцепенение, и пошла вверх по склону. Земля под ногами казалась непривычно твёрдой, будто сама природа решила сегодня не давать мне ни одной поблажки. Когда я подошла, Драгрис чуть наклонил голову — не как приветствие, а как знак, что он видит меня и готов начать. — Сегодня будет другой урок, — сказал он без предисловий. — Вчера ты училась держать огонь, когда страшно. Сегодня ты будешь драться.
Внутри всё дёрнулось, будто его слова ударили в самое слабое место. — Драться? — голос вышел хриплым. — Но я не умею. Атти пытался учить меня, потом Мэйас… Ничего не вышло. Я не могу попасть по цели, не могу удержать стойку. Я просто падаю каждый раз, когда пытаюсь сделать хоть что-то правильно.