Мастерская утраченных воспоминаний

Полумесяц на оправе.

Утро началось с того, что кот свалил с полки банку с гвоздями.

Ирма не сразу поняла, что это грохот, а не сон: ей снилось что-то тёплое и бессмысленное, вроде летнего двора и запаха стружки. Потом банка покатилась по полу, гвозди рассыпались с тем особенным стеклянным звоном, который ни с чем не спутаешь, и кот — рыжий, наглый, с одним ухом, откушенным в юности, — сел посреди этого безобразия и посмотрел на неё с видом человека, который сделал всё правильно.

— Спасибо, — сказала Ирма. — Очень помог.

Кот моргнул и принялся вылизывать лапу. Он всегда так делал, когда понимал, что натворил, и не хотел это признавать.

Она встала, натянула халат поверх рубашки, в которой спала, и принялась собирать гвозди. Половина ушла под верстак, и за ними пришлось лезть на четвереньках, отодвигая ящики. Мастерская пахла клеем, воском и чужим временем — этот запах Ирма перестала замечать года три назад, но иногда, спросонья, он возвращался, как будто кто-то открывал дверь в комнату, где давно никого нет.

Мастерская была маленькая, и Ирма любила её всю, до последней трещины. Витрина на улицу — три полки, засиженные пылью, на них подсвечники, шкатулка без крышки и медный чайник, который никто не покупал уже два года. За витриной — верстак, лампа с зелёным абажуром, кресло с продавленным сиденьем, полки до потолка, ящики с пинцетами, щипцами, клеем, лаком и прочей мелочью, которую Ирма любила больше, чем людей. И гроссбух. Толстый, в потёртой кожаной обложке, лежал на отдельном столике у окна, как книга в церкви.