Цена невинности

Глава 18 Явуз

С того разговора с Доруком прошла уже неделя. Целая неделя — семь бесконечных, выматывающих душу дней, — как я нанял частного детектива сразу после той встречи со старым другом. Неделя, полная сомнений, которые грызли меня изнутри, как голодные крысы, не давая спать по ночам. Неделя ожиданий, когда каждый телефонный звонок заставлял сердце проваливаться куда-то в пятки. Неделя подозрений, которые отравляли каждый взгляд, каждый жест, каждое случайно брошенное слово моей жены. Я смотрел на Селин — на её невинное, заплаканное лицо, на её дрожащие губы, — и впервые за восемь лет вместо привычной, почти рефлекторной жалости чувствовал что-то иное. Что-то тёмное, холодное, скользкое.

Когда я сел в том прокуренном, пропахшем горьким кофе и чужими судьбами кафе за столик к Доруку, мы начали с ничего не значащих, пустых фраз — тех самых, которыми обмениваются люди, не видевшиеся много лет и не знающие, с какого края подступиться к пропасти, что пролегла между ними. Я мял в руках салфетку, не зная, как завязать разговор, как подвести его к тому единственному вопросу, что привёл меня сюда. Но он начал сам — будто почувствовал, будто увидел в моих глазах ту же тень, что мучила когда-то и его.

— Слушай, Явуз, прости, если задам нетактичный вопрос, — он замялся, отвёл взгляд, провёл ладонью по лицу, собираясь с духом, — но как тебя угораздило связаться с этой… — я видел, как он мучительно, осторожно подбирает слова, чтобы не оскорбить меня, чтобы не ударить слишком больно, — ну, с твоей женой?

Он выдохнул последнее слово с каким-то странным, неестественным выражением — не то брезгливости, не то давней, застарелой боли. И у меня внутри всё сжалось в тугой, ледяной ком.

— А что не так с моей женой? — спросил я, и голос мой прозвучал настороженно, с вызовом, хотя на самом деле мне вдруг стало отчаянно, невыносимо страшно.

— Блин, Явуз, ну такое вряд ли рассказывают мужьям об их жёнах, — попятился он назад, словно испугавшись собственной смелости. Он заёрзал на стуле, потянулся к чашке с остывшим кофе, пытаясь спрятаться за этим нехитрым движением.

— Да говори уже, брат! — не выдержал я, и в моём голосе прозвенело что-то, чего я сам не ожидал. Не просьба. Требование. Отчаяние. Я должен был знать. Я имел право знать, даже если правда эта убьёт меня на месте.

— Понимаешь, я знал Селин и её сестру Мелису, — он сделал паузу, обдумывая каждое следующее слово с осторожностью сапёра, идущего по минному полю. — Мелиса… — он выдохнул её имя, и я мгновенно, нутром, понял то, что он собирался сказать дальше. Он выдохнул его так, как выдыхают имя любимой женщины, которую потерял навсегда. С болью. С нежностью. С безнадёжной, неизжитой тоской. — Я был в неё влюблён. Сильно. Безумно. По-настоящему. Но тайно — ей я никогда не говорил, боялся, трусил, не решался раскрыть свои чувства, потому что она была не такая, как все. Слишком яркая. Слишком чистая. Слишком недосягаемая. А Селин… — он тяжело вздохнул, и вздох этот был полон такого отвращения и горечи, что у меня мурашки побежали по коже, — её сестра бегала за мной, буквально не давала проходу. Навязывалась мне ужасно, унизительно, липла, как банный лист. А я не знал, как от неё отделаться, как объяснить, что моё сердце занято другой. Но как-то раз она пришла ко мне и сказала — так, между прочим, с этой своей гаденькой, змеиной улыбочкой, — что Мелиса влюбилась в кого-то. В кого именно — не сказала, только загадочно так ухмыльнулась и ушла. Ну а я, узнав это… я напился. В хлам. В стельку. До беспамятства. Не помню, как, но пришла Селин — то ли сама, то ли я её позвал в пьяном бреду, не знаю. Стала меня утешать, гладить по голове, шептать что-то ласковое… ну, и у нас всё случилось.

Он помедлил немного, и я видел, как ему физически больно вспоминать это. Как он кривится, словно от приступа тошноты.

— Проснулся утром — голова раскалывается, во рту помойка, а она рядом, голая, с довольной, сытой улыбкой на лице. На простыне красуется итог нашей ночи — это алое, предательское пятно, которого я, хоть убей, не помнил. А она смотрит на меня так спокойно, так расчётливо и говорит: «Ты должен жениться на мне». Я говорю: «Я не могу, я уезжаю через неделю, ты же знаешь». И тут… тут началось такое, что я до сих пор вспоминаю с содроганием. Сначала истерика — крики, слёзы в три ручья, битьё посуды, угрозы покончить с собой. А потом она вдруг замолчала. Резко так, неестественно. Посмотрела на меня — и это был уже совершенно другой человек. Злобный, холодный, расчётливый взгляд, полный такой концентрированной ненависти, что у меня кровь в жилах застыла. Послала меня куда подальше — грязно, матерно, с наслаждением, — а потом процедила сквозь зубы: «Скатертью дорога. Я найду другого. Получше тебя. Ты ещё пожалеешь». Ну, на этом и всё. Я уехал и больше никогда её не видел. До этого дня.

— Охренеть, Дорук… — только и смог выдохнуть я, чувствуя, как кровь приливает к вискам, как внутри закипает какая-то дикая, неконтролируемая смесь из ярости, ужаса, стыда и неверия. Я смотрел на него и видел — он не лжёт. Его глаза, его дрожащие руки, его сбивчивый голос — всё кричало о том, что он говорит правду. Грязную, неудобную, разрушительную правду.

Внутри меня всё кипело. Я закипал, как забытый на плите чайник, и крышка уже начинала подрагивать, готовая сорваться в любой момент. Но верить только словам — только его словам — я больше не мог. Слишком дорого мне обошлась моя прошлая слепая, безоговорочная вера. Мне нужны были доказательства. Факты. Неопровержимые улики. Только они могли либо подтвердить ужасную догадку, либо — если повезёт — опровергнуть её и вернуть мне тот хрупкий, иллюзорный покой, в котором я прожил последние восемь лет. Поэтому я и нанял детектива — лучшего из тех, кого смог найти в этом городе. И теперь я ждал. Ждал, как приговорённый к смерти ждёт помилования, хотя в глубине души уже знал, что чуда не случится. Что правда, которую он раскопает, скорее всего, уничтожит меня окончательно. Но и жить во лжи я больше не мог.

Я сидел в своём кабинете, но это место — обычно моя крепость, мой бастион спокойствия и контроля — теперь казалось мне душной, давящей ловушкой. За окном шумел Стамбул, жил своей обычной, суматошной жизнью, не подозревая, что в этом кабинете, за столом красного дерева, решается моя судьба. Каждая секунда тянулась бесконечно, воздух был густым и вязким от ожидания, а стрелки настенных часов двигались издевательски медленно, словно застряв в янтаре. Когда секретарь тихо, почти неслышно постучалась и сообщила, что приехал Али Демир — тот самый частный детектив, которому я неделю назад поручил раскопать правду, — моё сердце пропустило удар. А потом забилось где-то в горле, гулко, заполошно, как у загнанного зверя.

Он вошёл в кабинет — спокойный, собранный, с тонкой кожаной папкой в руках, и в его глазах я прочитал что-то похожее на жалость. Профессиональную, сдержанную, но всё-таки жалость. И от этого взгляда мне стало по-настоящему жутко. Потому что я вдруг поймал себя на мысли, которая ещё неделю назад показалась бы мне кощунственной, предательской, невозможной: я почему-то отчаянно, до скрежета зубов, хотел, чтобы он сказал сейчас, что всё это была правда. Что Селин сказала правду. Что моя жена — действительно жертва. Что я — её защитник, а не слепой дурак, клюнувший на самую чудовищную ложь в истории нашей семьи.

Потому что иначе… если Селин солгала, а я поверил, если я всё это время жил в искусно выстроенном ею спектакле, — как мне тогда смотреть в глаза всей семье? Как выдержать взгляд отца — суровый, но справедливый? Как вынести молчаливый укор матери, которая всегда, всегда нутром чуяла фальшь? Как встретиться глазами с братьями Мелисы? И главное, самое страшное, то, от чего у меня кровь стыла в жилах каждый раз, когда я думал об этом: как мне молить о прощении девушку, которую я предал? Мелису. Мою Мелису. Ту, что любила меня чистой, первой любовью. Ту, которую я собственными руками втоптал в грязь, опозорил перед всей семьёй, заклеймил чудовищем. Как вымолить у неё прощение за восемь лет ада, в который я её вверг?

— Явуз бей, добрый день, — вежливо, сдержанно поздоровался Али бей, и его голос вырвал меня из водоворота панических мыслей.

— Добрый день, Али бей, проходите, присаживайтесь, — ответил я, и мой собственный голос показался мне чужим — глухим, деревянным, лишённым жизни. Я указал ему на кресло напротив, а сам вцепился пальцами в подлокотники так, что побелели костяшки.

— Явуз бей, хоть и прошло восемь лет, а это немалый срок, — начал он, кладя папку на стол, — но мне удалось выяснить все детали происходящего в ту ночь и до неё. Все, до единой. Картина получилась… скажем так, весьма неприглядная.

— Не тяните, — выдохнул я почти с рычанием, подаваясь вперёд всем телом. — Для меня это очень важно. Важнее всего, что было в моей жизни.

— Хорошо. Тогда слушайте внимательно и не перебивайте, — он открыл папку, и я увидел фотографии, распечатки, какие-то документы — целый ворох доказательств, собранных по крупицам. — Восемь лет назад, ровно за двое суток до того, как вам поступило то самое анонимное сообщение, ваша супруга Селин выходила из дома Дорука Эрсоя. Рано утром. Крадучись, озираясь по сторонам. Этому свидетельствует камера видеонаблюдения, установленная на соседнем доме. Записи, согласно регламенту, хранятся в архиве десять лет — нам повезло, что срок ещё не истёк. Вот, взгляните сами.

Он протянул мне фотографию — зернистый, но вполне различимый кадр, на котором Селин, моя «невинная» Селин, в мятой одежде, с растрёпанными волосами, выскальзывает из чужого подъезда ранним утром. Я смотрел на снимок и чувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Далее, — продолжил Али бей ровным, бесстрастным голосом, — в тот же день она написала сообщение молодому человеку по имени Картал Эрдоган. Мы подняли их переписку, запросив данные у сотового оператора — это было непросто, учитывая срок давности, но возможно. Исходя из их диалога, ваша супруга некоторое время назад помогла этому самому Карталу деньгами — у него тяжело болела мать, требовалась срочная и дорогостоящая операция. Он был одноклассником одного из её братьев, поэтому она знала о его бедственном положении. Так вот, она оплатила операцию его матери. А потом, когда пришло время возвращать долг, она предложила ему «помочь в одном небольшом деле». Взамен пообещала простить весь долг — сумму, которую он не смог бы собрать и за десять лет. У этого молодого человека были серьёзные проблемы с деньгами, на руках больная мать и малолетняя сестра, он — единственный мужчина в семье, работал медбратом в больнице на окраине, получал сущие копейки. Выбора у него, по сути, не было. И он согласился. Картал через свои связи договорился с одним нечистым на руку доктором, и тот выписал липовую справку о побоях и изнасиловании. Ту самую справку, Явуз бей, которую вы держали в своих руках восемь лет назад. Ту самую, на основании которой вы поверили во всю эту чудовищную ложь.

Али бей сделал паузу, давая мне переварить сказанное, но я уже не дышал, не моргал — я просто смотрел на него, и перед глазами всё плыло.

— А теперь что касается синяков и прочего, — продолжил он, перелистывая страницы. — Скажите, Явуз бей, вы знали, что ваша супруга занимается боксом?

— Ну, да… — я замялся, напрягая память. — Она начала им заниматься после нападения, как она мне сказала. Для самообороны. Чтобы больше никогда не чувствовать себя жертвой.

— Это ложь, — отрезал детектив, и каждое его слово било меня, точно пуля. — Она занималась боксом задолго до встречи с вами. Ещё в школе. У неё был тренер, есть записи с соревнований — я всё это нашёл. Именно там, в боксёрском клубе, ей и помогли с синяками, которые вы видели. Но те синяки были тренировочными, бледными, несерьёзными — с ними невозможно было бы убедить ни одного здравомыслящего человека в систематических истязаниях. И тогда она пошла дальше. Исходя из её переписки с близкой подругой — переписки, которую мы так же подняли и расшифровали, — мы узнали, что она собственноручно подрисовала себе синяки. Гримом. Специальным театральным гримом, который заказала через интернет. Она часами, тщательно, с холодной головой делала себя «жертвой» перед встречей с вами. А потом предоставила вам ту душераздирающую историю о том, что её сестра — монстр, который избивает её и мучает долгие годы, и что это именно Мелиса наняла человека, чтобы тот её обесчестил, сломал, уничтожил. Всё это, Явуз бей, от первого до последнего слова, была спланированная, хладнокровная, расчётливая игра. Она просто завидовала сестре. Завидовала чёрной, удушающей, испепеляющей завистью. Завидовала её красоте, её таланту, её свету. И решила уничтожить её любой ценой. А вы стали главным орудием в этой войне.

— Тварь… — я не сказал — я прорычал это слово, чувствуя, как ярость поднимается из самой глубины души, тёмная, удушливая, всепоглощающая. Я ударил кулаком по столу — раз, ещё раз, — не чувствуя боли, не слыша треска дерева, не замечая, как с костяшек срывается кожа и проступает кровь. — Какая же она тварь… Какая расчётливая, мерзкая, лживая дрянь…

Я задыхался. Меня трясло так, словно через тело пропустили электрический разряд. Восемь лет. Восемь лет я жил во лжи. Восемь лет я ненавидел невиновную, а любил чудовище. Восемь лет я спал в одной постели с женщиной, которая играла свою роль так виртуозно, что не дрогнула ни единым мускулом.

— Явуз бей, все распечатки, видео и аудиозаписи находятся в этой папке, — Али Демир пододвинул ко мне увесистую, пухлую папку, и в этом простом, будничном жесте было что-то зловещее, почти ритуальное. Словно он передавал мне не просто бумаги, а ключ от камеры, в которую я сам себя заточил восемь лет назад. — Если понадобится моя помощь ещё, вы можете мне позвонить. В любое время дня и ночи.

— Да, понадобится, — слова вырвались из меня раньше, чем я успел их обдумать. — Мне нужна помощь. Сейчас. Немедленно. Выясните, пожалуйста, всё о жизни Мелисы Эроглу — кардиохирурга из Анкары. Всё, что сможете найти, от самого момента её приезда в этот город восемь лет назад и до сегодняшнего дня. Каждую деталь. Каждый её шаг. Каждую трудность, с которой она столкнулась. Каждую победу. Каждую слезу, которую она пролила. Я хочу знать всё.

Я на мгновение замолчал, глядя детективу прямо в глаза, и в моём голосе зазвенела сталь отчаяния, смешанного с решимостью:

— Я не могу доверять никому, кроме вас. Вы — единственный человек в этом городе, который знает правду и не замешан во лжи.

— Хорошо, я понимаю вас, Явуз бей, — он кивнул с той же спокойной, профессиональной уверенностью. — Договорились. Как всё выясню — немедленно приду к вам. Думаю, это займёт не больше нескольких дней.

— Да, спасибо, — выдохнул я, и это короткое слово вместило в себя больше благодарности, чем тысяча цветистых фраз.

Он вышел за дверь, аккуратно, почти бесшумно притворив её за собой, а я остался сидеть в своём кресле, посреди идеально обставленного кабинета, который вдруг показался мне декорацией к спектаклю, где я играл самую жалкую роль. Роль слепого дурака. Роль марионетки. Роль палача, который собственными руками уничтожил единственную женщину, которую любил по-настоящему.

Я всегда, в любых, даже самых трудных и запутанных ситуациях, знал выход из положения. Таков был мой характер, такова была моя натура — холодная, расчётливая, прагматичная. Я разруливал сложнейшие бизнес-схемы, разруливал кризисы, которые поставили бы на колени любого другого. А сейчас я не видел перед собой ничего, кроме пропасти. Чёрной, бездонной, манящей пропасти, в которую страшно было даже заглядывать. Я чувствовал себя не просто растерянным — я чувствовал себя жалким, ничтожным, раздавленным. Ничтожеством, которым по факту и являюсь. Человеком, который поверил в ложь и уничтожил любовь. Человеком, который восемь лет спал в одной постели с чудовищем и называл его ангелом. Человеком, который оттолкнул свет ради тьмы.

Мне нужно что-то решить. Нужно как-то, каким-то немыслимым, невероятным образом, показать всем и сразу истинное лицо Селин. Сорвать с неё эту маску ангельской невинности, под которой скрывалась гнилая, изъеденная завистью душа. Пусть все увидят, кого они защищали. Пусть вся семья узнает, что их «бедная, несчастная» Селин — хладнокровный манипулятор, разрушивший не только мою жизнь, но и жизнь своей сестры.

И тут я внезапно, с пронзительной, как удар молнии, ясностью понял, кто может стать моим союзником. Нет — не союзником. Наставником. Единственным человеком в семье, кто никогда не верил в ложь Селин, кто всегда смотрел на неё с подозрением, кто пытался достучаться до меня сквозь стену моего ослепления. Я взял со стола телефон — тяжёлый, холодный, словно оружие, — и набрал номер бабушки Лейлы.

Гудки. Мучительно долгие, бесконечные гудки, каждый из которых отдавался в висках тупой, ноющей болью. А потом — знакомый, такой родной, чуть ворчливый голос.

— Бабуля, привет, — ответил я глухо и без всякого энтузиазма, потому что энтузиазм во мне умер, кажется, ещё в тот самый миг, когда я увидел в папке детектива ту зернистую фотографию.

— Здравствуй, Явуз, — в её голосе не было удивления, не было вопроса. Только спокойная, глубокая, всё понимающая мудрость. Словно она ждала этого звонка. Ждала много лет.

— Мне нужна твоя помощь, — я выдержал паузу, собираясь с духом, потому что следующие слова дались мне с невероятным трудом. В них я признавал свою слабость, свою ошибку, свою слепоту. В них я капитулировал перед правдой, которую так долго отвергал. — Мы можем где-то встретиться, без лишних ушей? Разговор не телефонный. Совсем не телефонный.

— Да, — ответила она без колебаний, и в этом коротком «да» мне послышалась не только готовность помочь, но и что-то ещё. Что-то похожее на надежду. — Приезжай в дом моей сестры Ильким. Там нас никто не побеспокоит и не услышит. Через час будь там.

Я отложил телефон, чувствуя, как в груди, где ещё недавно была только пустота и боль, начинает разгораться что-то новое. Тёмное. Опасное. Яростное. Мне захотелось разорвать Селин в клочья. Не в переносном смысле — в самом что ни на есть прямом. Задушить её собственными руками. Стереть с лица земли за ту чудовищную, леденящую душу несправедливость, которую она сотворила. Я отплачу ей той же монетой — холодной, расчётливой, беспощадной. Она заставила меня поверить в свою искусно сплетённую ложь, она играла на моих чувствах, как виртуозный музыкант на скрипке, она использовала меня, чтобы опозорить, втоптать в грязь и уничтожить Мелису. Теперь я знаю настоящую правду — и я покажу её истинное лицо всей её семье. И своей тоже. Хотя, положа руку на сердце, в моей семье и так все — и мать, и бабушка — люди умные, проницательные. Они никогда не верили в эту историю до конца, я читал это в их глазах. Один только отец годами держал нейтральное, отстранённое отношение к моей жене — то ли из нежелания влезать в конфликт, то ли из вечного мужского «моя хата с краю».

Жена… Я поморщился, словно от приступа острой физической боли. Я не хочу больше так её называть. Не хочу. Не могу. Это слово жжёт мне язык, оно пахнет ложью, предательством, грязью. Я слишком долго жил во лжи — целых восемь лет, вычеркнутых из жизни, украденных у меня и у Мелисы. Восемь лет, которые я мог бы провести с той, кого действительно любил. Но я всё исправлю. Клянусь всем, что у меня есть, всем святым, что ещё осталось в моей душе. Я всё исправлю. Я верну себе свою Мелису — или умру, пытаясь это сделать. Я жизнь положу на то, чтобы получить её прощение. Я приползу к ней на коленях через весь этот город, если понадобится. Я буду ждать год, пять, десять, двадцать — столько, сколько она скажет. Я сделаю всё, абсолютно всё, чтобы заслужить хотя бы один её взгляд. Взгляд без ненависти. Взгляд, в котором будет хотя бы тень той прежней, чистой, сияющей любви, которую я когда-то так глупо и так подло растоптал.