Цена невинности

Когда машины свернули на парковку ресторана «Балыкчы» — того самого, известного на весь Стамбул своими морепродуктами и видом на Босфор, — я припарковался на противоположной стороне улицы, в тени старого каменного здания. Заглушил двигатель. И стал ждать. Ждать, пока они выйдут из машин, пока соберутся всей своей шумной, весёлой компанией, пока зайдут внутрь. И только потом — через долгие пять минут, показавшиеся мне вечностью, — я вышел из машины и направился к входу.

Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели. Я чувствовал себя преступником, который вот-вот попадётся с поличным. Но что-то — какой-то инстинкт, какое-то предчувствие, какая-то отчаянная жажда узнать хоть крупицу правды — толкало меня вперёд. Я должен был услышать, о чём они говорят. Должен был понять, что на самом деле представляет собой эта семья. Должен был узнать, кем стала Мелиса за эти годы.

Я вошёл в ресторан, стараясь держаться как можно непринуждённее, хотя внутри всё дрожало. Огляделся. Зал был оформлен в традиционном турецком стиле — тёплое дерево, мягкий свет от кованых люстр, плетёные кресла, огромные окна с видом на Босфор, за которым уже догорал закат. Пахло жареной рыбой, пряностями, свежим хлебом и морем. Метрдотель, немолодой мужчина с пышными усами, шагнул ко мне с приветливой улыбкой, но я его опередил:

— Я один. Мне нужен столик в тихом месте.

— Конечно, бей-эфенди. Прошу за мной.

Он провёл меня в зал, и я увидел их. Они сидели за большим круглым столом в углу, отделённым от остального зала лёгкой деревянной ширмой с резным орнаментом. Ширма создавала ощущение уединения, но при этом не была сплошной — сквозь прорези можно было видеть силуэты и слышать голоса. И я заметил ещё кое-что. Прямо за ширмой, с другой стороны, был свободный столик — маленький, на одного человека, идеально расположенный для того, чтобы слышать всё, что происходит по ту сторону перегородки, но оставаться незамеченным. Я мгновенно указал на него метрдотелю.

— Вот этот, пожалуйста.

Я сел, стараясь не шуметь, и заказал чашку кофе. Откинувшись на спинку кресла и стараясь дышать как можно тише, я приготовился слушать.

Первые несколько минут они обсуждали что-то незначительное — какие-то семейные мелочи, воспоминания о детстве, смешные истории. Я слышал, как Керем рассказывает о том, как они втроём — он, Мелиса и Барыш — однажды стащили у кухарки целый противень пахлавы, и как их потом наказали, заставив чистить орехи до полуночи. Все смеялись — и Мелиса смеялась вместе со всеми, и от её смеха у меня что-то переворачивалось внутри. Я не слышал этого смеха восемь лет.

Но потом разговор начал становиться серьёзнее.

— Ну что, сестрёнка, — раздался голос Керема, и я услышал, как он поставил стакан на стол, — рассказывай о жизни в Анкаре. Как на работе? Как твои пациенты?

— Да что там может быть, — ответила Мелиса, и в её голосе послышалась та самая лёгкая, чуть усталая интонация, которую я помнил по нашему разговору на парковке. — Всё стабильно. Работаю много. Недавно провела операцию одному политику — тому самому, о котором писали в газетах три недели назад. Было волнительно, признаюсь. Даже меня пробрало — всё-таки не каждый день оперируешь министра. Но я справилась. И профессор Коркмаз лично меня похвалил. А ты знаешь, он на похвалы скупой, — она усмехнулась, — так что это дорогого стоит.

— Политику? — присвистнул Керем. — Сестрёнка, да ты у нас звезда. Я читал ту статью. Там писали, что операция была уникальной, что хирург совершил чудо. Это была ты?

— Ну, чудо — это громко сказано, — скромно ответила Мелиса, но я слышал в её голосе гордость. Заслуженную. Выстраданную. — Просто сложная операция. Просто хорошая работа.

— А Алемдар не сильно давит на тебя в роли руководителя? — спросил Барыш, и я напрягся. Алемдар? Что за Алемдар? Мужчина? Коллега? Начальник? Кто он такой и почему он вообще фигурирует в её жизни?

— Алемдар-то? — Мелиса усмехнулась, и я буквально увидел, как она качает головой. — Ха, это же лучший главный врач в стране. Вы же прекрасно знаете, как мы с ним друг другу помогаем. Мы одна команда, одна семья практически. Я им помогаю с их дочкой, а они — Зейнеп и Алемдар — помогают мне с Эфе. Всё взаимно, всё по-родственному.

Кто такой Эфе? Кто этот мужчина? Она говорит о нём с таким трепетом. Словно этот Эфе был центром её вселенной. Кто он такой? Почему она говорит о нём с такой теплотой в голосе, с такой неподдельной нежностью?

Так, стоп. Явуз, ты что, ревнуешь? Да ну, бред полный. Ты не можешь её ревновать. Ты не имеешь на это права. У тебя есть жена — Селин, твоя нежная, твоя кроткая, твоя многострадальная жена, которая прошла через ад по вине этой самой женщины. Вот о ком ты должен думать. Вот кого ты должен ревновать. Не Мелису. Только не Мелису.

Но сердце не слушалось разума. Оно колотилось как бешеное, и я вдруг осознал, что мои руки, лежащие на столе, сжаты в кулаки. Я заставил себя разжать пальцы и сделал глоток кофе — горького, обжигающего, — но это не помогло.

— Мелиса, — раздался голос Эмира, и он прозвучал иначе, чем все предыдущие. Серьёзно. Мрачно. Почти торжественно. — Я считаю, что ты должна наконец узнать правду. Ту правду, что разрушила твою жизнь.

Я напрягся. Каждая мышца моего тела превратилась в камень. Правду? О чём он говорит? Какую правду? О том, что Мелиса — чудовище, которое избивало и мучило Селин? О том, что она наняла тех подонков? Они что, не знают? Или знают, но решили, что это неважно?

— Эмир, — голос Мелисы прозвучал спокойно, почти устало. — А зачем мне нужна правда? Что она мне даст? Что изменит? Послушай меня, брат. — Она сделала паузу, и я услышал, как она отодвинула стул. — Меня предали. Жестоко. Безжалостно. Не дав шанса оправдаться. Не дав возможности объясниться. Даже не сказав, в чём именно меня обвиняют. Я до сих пор, спустя восемь лет, не понимаю, что я сделала Селин и Явузу. Почему они так со мной поступили. Что я им сделала плохого, кроме того, что любила его и доверяла ей. Но я это отпустила. Понимаешь? Отпустила. Я не хочу копаться в этой куче грязи и обмана. Я не собираюсь мстить. Я не собираюсь выяснять, кто был прав, а кто виноват. Всё это в прошлом. А в настоящем я счастлива. По-настоящему счастлива. У меня есть семья. Вы все — ты, Барыш, Керем, ваши жёны. Зейнеп с Алемдаром, их маленькая дочка. И мой маленький мужчинка Эфе — мой защитник, мой смысл жизни, моё сердце, которое бьётся вне моего тела.

Я сидел, пригвождённый к стулу, и не мог дышать. Мой маленький мужчинка Эфе. Мой защитник. Мой смысл жизни. Слова звенели у меня в голове, и их смысл доходил до меня медленно, толчками, словно пробиваясь сквозь толщу ледяной воды. Эфе — это не мужчина. Эфе — это ребёнок. Ребёнок Мелисы. У неё есть сын. Сын, которого она называет своим смыслом жизни. Сын, о котором она говорит с такой любовью, с той особой материнской интонацией, которую ни с чем не спутаешь.

Я ничего об этом не знал. Совсем ничего. За все эти восемь лет — за восемь лет случайных встреч с её братьями, за восемь лет обрывков информации, которые доходили до меня через общих знакомых, — я ни разу не слышал, что у Мелисы есть ребёнок. Ни единого слова. Ни единого намёка. Она исчезла из моей жизни через три дня после моей свадьбы с Селин — я помнил это очень хорошо. Через три дня после того, как мы с Селин стали мужем и женой, Мелиса просто растворилась. Уехала из Стамбула на рассвете, ни с кем не попрощавшись, оставив после себя лишь пустую комнату и шёпот слухов. И с тех пор — тишина. До вчерашнего дня я даже не знал, где она и что с ней.

А теперь я узнал, что у неё есть сын. И я не знал о нём ничего.

— Наш племянник — лев, — с гордостью произнёс Керем, и его голос потеплел. — Настоящий лев. Ты бы видела, как он гоняет в футбол! Я ему на прошлый день рождения подарил настоящий кожаный мяч, так он его до дыр стёр за месяц. Всё свободное время на поле.

Племянник. Они сказали «племянник». Значит, у Мелисы действительно есть сын. Она мать. Она родила ребёнка. Когда? Как? Кто отец? Почему я ничего не знал? Почему никто из семьи никогда не говорил об этом при мне? Я пытался посчитать в уме. Мелиса сбежала из Стамбула через три дня после моей свадьбы. Через три дня после того, как она стояла в дверях и смотрела, как я держу за руку её сестру. А до этого — за месяц до этого — была та ночь в квартире в Бебеке. Наша последняя ночь. Ночь, когда я, полный холодной, расчётливой ярости, презирающий её за то, что она сделала с Селин, затащил её в постель. Нет — не затащил. Она пришла ко мне сама, добровольно, с любовью и доверием в глазах. Она не знала, что я задумал. Она не знала, что я уже мысленно предал её. И в ту ночь...

В ту ночь мы не предохранялись. Я помнил это отчётливо. Мы никогда не предохранялись — Мелиса была невинной, чистой, она не думала о таких вещах, она слишком верила мне. А я... я не думал ни о чём, кроме мести.

— Да, ваш племянник — лев, — согласилась Мелиса, и её голос стал мягче, теплее, совершенно непохожим на тот ледяной, официальный тон, которым она разговаривала со мной. — И знаете, что? Я рада, что он весь в своих дядюшек, а не в своего отца.

В этот момент мир остановился.

«Не в своего отца». Она сказала это. Произнесла вслух. Её сын похож на братьев — а не на отца. Значит, отец этого ребёнка — не абстрактный муж, не жених, не коллега. Это кто-то конкретный. Кто-то, с кем она была тогда, восемь лет назад. Кто-то, кто оставил её одну. И когда она говорит «я рада, что он не в отца», в её голосе звучит такая горечь, такая старая, незаживающая боль, что у меня внутри всё холодеет.

Я всё ещё не знал, кто этот отец. Я ничего не знал о жизни Мелисы в Анкаре. Может быть, она встретила кого-то после побега. Может быть, вышла замуж. Может быть, развелась. Может быть, этот Эфе — ребёнок от другого мужчины, с которым она пыталась построить новую жизнь. Я не знал. Я не знал ничего.

— Кстати, он спрашивал что-то об отце? — спросил Барыш, и его голос прозвучал осторожно, почти деликатно.

— А как иначе? — ответила Мелиса, и я услышал в её голосе усталую, привычную грусть. — Конечно, спрашивает. Ему семь лет, он видит, что у других детей есть папы, а у него — нет. Он умный мальчик. Он задаёт вопросы. А я говорю ему полуправду. Что его отец о нём не знает. Что у него есть другая семья. И что я не знаю, как его найти.

Семь лет. Её сыну семь лет. Если ему семь лет сейчас — значит, он родился через год после того, как она бежала из Стамбула. Через три дня после моей свадьбы с Селин она уехала из города. И через год — родила. От кого? От мужчины, которого встретила в Анкаре? Или...

Я не мог додумать эту мысль. Она была слишком страшной. Слишком разрушительной. Если это был мой ребёнок, она бы сказала мне. Она бы нашла способ сообщить. Даже после всего, что я сделал.

Но тут же я сам себе возразил. Как? Как бы она мне сказала? Я был женат на её сестре. Я публично, при всей семье, объявил её позорной девкой, которая опозорила свой род. Я сказал, что она преследовала меня. Я уничтожил её репутацию, её будущее, её надежды. Я выбрал Селин — «образец скромности и чистоты». Я закрыл для неё все двери. И после всего этого она должна была прийти ко мне и сказать: «Явуз, я беременна. Это твой ребёнок»? Нет. Она не могла. Любая женщина на её месте не смогла бы. Особенно Мелиса — гордая, упрямая, несгибаемая Мелиса, которую я сам же и растоптал.

— Я вижу, как ему плохо без мужской руки, — продолжала Мелиса, и её голос звучал так, словно она говорила сама с собой, не замечая, что её слышат. — Но Алемдар помогает как может. Хороший он человек. Вот со следующей недели начинаем с Эфе ходить на футбол — Алемдар обещал поставить ему удар. Говорит, у мальчика талант. И я ему благодарна. Очень благодарна. Он и Зейнеп — они стали для нас семьёй.

Алемдар. Муж Зейнеп. Значит, это не её мужчина. Это просто друг. Муж её подруги. Который заменяет её сыну отца. Потому что родной отец — где бы он ни был и кем бы он ни был — не участвует в жизни ребёнка. Не знает о нём. Или не хочет знать.

— Сестрёнка, — снова заговорил Эмир, и его голос был полон той самой тихой, суровой нежности, которую я слышал у него всего несколько раз в жизни, — ты сильная. Ты самая сильная женщина, которую я знаю. Восемь лет назад тебя хотели сломать. Хотели уничтожить. Хотели превратить в ничто. Но ты восстала из пепла, как феникс. Ты выжила. Ты выучилась. Ты стала блестящим хирургом. Ты родила прекрасного сына. Скоро поведёшь его в первый класс. Купила себе в Анкаре квартиру, машину — всё сама, своими руками, без чьей-либо помощи. Ты просто умница. Мы гордимся тобой. Каждый день гордимся.

Я больше не мог сидеть на месте. Мои руки тряслись. В висках стучало. Я бросил несколько купюр на стол, поднялся и, не глядя по сторонам, быстро направился к выходу. Ноги были ватными, в ушах стоял звон, перед глазами всё расплывалось.

Я вышел на улицу, вдохнул прохладный вечерний воздух, пахнущий Босфором и жареной рыбой, и прислонился спиной к холодной каменной стене ресторана. Сердце колотилось так, словно я сам только что пережил операцию на открытом сердце.

У Мелисы есть сын. Ему семь лет. Она родила его через год после того, как сбежала из Стамбула. Отца нет в его жизни. Мальчик спрашивает о нём. И я — я, Явуз Аслан, — не знал об этом ровным счётом ничего. Семь лет. Семь лет этот ребёнок рос без меня. Семь лет я жил своей жизнью, строил свой брак, верил в ту историю, которую рассказала мне Селин. И ни разу — ни единого раза — я не усомнился. Ни разу не спросил. Ни разу не попытался узнать правду.

Я закрыл глаза и почувствовал, как по щекам текут слёзы. Я не плакал с детства. Но сейчас, стоя у стены рыбного ресторана, я плакал. О мальчике, которого никогда не видел. О женщине, которую предал. О жизни, которую разрушил. И где-то там, в самой глубине души, зарождался страшный, леденящий вопрос. Вопрос, который я боялся задать себе все эти восемь лет. Вопрос, который сейчас стал невыносимо громким: а что, если Селин солгала мне? Что, если всё, что она рассказала тогда в парке — синяки, справка, история о нападении, — было ложью? Что, если я поверил в ложь и разрушил жизнь невинного человека?

Я не знал ответа. Но я знал одно: я должен его найти. Чего бы мне это ни стоило. Потому что где-то там, в Анкаре, жил семилетний мальчик по имени Эфе. И он не знал своего отца. И я должен был узнать — кто этот отец. Даже если это окажусь я. Особенно если это окажусь я.