- -
- 100%
- +
Никита
– Так сказывай, отче, а я пока хворост пособираю да тебя послухаю.
Гостомысл
– Ну, тоды слухай, может, опосля потомкам мой сказ передашь о святом человеке из Царьграда. Издавна в сих местах народы жительствовали. И было у них государство дюже сильное. И расстилались границы энной державы от Байкала синего до реки Ра, от моря студеного до моря Хвалынского. Жили дружно, на «вы» не ходили. Последнюю рубаху другу отдавали. Орали и сеяли, жали и скот держали, рыбу удили да зверем и пушниной промышляли. Была послана на тот народ благодать Богов наших. Но пришла напасть великая. Колыхнулось море студеное, опустилась земля плодородная. Озлел муж к ближнему своему, деля сушу и плодородные земли. И чем поганее становилось, тем злоба возрастала. А как до самого Египиту пришла стужа великая и потопы страшные, так и рассорилась подбожная челядь наша, да и подались Арии и Саки куды глаза глядят. Кто на Запад со своими родами двинулся, а кто в иудейские земли ушел. Многие в Китай Тибетский и Дравению подались. Токмо пророчество волхвов было, что вернутся арии когда-то, ласки не познавши в землях чужих, и образуют вновь великое царствие на землях здешних. А наступит сия пора, когдой на востоке звезда опричная ярким вспыхнет пламенем. То бишь знак это Боги подадут люду плутающему. Тогды и сын Богов должон народиться, который объединит род людской. Да сызнова заживут люди в благодати, как и ранее в согласии жили, и будет это до конца веков. Вот и следили волхвы за ее, стало быть, звезды, появлением тысячу лет, а может статься, и более. Со всех мест земных наблюдали, дабы не проглядеть знамение энто. И на тутошних сопках, где мы с тобою, Никитушко, сейчас находимся, блюли так же волхвы стражу бессонную. Но коротко слово сказывается, да не скоро дело ладится.
Шли годы, века менялись. Многое чего в миру изменилось, и только старцы непорочные все на небо глядели, передавая свои знания пестунам другим. Сколь лет минуло, неведомо мне. Сколь воды утекло, никто не помнит. Токмо позже явился на Жаман сопку святой человек из Царьграда во времена, когды турки позарились на город сей. Дары ведунам подал. Молвил, что шел он многие лета исполнить апостола Матфея давний завет. Одарить дарами братию здешнюю за великую услугу люду христианскому. И поведал он волхвам тутошным историю про золото волхвов, которое с ладаном и мирой три волхва принесли в место, где Иисус родился. А шли они долго на звезду яркую, которая катилась по небу и токмо остановилась там, где младенец в колыбели должон лежать. Обратились они к царю Ироду, мол, укажи, где Царь наш родился. А Ирод жук еще тот был. Отослал он волхвов, а сам всех младенцев и побил, чтоб власть свою не упустить. Алчен да жесток шибко был тот царь иудейский. А потому с тех времен давних всех нелюдей иродами и кличут. Ну как теперича на Руси Иванушку Коломенского* величают. Ведь ирод – он и есть завсегда ирод. Волхвов всех побил. Богу сам молится, лбом бьется, аж пол в евонных палатях трещит, а старца Филиппа удавил со своей верной собакой Скуратовым. Челобитную же к царю, которую старец Божий отписал, что он кровью Русь заливает, обозвал филькиной грамотой. Так вот тут как раз, говорят, проживал энтот волхв, который первым нарождение сей звезды заветной на небесах усмотрел. Передали волхвы нам по наследству знания давнешние да премудрость вековую, а вот дары-то те не сохранились. Зато вот могилка того святого ходока осталась, теперича мы с тобой, Никитка, присматриваем за ней. Да вот еще очаг каменный сохранился, куды ты хворост сносишь давеча. Сказывали мудрецы, что дымом с горы нашей и обозначили волхвы заветной звезды появление. Увидали дым другие волхвы и жрецы, принялись дымы с сопок и курганов скифских пущать. Вот так и дошла до Персии и Аравии весть благая. А оттуда уж вышли вослед за звездой волхвы с дарами искать младенца. А дым тут из очага особенный. С серой каменной. Он в небо огромным облаком восходит. И кажется со стороны видением дивным.
Действие:
Старый ведун осматривает натасканный каменотесом хворост и хвойные лапы. Снимает курдюк с тесьмы, которая подпоясывает его рубаху, поливает хворост какой-то тягучей зеленой жидкостью. Остальную жидкость оставляет в курдюке. Открывает маленький глиняный пузырек, всыпает в горловину курдюка серебристый порошок. Кладет курдюк с колдовским зельем на еловый лапник, уложенный по верху хвороста, и отходит в сторонку.
Никита
(показывает на дорогу)
– Отче! Всадники направляются к стану татар.
Трое верховых выезжают из ложбины, которая разделяет северное подножие сопки с длинным каменистым хребтом, полого спускающимся к берегу озера.
Гостомысл
(откладывает в сторону огниво)
– Ну-ка, погодь, отрок. Давай-ка обождем да глянем, с чем пожаловали к астраханским татарам наши кыпчаки.
71. Нат. Подножие сопки. У озера лагерь. Трое всадников направляются к лагерю ногайцев.
Голос за кадром
Исатай утром встретился с Валиханом, который проживал у сопки Сырымбет. К полудню, объехав огромное озеро Сауманкол по западному берегу и преодолев до рассвета расстояние до Жаман сопки, наконец-то прибыл на место. Проехав по дороге, которая вела через ложбину между сопками, он выехал на широкое степное пространство.
Появляются очертания озера, на берегу несколько десятков юрт. Рядом пасутся сотни четыре лошадей. Дымятся костры.
Навстречу всадникам выдвигаются галопом два десятка воинов. Рассыпавшись полукольцом, ногайские аскеры приблизились.
Исатай и его сопровождающие с достоинством двигаются навстречу размеренным шагом. Всадники, окружив непрошеных гостей, останавливаются.
Исатай натягивает поводья.
Исатай
– Я, аркар Исатай, приехал говорить с вашим господином.
Воины, прикладывают правые руки ладонями к груди, кланяются, разворачивают коней, окружают путников, сопровождают в сторону лагеря.
72. Нат. Казахстан. Вершина сопки.
Никита
– Отче, много неведомого ты мне сказывал давеча, да мало чего уразумел я.
Гостомысл
– Спрашивай, Никита, а я отвечу тебе, коли что неясно. Ведь порой лучше лишний раз спросить, чем невеждой прослыть, скоморохом или шутом пред людьми себя выставить.
Никита
– Вот про Байкал синий ты поутру сказывал.
Гостомысл
– Озеро есть такое в стороне восточной. Вода в нем чистая и светлая, прям как очи голубые у красной девицы. Шибко большое и широкое оно. Такое огромное, что с одного берега только полосочку другого брега и видно. Глубину его измерить не хватит воздуха, коль нырять, но дно видно сквозь его воды, как на ладони горошину. А нарекли его люди байским, то бишь богатым. Бай – это, стало быть, богач. А слово «коль» – «озеро» переводится. Вот и нарекли сие озеро Бай-коль. По-нашему, Богатое Озеро будет. Большое и главное, так я разумею.
Никита
– А про реку Ра что растолкуешь?
Гостомысл
– Да энто проще пареной репы, отрок. То и есть река великая Волга наша. А Ра – ее исконное название, только нынче на татарский ляд перелажено. Ведь у нас изъясняются как? «Направо», «налево» глаголят. А у них талдычат: «солгА», «волгА». То бишь отмежевали татары с ливонцами границы Руси нашей от реки Салка на Балтии до реки Волги. И не смей, русич, далее границ сих соваться. Вот вам граница слева, а вот вам граница справа. Обложили ироды Русь Великую. Но пала ныне Орда да Казань с правой сторонушки. По другую, левую руку Ливонский орден развалился. Вот вам и солгА-волгА. И дойдем мы теперича, ариев правнук Никита, до озера синего, до самого Байкала. Как и предрекали нам волхвы, пращуры наши, которые звезду опричную в древнем небе разглядели и предсказали возрождение царствия великого.
Никита
– Ответь, дядя Гостомысл, и на последний вопрос. А что это за море такое – Хва, Хвал, Хвалское? Али как его? Будь оно неладно! Язык поломаешь, покуда вымолвишь название моря неведомого.
Гостомысл
- Да Каспий это, недотепа! Куды наша Ра воды несет.
Поучительно хлопает по плечу каменотеса Гостомысл, вглядываясь вдаль.
Гостомысл
– Кажись, заварушка в стане астраханцев какая-то начинается. Ну-ка, подай-ка огниво, отрок, пора, видно, нам Самурхана Огненного запущать да наших кипчаков из беды выручать, если, конечно, получится вычур задуманный нам сотворить.
Никита бежит за огнивом к могилке, где оно лежит, и возвратившись подает старцу.
Никита
(продолжая тему разговора)
– Так везде, куды ни глянь, названия татарские-то, отче? А русское где начало?
Гостомысл
– Русская речь – она и есть колыбель языков земных. С нее и черпнули воду все народы тутошные.
Никита
– А вода тут с какого боку?
Гостомысл
– Так она, вода, и есть начало начал жизни бренной. По ней три кита плавают, что землю нашу на спинах носят. Дожди водицей урожай поливают. Реки, моря и озера нам пропитание шлют. И все вечное вокруг ее течет, как водица с ключа студеного. Вода и время точит, камни шлифует. Пожары тушит, хлебушек перемалывает. Да и Иисуса Христа, в которого ты веруешь, Никита, тоже ведь не песком крестили, а водой Иорданской.
Никита
(разжигает костер)
– Ох, и задал ты мне, отче, урок, как будто полжизни грамоте учился.
Гостомысл
– Ничего-ничего. Ученье – свет, а не ученье – чуть свет, и на бахчу.
Никита
(вглядывается в сторону озера)
– Наработался я в рабстве на бахчах да в каменоломнях, на весь свой век хватит. Кажись, кончают кипчаков наших.
Гостомысл
– Раздувай огонь одеялом немедля!
Никита машет одеялом, и вверх всплывает огромное желтое облако.
73. Нат. Берег озера, подножье сопки. Около юрты начальника ногайцев. Исатай верхом обращается к вышедшем богато одетому господину.
Исатай
– Я аркар Исатай. Привез тебе наказ из Сары Арки. От благородного Хак Назар Хана, того, кто покончил с междоусобицами в ханстве и стал единым правителем земель наших, в которые ты не с добром пришел. Вот стрелы джунгарские, ими убиты сородичи твои. Остуди пыл свой и уходи. Не прав ты, и покарает тебя Всевышний за деяния, тобой сотворенные.
Ногаец
(хватается за рукоять сабли)
– Больно дерзок говор твой, аркар Исатай. Не поплатиться бы тебе головой своей за слова надменные.
Исатай
– Я только передал слова благородного Хак Назар Хана, который в малолетстве жил как сын у вашего ногайского мурзы. А если хочешь услышать слова мои, то готовься еще и к худшим речениям, которые ты, собака безродная, заслужил за разорение улусов и пролитую кровь моих сородичей. Там Всевышний наблюдает за нашим разговором, он не простит грехов, и гореть тебе вечно в огне адском!
Окружившие всадников ногайцы обращают взгляд на Жаман сопку, куда случайно указал Исатай плеткой.
Вопль трехсот глоток
– О Аллах!
Голос за кадром
У самого Исатая от увиденного чуда застучали от страха зубы. Над вершиной сопки поднялось огромное оранжевое облако. Оно подобно ядовитому грибу клубилось шляпой в сером осеннем небе и зловеще раскачивалось на тонкой ножке. Постепенно ужасное облако обрело лик чудища невиданного. А минуту спустя начавшее было развеиваться ветром чудовище вдруг снизу обросло огромными дымовыми кольцами и шарами, которые, как щупальца осьминога, одно за другим вздымались в серое небо. Перепуганные воины сразу же увидали в них знамение. Кому-то из них мерещилась страшная рожа Самурхана, кому-то – купола мечети, а некоторым – скачущая на них конница с огненными колесницами. Все они один за другим упали на колени и уткнулись лбами в каменистую землю.
Не стали исключением и Исатай со своими проводниками.
– О! Огненный Самурхан, не гневайся! О, просим тебя! – взревели триста три глоток.
Облако дыма на вершине сопки внезапно из желтого меняется на серо-белый цвет, и все видят руку, которая тянется в сторону ослушников, как бы пытаясь схватить каждого из них и утащить в огонь адский.
Воины, вопя от страха разбегаются по походным юртам.
74. Инт. В юрте ногайского начальника.
Исатай, в юрте, прижавшись к ногайскому начальнику, как к родному брату, дрожит всем телом, шепчет.
Исатай
– Не гневи небеса кара-суек более...
Ногаец
– Уходим! Уходим! С восходом нас тут не будет, клянусь, таксыр Исатай!
75. Нат. Перед юртами поле. Лошади мирно щипают траву, трясут гривами.
Голос за кадром
И только невинные божии создания, лошади, мирно паслись на поле, не обращая внимания на всеобщую панику. В отличие от глупых людей, они не верили в суеверия...
76. Инт. Сибирь. Хижина кузнеца Архипа. Архип отбивает косу. Входит с бочонком вогул. Лицо у него покусанное пчелами.
Архип
– О-хо-хо! Вот это рожа! Где ж тебя так угораздило?
Угор
– Мед собирал.
Архип
– А мозгов-то нетути? Дымом нужно было их курнуть из дупла. Шаманом прикидываешься, свой народ дуришь, а бортничать не могешь.
Угор
– Думал, на мороз не вылетят. Вон и лед уже в ручье встал. Снег лежит, а они не спят еще, бесы.
Архип откладывает косу в сторону и присаживается на чурбан, вытирает руки о тряпицу.
Архип
– Медовуху что ли задумал поставить? Так в кузне ночью холодно, я же огонь тушу опосля работы, не поспеет.
Угор
– Снадобье сотворю чародейское, что женам бая варил для поднятия утешного духа.
Архип
(усмехается)
– Шаман ты, Угорка, багдадский! Всех тебе надобно вокруг перста обвести! Давай-ка лучше браги поставим на меду. Не зря же тебе морду покусали мухи полосатые. Почитай четверть веку не веселился раб божий Архип. Попляшем да побузим малость. А я тебе любовный дух кулаками подниму, ох, и люблю я драться по энтому делу! По молодости, помню, супротив троих выходил с дубинами. Только дубины и трещали о хребты тощие.
Вогул отбирает у кузнеца бочонок с медом и прячет его за спину, с опаской
Угор
– Архип, когда моя тайга пойдет, пляши и бузи. Мне охоты нет на хмельной мед да на тумаки твои напрашиваться. Я не твой баба. А будешь задираться, в медведя превращу.
Архип
– Жаль, Угорка, что добром мед не желаешь отдать. Придется силой забирать.
Угор
– Мне мало надо, остальной мед тебе отдам.
Архип
– Ну, тогды лады. Смотри, не надуй дружка. А то разобижусь. А пошто в медведя меня хотел превратить, а не в зайца или кедровку какую?
Угор
– Зайца кормить нужно, проку от него никакого. А косолапого кормить не надобно. Ты зиму всю проспишь, лапу пососешь, а весной я тебе прикажу мед собирать для меня.
Архип
(усмехается)
– Шутник ты, однако.
Архип подносит свой огромный кулак со скрученной дулей к распухшему носу друга, добавляет.
Архип
– Нельзя меня в медведя. У меня лапа в рот не влезет.
Внизу лога затявкали собаки и сразу же, радостно заскулив, примолкли.
Угор
(выходя из кузни)
– Человек, однако.
Архип
(выходя следом)
– Кого-то на ночь глядя нелегкая принесла на собачьей упряжке.
77. Нат. Казахстан . Излучина Жаман Сопки. Дорога. Всадники. Едут от ногайцев трое всадников. Это Исатай и проводники.
Исатай натягивает поводья. Останавливает коня. Перед ним стоят два волхва. Стелются остатки желтого дыма.
Голос за кадром
Появившиеся люди в длинных белых рубахах были так загадочно страшны, что если бы у Исатая не текла в жилах кровь великого Чингис Хана, то он бы уже мчался обратно к юртам ногайцев.
Переборов в себе страх, Исатай поздоровался первым.
Исатай
– Селеметиз бэ физзатты адамзат .
Гостомысл
(походит, отдает свиток)
– Добрый день, храбрый воин аркар Исатай. Отдай Валихану. Это важно.
Исатай
(берет свиток у старца)
– Хорошо, отец, я сделаю, как ты сказал.
Гостомысл
– Он не должен попасть в чужие руки.
Исатай
– Не попадет.
Исатай, внимательно разглядывает лицо второго волхва, который, словно камень, стоит за спиной старца.
Исатай
(обращается к Никите)
– Похож ты на моего раба беглого.
Гостомысл
(загораживая собой Никиту)
– Все мы друг на друга похожи. Сегодня он спас тебе жизнь, пуская дым. Вчера я протянул тебе руку, когда ты тонул в Исиле. Небеса указывают тебе навсегда отказаться от забот своих насущных и заняться более важными делами.
Исатай
(легонько ударив камчой по крупу коня, соглашается)
– Кажется, истину ты изрекаешь, аксакал. Керискенше хош болыныз эулие адам. Сау бол.
Гостомысл
(пропуская тронувшихся всадников)
– И тебе не хворать, мил человек.
Проезжают мимо второго волхва, Исатай еще раз вглядывается в его лицо.
Голос за кадром
Никита, окаменев от страха, смотрел, не мигая, в глаза своей смерти, которая, проезжая мимо и разглядывая беглого раба с головы до пят, наверное, навсегда оставляла его в покое…
78. Нат. Ночь. Сибирь. Зима. Лог. Около кузни.
На собачьей упряжке подъезжает остяк.
Вогула как подменили. Он в один миг из веселого босяка превращается в надменного важного шамана.
Остяк снимает с нарт мешок и, кланяется Угору.
Кузнец с интересом наблюдает.
Вогул, словно бай, важно кивает, слушает приезжего рыбоеда. Потом говорит на своем языке, тот, кланяется, радостно бежит к упряжке и, прыгнув в нарты, гонит собак обратно.
Угор, довольно трет руки, берет в руки мешок и вприпрыжку бежит в кузню.
79. Инт. Сибирь. В кузне.
Угор хитро подмигивает Архипу который за ним входит в кузню. Вогул садится на чурбак. Развязывает мешок и достает оттуда рыбину.
Угор
– Нельма, однако. Четыре рыбы. Я сказал, что мало, давай еще четыре.
Архип
(удивляется)
– А за какие щи тебе рыбу возят?
Угор
– За снадобье чародейское.
Поясняет вогул и тут же хохочет, да так звонко, что в кузне ему в унисон звенят колокольчиками висящие на стенах железяки.
Архип
– Ну ты и плут, Угорешка. Выведут тебя на чистую воду вскоре. Разденут, обмажут дегтем, в пуху вывалят, да погонят оглоблями назад до Багдада.
Угор
– Остяк старый, глупый. Молодую бабу взял. Думал, она ему токмо блох чесать будет. А она за ним ходит и просит: «Еще хочу, еще хочу. Ночью хочу, днем хочу». Вот и приехал за помощью ко мне, да мало рыбы привез.
Архип
(испуганно перекрестился)
– Неуж отравить задумал свою бабу?
Угор
– Глупый ты человек, Архипка. Баба не собака, ее завсегда выгнать можно. Я же силы мужу увеличу сим снадобьем.
Вогул достает деревянную ложку из-за голенища кисов.
Он набирает полную ложку меда и кладет ее на верстак.
Развязывает маленький мешочек, высыпает серый порошок в мед.
Архип
(укоризненно)
– Опять грибы свои достал, шаман хренов. Отведает рыбоед зелья твоего, да и съест свою любушку, с олениной попутав.
Угор
– Не грибы это. Я давеча у китайцев корень мужской, имбирь, выменял. Его и сыплю в мед.
Архип
(недоверчиво)
– И что, неужто поможет старому хрыщу эта забава?
Угор
– Теперича он за ней бегать будет и голосить: «Хочу, хочу, ночью хочу, днем хочу!». Китайцы сказывали, что имбирь так и переводится с языка ихнего – «мужская сила»!
Архип
– Вот я сейчас и проверю, правду ли глаголешь. А коли ничего не почую, то по лбу ложкой этой и получишь, колдун-пердун нечесаный.
Кузнец хватает ложку и засовывает ее себе в рот. Облизывает ложку, Архип морщится.
Архип
– Горькая, стерва.
Угор
(испугано)
– Воду пей быстрей, не то живот лопнет! Сие снадобье водой разводить нужно, оно на семь лун замешано.
Кузнец принимает поданное ведро и выпивает чуть ли не более половины.
Голос за кадром
Весь день Архип промучился вздутием живота. Все угли в печке поел, всю водицу выпил. И только к полуночи отпустило. Вогул уже сладко спал, наевшись строганины, когда в чум из кузни пришел кузнец.
Архип
(ложась рядом)
– Ну-ка двигайся, черт мохнатый, разлегся тут на шкурах, как боярский сын на полатях!
80. Инт. Северный Казахстан. Юрта Валихана. В юрте Валихан, напротив Исатай.
Исатай подает Валихану письмо.
Исатай
– Мудрецы тебе послали. У Жаман Тау встретил их. Наказали лично в руки отдать.
Валихан
– Хорошо. Спасибо, Исатай.
Валихан выходит из юрты на солнечный свет и, подслеповато прищурившись, отводит послание на расстояние вытянутых рук, читает его.
Возвращается в юрту, обращается к Исатаю.
– Поедешь передашь письмо Аблаю он передаст его благородному Хак Назар хану. Отдашь ему письмо лично. Оно на арабском, его не каждый может прочесть. Но кому нужно, найдет способ разобрать через толмача, поэтому, Исатай, при опасности его уничтожь, а на словах запомни содержание: «Кучум-хан, убив Едигер-хана, стал ханом Сибири. Джунгары до весны отложат задуманный поход. Так сказали звезды. Гостомысл».
Исатай
– Слушаюсь, Валихан. Я исполню твою волю. Только разреши заехать на обратном пути к старому Еркену, а тебя пригласить почетным гостем на мою свадьбу.
Валихан
(радостно хлопает ладошками по плечам Исатая)
– Я рад, что ты пускаешь корни на нашей земле. И обязательно буду у тебя почетным гостем. Ты берешь замуж невесту небогатую, но дочь лучшего батыра в прошлом. Еркен ходил в походы с моим дедом Уалиханом и не раз спасал его от смерти.
81. Инт. Сибирь. Лог. Кузня. Ночь.
Угор
(кричит в темноте, возмущается, откидывает руку спящего Архипа)
– Ты почто, дурень, меня гладишь?!
Кузнец садится на постели. Прогоняет остатки сна, оглядывается.
Архип
– Тьфу ты, черт окаянный! Да пошел бы ты в баню со своим снадобьем лешачим! Баба голая пригрезилась. Лезет ко мне. «Хочу, хочу», – ласково шепчет. Вот и лапнул я тебя за задницу, Василиса ты моя Прекрасная.
Кузнец поднимается, накидывает на плечи овчинный кожушок.
Архип
– Пойду-ка я прогуляюсь от греха подальше.
82. Нат. Река Обь.
Голос за кадром
Великая река Обь гнала шугу. Ледяные торосы наползали друг на друга и под воздействием холодов застывали по руслу в самом изощренном виде. Малые речки уже давно закрылись. Обские могучие воды, устремившиеся к Серверным морям, казалось, были непобедимы. Но любоваться этим величием у Угора и Архипа не было времени. Пока лед на притоке еще был не очень толстым, они долбили его пешнями, устраивали завесы-запруды, ставили морды.
Архипу в капкан уже попалось пара соболей и несколько колонков. Только вот с зайцами не ладилось. Следы были повсюду, а собаки нагнать не могли, да и кузнец набегался до седьмого пота.
83. Инт. Кузня. Входит, уставший Архип. Снимает кожушок.
Угор
– А ты не ухлестывай за зайцем, он сам к тебе прибежит.
Качает головой вогул. Разглядывает мокрую спину друга.
Архип
– Да уж больно проворен, черт, коль в петлю не залезет, не угнаться за ним.