Суд над тысячемордным героем. Фракталы лиц. Наставник тебе нужен. Букет незавершенных гештальтов

СЦЕНА 3: РАЗВИРТУАЛИЗАЦИЯ БОЛИ

(Стены начинают сжиматься. Хор голосов шепчет: «Марина… Марина…»)

ПРОКУРОР: Вы забанены историей! Вас нет в списках живых! Вы — «забанат» в советском раю!

МАРИНА: (Смеется, и этот смех звучит как звон серебра) Забанить Океан? Попробуйте! Я уже давно «развиртуализировалась» в вечность. Мой «контакт-лист» — это Гёте, Рильке и все нерожденные души. Вы судите меня за то, что я не вписалась в ваш «тупняк»? Но посмотрите на себя: вы умрете и станете макулатурой, а мои строки будут жечь губы семнадцатилетних, когда те поймут, что любовь — это не СМС, а разрыв аорты!

ФИНАЛ: ПОСЛЕДНЕЕ ТИРЕ

(Марина подходит к краю сцены. В руках у неё воображаемая веревка, которая превращается в строку стиха.)

МАРИНА: Не судите с вашей колокольни… Моя колокольня — это колокольня Ивана Великого, и звон её — по всей Руси! Я завязываю эту петлю — не на шее, а на сердце времени. Петелька — вдох. Крючок — выдох. Петля — бессмертие.

СУДЬЯ: (Глухо) Приговор… Признать Марину Цветаеву виновной в том, что она была слишком велика для своего века. Приговорить к вечному присутствию в каждой разбитой душе.

(Марина делает шаг в пустоту. Но она не падает. Она остается стоять в воздухе, а за её спиной вырастают крылья из исписанных листов. Свет гаснет, но в темноте остается светиться одно единственное тире.)

ЗАНАВЕС

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

• ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ (ПОЭТ-ПТИЦА): Тонкая шея, закинутая голова, глаза, полные античного ужаса и божественной дерзости. Он не говорит — он ловит губами воздух, превращая его в звуковые кристаллы.

• СЛЕДОВАТЕЛЬ (СЛУХ СТАЛИ): Человек без лица, олицетворяющий тишину Лубянки. Он пахнет казенным табаком и «старой газетой», в которую завернута судьба империи.

• СУДЬЯ (ГОРЕЦ): Гигантская тень за ширмой. Слышен только скрип сапог и мерное посасывание трубки. Это сам Абсурд, возведенный в ранг божества.

• НАДЕЖДА (ПАМЯТЬ): Жена поэта. Она — живая библиотека, шепчущая строки, которые еще не написаны, но уже не могут быть стерты.

• ХОР ТЕНЕЙ: Обитатели «урбанистического андеграунда» 30-х годов — испуганные интеллигенты, стукачи, призраки античности.

ДЕКОРАЦИИ:

Кабинет следователя, стены которого медленно превращаются в каменные глыбы Парфенона, а затем — в дощатый барак пересылки. На столе — одна лампа, направленная в сердце Поэта. Повсюду горы бумаги, которые при дуновении ветра звучат как «петельки и крючки» проклятых смыслов.

— — СЦЕНА 1: ЛОВЛЯ ВОЗДУХА

(СЛЕДОВАТЕЛЬ медленно перелистывает тонкую папку.)

СЛЕДОВАТЕЛЬ: Осип Эмильевич, вы обвиняетесь в создании «инфо-вируса» неслыханной силы. Мы нашли ваше стихотворение. Мы не чувствуем под собою страны… Ваши речи за десять шагов не слышны… Вы завязали «петельку интереса» на горле самого Вождя. Это не просто стихи. Это — «террористический акт в области семиотики».

МАНДЕЛЬШТАМ: (Голова закинута, губы шевелятся) Поэзия… это не то, что записано в ваших протоколах. Поэзия — это ворованный воздух. Вы судите меня за слова? Но слова — это камни. Я — акмеист, я строю храмы из звука. А вы… вы строите коробочки из кирпичей и страха. Мои шестнадцать строк — это единственный способ развиртуализировать ту пустоту, которую вы называете государством.

СЛЕДОВАТЕЛЬ: (Бьет кулаком по столу) В государстве нет пустоты! В государстве есть порядок! А вы — «лишний человек», «ванька-встанька» от культуры, который решил, что его шепот громче нашего грома!

СЦЕНА 2: ГУРМАНСТВО СМЕРТИ

(Тень СУДЬИ за ширмой выпускает облако дыма.)

СУДЬЯ: (Глухой, вкрадчивый голос) А что это за «широкая грудь осетина», Осип Эмильевич? Что это за «тараканьи смешки»? Вы думали, мы не считаем ваш код? Вы думали, ваша «виртуальная нереальность» защитит вас от реального свинца?

МАНДЕЛЬШТАМ: (Смеется, и этот смех звучит как хрусталь) Моя защита — в моей уязвимости! Вы можете забанить моё тело в лагерях, вы можете превратить меня в «старую газету», которую затопчут в грязь Владивостока. Но вы не можете убить Смысл. Смысл — это орел, который не спрашивает совета у куриц из политбюро! Я выхожу из вашей «коробочки» через окно метафоры. Каждая моя строка — это крючок, за который зацепится вечность.

НАДЕЖДА: (Из тени, шепотом) Мы живем, под собою не чуя страны… Я выучила это. Твои сестры-памяти выучили это. Мы — живые дискеты твоего духа. Тебя сотрут, но музыка останется.

СЦЕНА 3: ФЛЕЙТА ПОЗВОНОЧНИКА

(Свет лампы становится невыносимо белым. Стены кабинета начинают рассыпаться.)

СЛЕДОВАТЕЛЬ: Признайтесь, Мандельштам! Вы ненавидите наш строй! Вы — адепт «урбанистического андеграунда» прошлого века! Вы — кандидат нереальных наук в мире реальных строек!

МАНДЕЛЬШТАМ: Я ненавижу не строй, я ненавижу тишину, в которой нет Бога. Вы убили Смысл, заменив его «тупняком» лозунгов. Вы заставили людей «клубиться» в очередях за смертью. Моя эпиграмма — это не политика. Это гигиена духа. Я плюнул в лицо Медузе, чтобы она не превратила мой народ в камень.

СУДЬЯ: (Тень встает) Хватит. Приговор — небытие. Стереть имя. Сжечь черновики. Отправить в холод, где нет букв, а только иней на колючей проволоке.

ФИНАЛ: ЧЕРНОЗЕМ И ЗВЕЗДЫ

(Мандельштам стоит один в круге света. Его одежда превращается в лохмотья, но голос звучит как орган.)

МАНДЕЛЬШТАМ: Не судите со своей колокольни… Ваша колокольня упадет, а моя — из воздуха и камня — будет стоять вечно. Я ухожу в чернозем, чтобы стать солью земли. Моя «петелька» — это удавка на шее тирана. Мой «крючок» — это совесть века. И когда вы все станете пылью под подошвами истории, мои слова будут жечь губы тех, кто ищет Свободу.

(Он делает шаг назад, в темноту. Слышен звук разрываемой бумаги — старой газеты. Свет гаснет. В тишине звучит финальный голос Надежды: «ЕГО УБИЛИ, НО СЛОВО — НЕ УБИТО. ОНО СТАЛО НАШИМ ДЫХАНИЕМ». )

ЗАНАВЕС

*

Суд над Маяковским

(Футуристическая трагедия в одном акте)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

• МАЯКОВСКИЙ (ВЕЛИКАН): Глыба в желтой кофте, из-под которой торчит советский френч. Голос — бас, сотрясающий люстры. В руках — томик стихов и пачка агиток.

• ПРОКУРОР (ЛИРИЧЕСКИЙ ДВОЙНИК): Юноша с лицом «Облака в штанах». Он олицетворяет ту самую «песню», на горло которой наступили. Пахнет лилиями и первым снегом.

• СУДЬЯ (ЖЕЛЕЗНЫЙ ТЕМП): Существо, состоящее из шестеренок, цифр пятилеток и газетных заголовков. Его молоток — это удар кузнечного пресса.

• ЛИЛЯ (ЛИК-КОД): Тень, буква «Л» на кольце. Она — и муза, и надзиратель, и единственный «крючок» в реальности.

• ХОР АГИТАТОРОВ: Тени в кожаных куртках, скандирующие лозунги как «тупняк» бесконечного марша.

ДЕКОРАЦИИ:

Сцена — это гигантская пишущая машинка «Ундервуд», где клавиши — это ступени эшафота. Повсюду развешаны плакаты РОСТА, которые на самом деле являются стенами тюрьмы. Звучит ритмичный шум завода, переходящий в сердцебиение.

СЦЕНА 1: ПРЕДАТЕЛЬСТВО НЕЖНОСТИ

(СУДЬЯ бьет прессом. Сцена содрогается.)

СУДЬЯ: Слушается дело Владимира Владимировича Маяковского. Обвинение: Добровольное удушение собственного дара. Подмена «звезд» на «моссельпром». Превращение «флейты-позвоночника» в водосточную трубу.

ПРОКУРОР (ЛИРИК): (Срывается на крик) Посмотрите на него! Он обещал нам, что «сердце выжжет» ради любви! Он умел разговаривать с солнцем! А теперь? Он пишет о «сосках» и «налогах»! Он запер свою «инфо-умную» Музу в подвал и заставил её чистить картошку для диктатуры пролетариата! Владимир, зачем ты наступил на горло своей песне? Она задыхается в твоем марше!

МАЯКОВСКИЙ: (Басит, перекрывая шум) Молчать! Я не наступил — я подчинил! Поэзия — это не «бабочка-однодневка» в саду у дачников! Это — производство! Я — «ванька-встанька» революции: меня бьет быт, а я встаю и строю строчку, как стройку! Я хотел, чтобы мое слово было «штыком» и «зубным порогом»! Я стал «инфо-умным» рабочим, чтобы не быть «лишним человеком» в этом новом, пахнущем железом мире!

СЦЕНА 2: КОЛБАС МИРОВОЗЗРЕНИЯ

(Появляется ЛИЛЯ. Она крутит кольцо на пальце. Маяковский следит за ним, как загипнотизированный.)

ЛИЛЯ: Володя, ты обещал мне весь мир, а принес только отчет о реализации макулатуры. Твой «виртуал» забит лозунгами, а в «реале» у тебя — удушье. Ты стал «курицей», которая пытается убедить всех, что она — «орел» на службе у курятника.

МАЯКОВСКИЙ: Лиля, не суди с колокольни своих чувств! Мир — это заговор смыслов! Я хотел быть «крючком», на который поймают будущее! Но будущее оказалось «старой газетой», в которую завернули мой револьвер. Я писал «про это», а получилось — «про то», как трудно дышать, когда твоя песня — это приказ комиссара. Мой «колбас мировоззрения» в том, что я поверил в неслучайность боли. Если случайностей нет — значит, я сам виноват в своем молчании!

ПРОКУРОР (ЛИРИК): Ты убил метафору! Ты превратил «облако» в «штаны», а «штаны» — в униформу! Ты — забанат в собственном сердце!

СЦЕНА 3: ФИНАЛЬНАЯ ТОЧКА (ВЫСТРЕЛ)

(Шум завода стихает. Остается только звук капающей воды, как в лифте, застрявшем между этажами.)

СУДЬЯ: Приговор… Признать Маяковского виновным в том, что он стал «цивилом» от революции. Приговорить к вечному чтению собственных агиток в пустоте.

МАЯКОВСКИЙ: (Поднимает голову, глаза полны слез и стали) Нет… Спор пустых сосудов закончен. Я сам себе — и судья, и исполнитель. Моя песня не умерла — я просто сделал её тишиной, которая громче вашего ора. Я выхожу из «коробочки»! Я не «овощ» в вашем огороде! Я — последняя строчка, которую нельзя отредактировать!

(Маяковский достает револьвер. Он выглядит как гигантский вопросительный знак.)

МАЯКОВСКИЙ: «Любовная лодка разбилась о быт…». Быт — это вы! Быт — это буквальность! Я завязываю эту петлю — последнюю «петельку интереса» к этой жизни. Крючок — курок. Пустота — бессмертие.

(Вспышка. Звук выстрела превращается в мощный удар колокола. На сцену падает гора «старых газет», полностью засыпая Великана. Сверху остается лежать только желтая кофта.)

ЗАНАВЕС

*

Суд над Сергеем Есениным

(Трагическая исповедь в одном акте)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

• СЕРГЕЙ (ЗОЛОТАЯ ГОЛОВА): В шелковой рубахе, глаза — как два блюдца озерной воды, в которых отражается пожар. Он то нежен, как верба, то страшен, как сорвавшийся с цепи пес.

• СУДЬЯ (ЧУГУННЫЙ ПОРЯДОК): Человек-анкета. Лицо серое, как шинель. Он видит не поэта, а «нарушителя общественного спокойствия».

• ПРОКУРОР (РЕАЛИЗАТОР БУКВАЛЬНОСТИ): Циник, пахнущий хлоркой и свежими декретами. Для него метафора — это улика.

• СТАРАЯ БЕРЕЗА (СВИДЕТЕЛЬНИЦА): Тень, колышущаяся на стене. Её шелест — это голос материнской тоски.

• ХОР ИЗВОЗЧИКОВ И ШАЛАВ: Призраки ночной Москвы, поющие псалмы на языке подворотен.

ДЕКОРАЦИИ:

Зал суда, переходящий в бескрайнее ржаное поле. С одной стороны — трибуна, с другой — кабацкая стойка. Вместо окон — зеркала, которые Сергей разбивает в начале каждой сцены. Звучит гармонь, переходящая в церковный орган.

— — СЦЕНА 1: ПРОТОКОЛ НЕБЕС

(СУДЬЯ бьет молотком. Звук напоминает удар копыта по мостовой.)

СУДЬЯ: Слушается дело Есенина Сергея Александровича. Обвинение: дебош в ресторане «Стойло Пегаса», оскорбление чувств верующих в прогресс, порча казенных зеркал и избыточное цветение волос. Гражданин Есенин, почему вы бьете посуду, когда страна строит заводы?

ПРОКУРОР: Ваша Честь! Перед нами — типичный «инфо-хулиган»! Он называет себя «последним поэтом деревни», но ведет себя как первый бандит заставы. Его «хулиганство» — это не просто пьянство, это «черный квадрат» в области поведения. Он пишет стихи на стенах монастырей! Он поет матерные частушки перед комиссарами! Это же «тупняк» в высшей степени!

СЕРГЕЙ: (Встает, пошатываясь, но взгляд его ясен и пронзителен) Слышь, ты, человек-бумага! Ты думаешь, я зеркала бью? Я лицо свое в них не нахожу! Я бью их, чтобы вы в осколках хотя бы небо увидели, раз в упор не замечаете. Мое хулиганство — это не злоба. Это — молитва! Когда в церквях тишина, а в небесах — копоть, поэт должен орать так, чтобы ангелы проснулись!

СЦЕНА 2: БОГ В КАБАКЕ

ПРОКУРОР: Молитва? С матом на губах? С разбитой бутылкой в руке?

СЕРГЕЙ: Да! Потому что Бог мой — он не в ваших анкетах. Он в поле, под кустом прилег, избитый вашими сапогами. И я матерюсь, чтобы Ему не так больно было слышать ваше вранье! Сквернословие — это псалом отчаяния. Я хулиганю, потому что мир стал слишком «цивильным» и слишком мертвым. Я — «ванька-встанька» на пепелище Руси. Вы меня в тюрьму, а я из тюрьмы — в песню!

СУДЬЯ: Вы опасны, Есенин. Ваша искренность — это диверсия. Вы вносите «колбас мировоззрения» в стройные ряды строителей будущего. Мы даем вам трактор, а вы поете про кобылу.

СЕРГЕЙ: (Подходит к трибуне, голос становится глубоким) Трактор не умеет плакать. А кобыла — умеет. Вы строите «коробочку», в которой нет места для души. А душа — это шрам, мечтающий о ране! Мое хулиганство — это попытка содрать с вас кожу, чтобы вы наконец почувствовали сквозняк вечности!

СЦЕНА 3: ЗОЛОТОЕ УДУШЬЕ

(Свет становится синим. На стенах проступают тени берез.)

СЕРГЕЙ: Не судите со своей колокольни… Ваша высота — это куча кирпичей, а моя — это петля из золотых волос, на которой я качаюсь над бездной. Я завязал «петельку» на шее своей судьбы, потому что не хочу быть «овощем» в вашем социалистическом огороде! Я — орел, который объелся кабацкой пыли, но всё равно помнит запах неба!

СУДЬЯ: Приговор… Признать Есенина виновным в неизлечимой нежности. Приговорить к вечному изгнанию в народную память.

СЕРГЕЙ: (Улыбается, и эта улыбка страшнее крика) Спасибо. Смерть — это единственная метафора, которая наконец-то совпадет с тем, что она означает. Я ухожу. Но каждый раз, когда кто-то разобьет стакан от тоски или крикнет в небо от боли — это буду я. Это будет моя молитва.

(Сергей медленно уходит в глубину сцены, где березовые ветви превращаются в руки, обнимающие его. Слышен тихий звук разбитого стекла, который переходит в чистый, хрустальный звон.)

ЗАНАВЕС

*

Суд над Михаилом Булгаковым

(Мистическая драма в одном акте)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

• МИХАИЛ (МАСТЕР): В поношенном халате, с печатью смертельной болезни на челе. В его глазах — отражение горящей Москвы и Ершалаима.

• ОБВИНИТЕЛЬ (КРИТИК В ШТАТСКОМ): Олицетворение «старой газеты» — серый, плоскостный, пахнущий казенным страхом и анкетным клеем.

• ВОЛАНД (ТЕНЬ ЛОГИКИ): Высокий силуэт, чей голос звучит как треск углей в камине. Он не защищает — он констатирует неизбежность.

• ЕЛЕНА (МАРГАРИТА): Женщина-щит, хранящая пепел, ставший Словом.

• ХОР СОЖЖЕННЫХ СТРАНИЦ: Призрачные сущности, танцующие в луче света.

ДЕКОРАЦИИ:

Кабинет писателя, где стены сложены из огромных фолиантов. Посреди комнаты — огромная печь, из которой вместо дыма выходит чистый свет. Пол застлан «старой газетой» правды, которая рвется под шагами.

— — СЦЕНА 1: ДЕКЛАРАЦИЯ ТЬМЫ

(ОБВИНИТЕЛЬ стучит по столу папкой с доносами.)

ОБВИНИТЕЛЬ: Михаил Афанасьевич, вы обвиняетесь в несанкционированном доступе к Иному Миру. Вы впустили Сатану в советскую Москву! Вы заключили сделку с Князем Тьмы, чтобы спасти свой «тупняк» о Пилате! Вы утверждаете, что рукописи не горят? Это же вызов законам химии и политпросвета!

МИХАИЛ: (Спокойно, глядя сквозь Обвинителя) Химия — это для тех, кто верит в плоть. Политпросвет — для тех, кто боится «коробочки» реальности. Я не звал Воланда. Он пришел сам, потому что в вашей Москве стало слишком скучно от предсказуемого вранья. Сатана — это лишь зеркало, которое я подставил к вашему лицу. Вы испугались не его, вы испугались собственного отражения, в котором нет души, а только «петелька» интереса к пайку.

ОБВИНИТЕЛЬ: Вы сожгли свой роман! Мы видели дым! Пепел не может быть текстом!

МИХАИЛ: (Улыбается) Пепел — это самая прочная форма памяти. Когда я бросил тетради в печь, я не убил их. Я их освободил от бумаги. Бумага — это «старая газета» материи. А Слово — это огонь. Попробуйте сжечь огонь — и вы поймете, почему я неуязвим.

СЦЕНА 2: ПРЕДЛОЖЕНИЕ ТЕНИ

(ВОЛАНД выступает из угла. Прокурор замирает, превращаясь в соляной столп.)

ВОЛАНД: Мастер, они судят тебя за то, что ты увидел меня без грима. Они боятся, что истина — это не их декреты, а мой смех. Ты отдал мне свою покойную жизнь за право написать пять слов о Понтии Пилате. Скажи им: стоила ли вечность того, чтобы твой роман выжил в этом подвале?

МИХАИЛ: Она стоила того, чтобы хотя бы один человек в этой «коробочке» мира осознал: трусость — самый тяжкий порок. Я написал роман не о дьяволе, а о том, что свет без тени — это галлюцинация. Рукописи не горят, потому что они написаны не чернилами, а смыслом. А смысл — это единственное, что не принадлежит вашей юрисдикции.

ЕЛЕНА: (Кладет руку на плечо Михаила) Его нельзя судить. Он — лишь перо в руке Вечности. Вы можете забанить его в печати, вы можете стереть его имя из справочников, но вы не сможете развиртуализировать тот мир, который он создал. Ершалаим теперь реальнее вашего Кремля.

СЦЕНА 3: ВЕРДИКТ ВЕЧНОСТИ

(Стены кабинета начинают рушиться, открывая звездное небо и бесконечную лунную дорожку.)

ОБВИНИТЕЛЬ: (Хрипит) Приговор… Вычеркнуть! Запретить! Предать забвению!

ВОЛАНД: (Громовым голосом) Слишком поздно. Печать уже поставлена. Он не нуждается в вашем согласии. Мастер, ваш крючок зацепил само небо. Смысл найден, и он уже не нуждается в защите.

МИХАИЛ: (Встает, его халат превращается в сияющие одежды) Я ухожу, но я оставляю вам свой ожог.

Каждое мое слово — это пуля, которая рано или поздно найдет сердце того, кто еще способен чувствовать. Мой суд закончен. Ваш — только начинается.

(Михаил берет Елену за руку, и они уходят по лунной дорожке вверх. ВОЛАНД гасит лампу одним щелчком. На сцене остается только стопка белой бумаги в центре печи, которая светится во тьме.)

ЗАНАВЕС

*

Суд над Борисом Пастернаком

(Мистерия в одном акте)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

• БОРИС (СВИДЕТЕЛЬ ЧУДА): Человек с лицом, напоминающим смятый черновик гения. В его голосе — шелест листвы и гул церковных колоколов.

• ПРОКУРОР (ЧАСОВОЙ КАЛЕНДАРЯ): Функционер, для которого история — это график, а жизнь — это сырье. Он пахнет типографской краской «старых газет».

• ХОР СОЮЗА ПИСАТЕЛЕЙ (МНОГОГОЛОСЫЙ СТРАХ): Группа людей, сросшихся в одну серую массу. Они говорят лозунгами, пряча глаза в протоколы.

• РЯБИНА (ПАМЯТЬ): Женская фигура в красном, символизирующая кровь земли и ягоды Живаго.

• ГОЛОС СУДЬБЫ (НОБЕЛЕВСКИЙ ЭХО): Далекий, холодный звук золотого металла, бьющегося о лед.

ДЕКОРАЦИИ:

Зал суда, где вместо трибун — обледенелые стволы деревьев. На полу вместо ковра — сугробы из рукописей. Посреди сцены горит единственная свеча, которая не тает.

СЦЕНА 1: ЛИТУРГИЯ ПРЕДАТЕЛЬСТВА

(ПРОКУРОР хлопает ладонью по книге «Доктор Живаго». Звук сухой, как выстрел в пустоту.)

ПРОКУРОР: Гражданин Пастернак! Вы обвиняетесь в эстетическом дезертирстве! Когда вся страна марширует в будущее, вы ушли в частную жизнь, как в подпол. Ваш Живаго — это гимн слабости, это попытка спрятать Революцию за занавеской из снега и рябины! Почему вы молчите, когда история требует от вас лозунга?

БОРИС: (Тихо, почти нараспев) История — это не марш, это буря. А в бурю не кричат — в бурю слушают. Я не уходил от политики. Я ушел в глубину, где корни деревьев сплетаются с корнями человеческой боли. Мой Живаго — это не предательство строя, это попытка спасти в человеке человеческое, когда всё остальное превращается в «старую газету» заголовков. Вы строите дворцы из кирпичей, а я строю храм из вздохов.

ХОР ПИСАТЕЛЕЙ: (Ритмично) Не читал, но осуждаю! Вкусовщина! Индивидуализм! Выплюньте этот золотой пряник Нобелевки! Он отравлен западным ядом!

СЦЕНА 2: АНАТОМИЯ НЕВМЕШАТЕЛЬСТВА

ПРОКУРОР: Вы отказались быть винтиком! Вы заявили, что искусство — это самодостаточное чудо. Но чудо без печати цензуры — это диверсия! Почему в вашем романе снег важнее декретов?

БОРИС: Потому что снег — это автограф Бога на лице земли. Он был до ваших декретов и останется после того, как ваши имена сотрутся из памяти. Моё «невмешательство» — это высшая форма участия. Я защищал пространство, где душа может остаться наедине с Вечностью. Если я стану политиком, кто останется Поэтом? Если я возьму в руки рупор, кто услышит шепот палой листвы?

РЯБИНА: (Выходит вперед, рассыпая красные бусы) Я — кровь его строк. Я — горечь его правды. Его нельзя судить, потому что он не принадлежит вашему времени. Он — примечание к вечности, а вы — лишь опечатка в его биографии.

СЦЕНА 3: ЗОЛОТОЙ ВЕНЕЦ И ТЕРНИИ

(Сверху падает тяжелый, ослепительный свет. Звучит голос Нобелевского комитета.)

ПРОКУРОР: Вас короновали враги! Эта премия — ваш эшафот! Откажитесь, или мы сотрем вас из реальности! Мы сделаем так, что ваше имя станет синонимом «тупняка» и измены!

БОРИС: (Подходит к свече и подносит к пламени руку, которая не обгорает) Я уже отказался. Но не от премии, а от вашего страха. Золото — это лишь пыль. Мой настоящий приз — это возможность сказать: «Свеча горела». Вы можете запретить бумагу, но вы не можете запретить свет. Вы переступили через «ступень истины», пытаясь закрепить за мной ложные смыслы. Но мой Смысл — это ожог, который не заживет на теле вашей истории.

ХОР ПИСАТЕЛЕЙ: Изгой! Паршивая овца! Позор Доктору!

БОРИС: (Зрителю) Смерть — это последняя редакция, где Автор удаляет себя, чтобы спасти Текст. Я ухожу в лес, в снег, в тишину. Там, где кончается ваш протокол, начинается моё Бессмертие.

ФИНАЛ: ТОРЖЕСТВО СВЕТА

(ПРОКУРОР пытается задуть свечу, но пламя проходит сквозь его ладонь, как сквозь дым. Стены суда рушатся, превращаясь в бескрайнее зимнее поле. БОРИС медленно уходит вдаль, оставляя следы, которые светятся во тьме.)

ЗАНАВЕС

*

Суд над Андреем Платоновым

(Метафизическая драма в одном акте)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

• АНДРЕЙ (МАШИНИСТ СМЫСЛА): Человек с лицом, похожим на сухой корень. Он говорит так, будто слова ворочаются в его рту, как камни.