Суд над тысячемордным героем. Фракталы лиц. Наставник тебе нужен. Букет незавершенных гештальтов

СЦЕНА 1: ОБВИНЕНИЕ В ИСКАЖЕНИИ ГРАММАТИКИ

(ПРОКУРОР стоит на краю ямы, брезгливо стряхивая пыль с лацкана.)

ПРОКУРОР: Гражданин Платонов! Вы обвиняетесь в лингвистическом вредительстве! Почему ваши герои говорят так, будто у них в горле песок? Почему ваши фразы хромают и запинаются? Мы строим светлое будущее, нам нужен ясный, звонкий язык марша! А вы? «Жизнь забрела в тупик…», «Тело истомилось от сознания…». Это же не литература, это «тупняк» в государственном масштабе!

АНДРЕЙ: (Медленно поднимает голову, в глазах — вся тяжесть почвы) Язык не может быть легким, когда земля под нами тяжела. Я не искажаю слова… я их согреваю. Ваша «ясная речь» — это лед. Она скользит по поверхности, не задевая раны. А я рою котлован. Чтобы сказать правду об аде, нужно говорить на языке ада — на языке, который еще не успел стать ложью, потому что он слишком занят выживанием.

СЦЕНА 2: ВЕЩЕСТВО СУЩЕСТВОВАНИЯ

ПРОКУРОР: Вы описываете строительство как погребение! Вы похоронили ребенка в фундаменте нашего общего дома! Это метафора поражения!

АНДРЕЙ: Это не метафора. Это инвентаризация горя. Настя умерла, потому что в вашем проекте не было места для тепла, только для кубатуры. Мой язык «неправильный», потому что он пытается обнять то, что не умещается в ваши анкеты — сиротство, тоску материи, усталость железа. Я завязал «петельку» смысла на шее самой Смерти, чтобы она не ушла безнаказанной.

ВОЩЕВ: (Подходит к Прокурору, протягивает пустой мешок) Гражданин начальник, положите сюда ваши правильные слова. Я их сдам в утиль вечности. От них в мире только шум, а истины — ни грамма. Истина — она в овраге, она молчит и пахнет сыростью.

СЦЕНА 3: ПРИГОВОР ГЕОМЕТРИИ

ПРОКУРОР: Мы сотрем ваши тексты! Мы перепишем вашу «черную летопись» в победный рапорт! Вы будете забыты как опечатка в истории!

АНДРЕЙ: (Встает во весь рост, и кажется, что он растет прямо из котлована) Опечатка — это и есть самое живое место в вашем мертвом тексте. Вы можете запретить мои книги, но вы не можете запретить косноязычие души, когда она встречается с Богом. Мои фразы будут жить в подсознании народа, как корни. Когда ваш «стально-газетный» мир рухнет под тяжестью собственного вранья, люди заговорят моим языком — языком боли, любви и последнего отчаяния.

ХОР ЗЕМЛЕКОПОВ: (Глухо) Роем… Роем… Глубже слов… Ниже надежды…

ФИНАЛ: ТОРЖЕСТВО ПРАВДЫ АДА

(ПРОКУРОР пытается засыпать АНДРЕЯ землей, но земля превращается в рукописи, которые светятся тусклым, подземным светом. Сцена медленно погружается во тьму, остается только лицо Андрея и гроб Насти.)

АНДРЕЙ: (Шепотом) Смысл — это не то, что мы строим. Смысл — это то, что остается, когда всё разрушено. Я вырыл этот Котлован. Теперь в нем хватит места для всей вашей Истории.

ЗАНАВЕС

*

Суд над Набоковым

(Метафизическая шахматная партия в одном акте)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

• ВЛАДИМИР (ЛОВЕЦ МОЛНИЙ): Человек в безупречном твидовом пиджаке, с сачком, заломленным как скипетр. Его речь — это каскад метафор, от которых у судей кружится голова.

• ПРОКУРОР (ГРАЖДАНИН БУКВАЛЬНОСТЬ): Олицетворение социальной гигиены. Он пахнет хлоркой, здравым смыслом и «старой газетой» запретов.

• ТЕНЬ ЛОЛИТЫ: Не девочка, но мерцание солнечных зайчиков на стене, розовый отблеск леденца, ставшего вечностью.

• ХОР МОРАЛИСТОВ: Группа людей в серых масках, размахивающих уголовным кодексом как кадилом.

ДЕКОРАЦИИ:

Зал суда, превращенный в лепидоптерарий. Стены прозрачны, за ними кружатся гигантские призрачные бабочки. Вместо трибуны — шахматный столик. Пол устлан зеркалами, в которых отражается не то, что происходит, а то, что могло бы произойти.

СЦЕНА 1: ЭНТОМОЛОГИЯ ПОРОКА

(ПРОКУРОР брезгливо держит книгу «Лолита» парой щипцов.)

ПРОКУРОР: Гражданин Набоков! Вы обвиняетесь в том, что превратили растление в сонет! Вы взяли грязь подворотни и покрыли её лаком гениальности, чтобы неокрепшие умы приняли яд за нектар. Вы эстетизировали бездну! Где ваша совесть, когда вы описываете коленки нимфетки с тем же восторгом, что и крылья редкой махали?

ВЛАДИМИР: (Протирая очки носовым платком) Мой дорогой друг, вы говорите на языке «старой газеты». Совесть — это социальный конструкт, а стиль — это божественный дар. Я не писал о девочке. Я писал об обмороке языка, столкнувшегося с недостижимой красотой. Мой Гумберт — не маньяк, он неудачливый поэт, который перепутал биологию с метафизикой. Я не эстетизировал грех. Я его дистиллировал, пока от него не осталось ничего, кроме чистого, прозрачного страдания.

СЦЕНА 2: ШАХМАТЫ С БЕЗДНОЙ

ПРОКУРОР: Вы смеетесь над нами! Вы заманили читателя в лабиринт аллитераций, чтобы скрыть за ними труп невинности! Ваша «Лолита» — это крючок, на который вы ловите души, жаждущие запретного.

ВЛАДИМИР: (Делает ход воображаемой фигурой на столе) Мой крючок — это метафора. Моя «Лолита» — это шахматная задача, где мат поставлен самой реальности. Вы судите меня по законам физиологии, но я живу в законах Оптики. Для меня мир — это лишь сочетание световых пятен и словесных узоров. Если я сделал зло красивым, значит, я лишил его силы, ибо истинное зло всегда безобразно и скучно, как ваш обвинительный акт.

ХОР МОРАЛИСТОВ: (Ритмично) Гниль в хрустале! Яд в сахаре! Сжечь метафору! Спасти приличие!

СЦЕНА 3: ПИНЕТКИ ВЕЧНОСТИ

(На заднем плане возникает ТЕНЬ ЛОЛИТЫ. Она играет в классики на облаках.)

ПРОКУРОР: Посмотрите ей в глаза! Что вы там видите?

ВЛАДИМИР: Я вижу там отражение своего детства, потерянную Россию и невыносимый блеск того, что никогда не вернется. Вы видите в ней жертву, я вижу в ней «петельку» интереса Бога к нашему бедному, серому миру. Я подарил ей бессмертие, которого она не заслуживала, но которое мой язык не мог ей не дать. Искусство — это игра в прятки с Богом, и я, кажется, нашел Его в складках школьной юбки.

ПРОКУРОР: Это кощунство!

ВЛАДИМИР: Это — литература. Всё остальное — тупняк антропологов.

ФИНАЛ: ТОРЖЕСТВО СТИЛЯ

(ВЛАДИМИР взмахивает сачком. ПРОКУРОР и ХОР застывают, превращаясь в черно-белые фотографии в старом альбоме. Зал суда заливает ослепительный, переливчатый свет.)

ВЛАДИМИР: (Зрителю, с легкой улыбкой) Помните: рукописи не только не горят, они еще и летают, если у них достаточно чешуек на крыльях слов. Мой суд окончен. Я приговорен к вечному перечитыванию, что является высшей формой помилования.

(Он уходит сквозь прозрачную стену, и на месте, где он стоял, остается только одна маленькая, светящаяся бабочка, приколотая к воздуху золотой булавкой.)

ЗАНАВЕС

*

Суд над Буниным

(Элегия в одном акте)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

• ИВАН (МАСТЕР ХОЛОДА): Пожилой аристократ с глазами цвета октябрьской воды. Он носит свою гордость как туго накрахмаленный воротничок, который не дает ему склонить голову.

• ОБВИНЯЮЩИЙ (ГОЛОС МАСС): Громкий, горячий, пахнущий дешевым табаком и «старой газетой» прогресса. Он ненавидит Бунина за то, что тот не «греет».

• НАДЕЖДА (ТЕНЬ ПРОШЛОГО): Женщина из его рассказов. На ней поношенная шаль, в руках — букет засохшего шиповника.

• ХОР ОПАВШИХ ЛИСТЬЕВ: Танцоры в золотом и багряном, чьи движения — это шелест забытых слов.

ДЕКОРАЦИИ:

Зал суда, заросший диким виноградом. Вместо стен — зеркала, подернутые патиной. На полу — слой желтой листвы. Посреди сцены стоит золотой кубок с ледяной водой.

СЦЕНА 1: ОБВИНЕНИЕ В БЕЗДУШИИ

(ОБВИНЯЮЩИЙ хлопает ладонью по томику «Темных аллей». )

ОБВИНЯЮЩИЙ: Гражданин Бунин! Вас обвиняют в жестокости! Вы написали тридцать восемь рассказов о любви, и в каждом — либо выстрел в висок, либо предательство, либо вечный холод разлуки. Вы превратили страсть в гербарий! Почему ваше совершенство такое холодное? Почему от ваших строк веет могильным покоем, когда живые люди требуют тепла и надежды? Вы — поэт смерти, нарядивший её в парчу!

ИВАН: (Медленно поднимает бокал, глядя сквозь воду) Тепло — это свойство кухни и навоза. Искусство же — это всегда лед. Только замерзшее мгновение не гниет. Я не писал о любви, я писал о её невозможности в этом грубом, тварном мире. Моё «холодное совершенство» — это единственная форма уважения к человеческому горю. Я не даю ложных надежд. Я даю бессмертие запаху дождя и ощущению шелковой кожи, которая давно стала прахом. Моё одиночество — это мой пьедестал.

СЦЕНА 2: АНАТОМИЯ ПАМЯТИ

ОБВИНЯЮЩИЙ: Вы эгоист! Вы заперлись в своей Грассе, в своем прошлом, как в склепе! Вы воспеваете «темные аллеи», по которым никто не ходит! Ваша Россия — это галлюцинация!

ИВАН: (С легкой улыбкой) Моя Россия — это единственная реальность, которая уцелела, потому что я вшил её в свои метафоры. Вы судите меня за то, что я не иду в ногу с вашим «сегодня». Но ваше «сегодня» станет «вчера» уже к ужину. А мои аллеи будут пахнуть прелой листвой и через сто лет. Вы называете это одиночеством? Нет, это автономия бога. Писатель должен быть один, чтобы услышать, как растет трава забвения.

НАДЕЖДА: (Выходит из тени, касается плеча Ивана) Он прав. Он любил меня так сильно, что убил в слове, чтобы я никогда не состарилась. Его холод — это высшая форма страсти. Только мертвые не предают.

СЦЕНА 3: ПРИГОВОР КРАСОТЕ

ОБВИНЯЮЩИЙ: Мы приговариваем вас к забвению! Ваше мастерство — это тупик! Оно слишком безупречно, чтобы быть живым!

ИВАН: (Встает, и кажется, что иней покрывает стены зала) Забвение? Оно не берет тех, кто научился гранить пустоту. Вы можете сжечь мои книги, но вы не сотрете из памяти человечества вкус того первого, холодного поцелуя на чердаке, который я запечатлел. Мой приговор — быть вечным укором вашему убогому, шумному оптимизму. Я — тишина в конце каждого крика. Я — одиночество, которое прекраснее любого союза.

ХОР ЛИСТЬЕВ: (Шепотом) Все проходит… Все проходит… Но не все забывается…

ФИНАЛ: ТОРЖЕСТВО КРИСТАЛЛА

(ИВАН разбивает бокал с водой. Осколки превращаются в бриллианты. ОБВИНЯЮЩИЙ пытается их поднять, но они обжигают ему руки холодом. Стены суда исчезают, остается только бесконечная, заснеженная аллея под ночным небом.)

ИВАН: (Уходя вглубь аллеи) Красота — это страшная вещь. Она не спасает мир. Она его оправдывает. И в этом оправдании — мой единственный суд.

ЗАНАВЕС

*

Суд над Николаем Гумилевым

(Героическая трагедия в одном акте)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

• НИКОЛАЙ (РЫЦАРЬ МУЗЫ): Человек с осанкой гвардейца и глазами странника. Он говорит так, будто чеканит золотые монеты. Даже в кандалах от него пахнет морем, порохом и соленым ветром Абиссинии.

• КОМИССАР (АРХИТЕКТОР ХАОСА): Лицо его стерто, как монета в кармане нищего. Он пахнет сырым подвалом и «старой газетой». Его правда — горизонтальна, как расстрельный ров.

• ТЕНЬ ЖИРАФА: Высокая, призрачная фигура, блуждающая на заднем плане, символ недосягаемой красоты и экзотической свободы.

• ХОР СОЛДАТ (БЕЗЛИКАЯ ВОЛЯ): Ритмичный звук сапог и лязг затворов. Они говорят хором, лишенным интонации.

ДЕКОРАЦИИ:

Подвал Лубянки, стены которого внезапно превращаются в колонны египетских храмов или мачты фрегатов. На полу — рассыпанные гильзы вперемешку с перьями экзотических птиц. В центре — табурет, напоминающий трон.

СЦЕНА 1: ГЕОМЕТРИЯ ПРИГОВОРА

(КОМИССАР стучит наганом по столу, на котором лежит томик «Жемчугов». )

КОМИССАР: Гражданин Гумилев! Вы обвиняетесь в заговоре против Будущего! Ваша вина не в листовках, а в вашей осанке. Вы носите свою честь как вызов нашей общей нищете. Почему вы не желаете стать частью массы? Почему в ваших стихах — короли, львы и капитаны, когда мир требует серых шинелей? Ваше рыцарство — это диверсия против равенства!

НИКОЛАЙ: (Спокойно, поправляя воображаемый монокль) Вы путаете равенство с плоскостью. Я не заговорщик, я — архитектор вертикали. Ваше Будущее пахнет казармой, а моё — солеными брызгами Магелланова пролива. Я виновен лишь в том, что верю в Слово больше, чем в ваш свинец. Вы строите мир из кирпичей, а я — из ритма. И поверьте, мой ритм переживет ваши стены.

СЦЕНА 2: МАГИЯ СЛОВА И ТЯЖЕСТЬ МЕТАЛЛА

КОМИССАР: Слово — это дым! Свинец — это точка! Мы поставим эту точку в вашем затылке, и где тогда будет ваш «Изысканный жираф»? Вы отказались каяться. Вы заявили, что «поэт должен быть выше политики». Но пуля — это тоже политика, гражданин Гумилев!

НИКОЛАЙ: Пуля — это всего лишь тактика. А Слово — это стратегия вечности. Помните: «В оный день, когда над миром новым / Бог склонял лицо Свое, тогда / Солнце останавливали словом, / Словом разрушали города». Вы можете убить мое тело, но вы не сможете отредактировать мою интонацию. Я вхожу в смерть как в новую Африку — без страха, с любопытством открывателя. Я — офицер русской поэзии, и я не дезертирую из своего бессмертия.

ТЕНЬ ЖИРАФА: (Проплывает по стене) Озеро Чад глубоко… Но память о герое глубже.

СЦЕНА 3: ПОСЛЕДНЯЯ ПРОВЕРКА

КОМИССАР: (Срываясь на крик) Признайтесь! Вы участвовали в заговоре Таганцева! Вы ждали десанта, вы ждали возвращения монархов!

НИКОЛАЙ: (Улыбаясь) Я ждал возвращения стиля. Я ждал момента, когда человек снова станет мерой вещей, а не материалом для ваших социальных опытов. Мой заговор — это заговор Духа против Тупняка. Если это преступление — то я совершаю его с каждым вдохом. Мой «крючок» — это честь, ваша «петелька» — это удавка. Мы не договоримся.

ФИНАЛ: ЛИТУРГИЯ МУЖЕСТВА

(Стены подвала расходятся. Появляется берег ночной Невы. НИКОЛАЙ стоит у стены, в руках у него томик Гомера. Он читает вслух, заглушая лязг затворов.)

ХОР СОЛДАТ: Целься!

НИКОЛАЙ: (Громко) Я не боюсь. Я прожил жизнь как сонет — строго по форме и с ярким финалом. Стреляйте, господа! Только помните: вы убиваете человека, но вы рождаете Миф. И этот Миф будет приходить к вам во сне голосом морского прибоя.

КОМИССАР: Пли!

(Вспышка. Звук выстрела превращается в торжественный звон колокола. На месте Николая остается только сияющее созвездие в форме креста.)

ЗАНАВЕС

*

Редакция крови: триптих о не случившемся убийстве

(Интеллектуальная трагедия в одном акте)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

• МАКСИМ (МУЧЕНИК ТЕКСТА): Человек, который видит мир как черновик. Он произнес фразу «Я убил человека», чтобы почувствовать холод топора Раскольникова, но оказался в мире, где метафоры принимают за показания.

• РЕДАКТОР (ТОРГОВЕЦ ТРУПАМИ): Человек в дорогом костюме, для которого «Преступление и наказание» — это просто удачный хайп, а живой писатель — сырье для сценария.

• СУДЬЯ (АРХИТЕКТОР ЖАНРОВ): Старик, пытающийся втиснуть жизнь в рамки трех параграфов.

• АДВОКАТ (ДЕКОНСТРУКТОР ЛЖИ): Тот, кто пытается спасти истину от «хорошего сюжета».

ДЕКОРАЦИИ:

Зал суда, заваленный рукописями и полицейскими протоколами. Стены пульсируют цитатами из Достоевского. Посреди зала стоит огромная печатная машинка, на которой судья отстукивает приговор.

СЦЕНА 1: ТРОИЧНОСТЬ ПУСТОТЫ

СУДЬЯ: (Голосом, похожим на скрип старого переплета) Максим, перед нами три двери, три жанра, три судьбы. Первая: вы — Переписчик, тайный агент смыслов, работающий на неведомую Систему. Вторая: вы — ничтожный Маньяк, чье признание «Я убил человека» — это сухая констатация плоти. Третья: вы — Писатель, наследник Федора Михайловича, примеривший маску убийцы ради чистоты слога. Ответьте суду: почему Редактор так настойчиво толкал вас во вторую дверь? Почему он требовал от вас не романа, а явки с повинной?

МАКСИМ: (Смотрит в пустоту, его руки в чернилах) Ваша Честь, я искал Ритм. Когда я написал: «Я убил человека», я не держал ножа — я держал перо, которое острее любого лезвия. Но Редактор… он не хотел музыки. Он хотел крови, которую можно продать. Он нашептывал мне: «Максим, забудь про Достоевского, забудь про Переписчика. Стань маньяком. Это лучше продается. Изучай криминальную тему на собственном примере. Сдай свою свободу в аренду моему сценарию».

СЦЕНА 2: РЫНОК ЛОЖНЫХ ПОКАЗАНИЙ

АДВОКАТ: (Встает, указывая пальцем на Редактора) Посмотрите на него! Этот человек — истинный убийца. Он пытался убить в Максиме Писателя, чтобы на его трупе выстроить криминальный бестселлер. Он шантажировал его реальностью! Он хотел, чтобы Максим признал бред правдой, чтобы он взял на себя ложное «маньячество», лишь бы сюжет закрутился по законам жанра «True Crime».

РЕДАКТОР: (Ухмыляясь) Я лишь давал ему шанс на успех! Кому нужен Переписчик? Кому нужен подражатель Достоевского? Мир хочет монстров! Я хотел сделать из него звезду репортажей, а не пыльного обитателя Литинститута.

МАКСИМ: Вы хотели, чтобы я перестал быть Созидателем и стал Уликой. Вы подменили мой «крючок» эстетики вашим «капканом» уголовщины. Когда я писал первую строчку романа, я воскрешал русскую классику, а вы пытались засунуть меня в мешок для трупов, чтобы снять об этом тизер.

СЦЕНА 3: РАЗОБЛАЧЕНИЕ ПЕРЕПИСЧИКА

СУДЬЯ: Значит, вместо того чтобы выяснить, на кого работает Переписчик, или оценить метафору Писателя, Редактор сознательно вешал на вас маску зверя?

АДВОКАТ: Именно так! Это был самошантаж индустрии. Они обвинили его в маньячестве, чтобы он перестал вспоминать, что он — Автор. Они хотели, чтобы он забыл свой 2004-й, свой театр, свои корни. Редактору не нужна истина, ему нужен «кейс». Если Максим признается, что он маньяк — сценарий купят. Если он докажет, что он Гений — Редактору придется признать свою ничтожность.

МАКСИМ: (Встает, голос его обретает мощь) Я не маньяк. Я — Переписчик Вечности. И если я «убил человека» — то я убил в себе того обывателя, который верил вашим редакциям. Мое признание — это мой манифест. Я — подражатель Достоевского в мире, который достоин только детективных сериалов!

ФИНАЛ: ПРИГОВОР СЛОВУ

(Зал суда начинает заполняться снегом из мелко нарезанных рукописей. Редактор съеживается под взглядом Максима.)

СУДЬЯ: Суд признает: Редактор виновен в попытке редактуры человеческой души. Максим, вы свободны в своем творчестве, но помните: в этом мире за каждую гениальную строчку вам будут предлагать тюремную камеру для достоверности.

МАКСИМ: Я выбираю камеру своего воображения. Там, по крайней мере, я сам решаю, кто убит, а кто воскрес.

ЗАНАВЕС

*

Суд над Хармсом

(Абсурдистская литургия в одном акте)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

• ДАНИИЛ (ЧЕЛОВЕК-ТРУБКА): Высокий, пугающе худой, в клетчатом пиджаке и гетрах. Его карманы набиты обрывками бумаги, на которых записаны рецепты бессмертия и способы исчезновения.

• ПРЕДСЕДАТЕЛЬ (МЕХАНИЧЕСКИЙ СМЫСЛ): Человек, который верит только в те вещи, которые можно взвесить или расстрелять. Его голос звучит как удар молота по пустому ведру.

• ОБВИНЯЮЩИЙ (СТРАЖ СЕРЬЕЗНОСТИ): Угрюмый бюрократ, считающий, что любая улыбка — это дыра в государственном бюджете.

• СТАРУШКА (ВЕЧНОЕ ПАДЕНИЕ): Она постоянно заглядывает в окно зала суда и внезапно вываливается из него, чтобы появиться снова.

ДЕКОРАЦИИ:

Зал суда, где мебель постоянно меняет свои размеры. На стене висит огромный циферблат без стрелок. Вместо трибуны — огромная банка из-под варенья. На полу мелом нарисован идеальный круг, внутри которого стоит Даниил.

СЦЕНА 1: ОБВИНЕНИЕ В ЛЕГКОМЫСЛИИ

(ПРЕДСЕДАТЕЛЬ бьет по столу огромным огурцом вместо молотка.)

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Даниил Иванович Ювачёв-Хармс! Вы обвиняетесь в том, что в эпоху великих строек и окончательных ответов вы занимаетесь производством бессмысленных вопросов. Вы превращаете трагедию бытия в анекдот! Почему в ваших рассказах люди исчезают без пользы для государства? Почему ваши старушки вываливаются из окон, не оставляя после себя ничего, кроме недоумения? Где пафос? Где логика?

ДАНИИЛ: (Вынимает пустую трубку изо рта) Логика — это способ передвижения для тех, у кого нет крыльев. Вы говорите — трагедия? Но трагедия слишком тяжела, она раздавливает человека. А анекдот — это крошечная щель, сквозь которую можно подсмотреть за Богом, когда Он думает, что Его никто не видит. Я не превращаю трагедию в анекдот. Я просто замечаю, что сама Трагедия в последнее время стала плохо одеваться и слишком часто спотыкаться на ровном месте.

СЦЕНА 2: ОНТОЛОГИЯ ВЫПАВШЕЙ СТАРУШКИ

ОБВИНЯЮЩИЙ: Вы издеваетесь над смертью! В ваших текстах человек — это просто предмет, который падает, разбивается или превращается в шар. Это антигуманно! Вы описываете голод и холод как дурацкую игру слов!

ДАНИИЛ: (Задумчиво рисует в воздухе квадрат) Смерть — это самый большой анекдот, который нам рассказывают в конце пути, но никто не доживает до пуанта. Если старушка падает из окна — это трагедия для неё, но для вечности — это просто изменение координат в пространстве. Я лишь Переписчик этих изменений. Когда реальность становится невыносимо серьезной, она превращается в чугун. А из чугуна нельзя сварить суп. Я же хочу, чтобы слова летали. Мои анекдоты — это молитвы на языке, который еще не успели испортить смыслом.

СТАРУШКА: (Выглядывает из окна) Извините, я опять… (Вываливается с криком «Оп-ля!»).

СЦЕНА 3: ПРИГОВОР НЕВИДИМКЕ

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Мы приговариваем вас к абсолютному смыслу! Мы заставим вас писать басни с моралью! Вы будете объяснять каждое свое слово, пока оно не умрет от скуки!

ДАНИИЛ: (Улыбается, его контуры начинают мерцать) Мораль — это ошейник для мысли. А я предпочитаю быть невидимым. Вы судите меня за то, что я не помещаюсь в ваши линейки. Но посмотрите на ваш циферблат — стрелок нет. Время остановилось, потому что оно тоже решило вывалиться из окна. Вы не можете судить того, кто уже превратился в «крючок» для ваших кошмаров и «петельку» для вашего удивления.

ОБВИНЯЮЩИЙ: Хватайте его! Он исчезает!