ОСВОБОЖДЕНИЕ

ТОМ 2. ГЛАВА 16. ЗАПАХ ЛЕКАРСТВ

Больше всего на свете ей хотелось умереть. Не навсегда, нет, — хотя бы до вечера, на эти несколько безмолвных часов, чтобы только никто не звал её, никто ничего не требовал, и никто безжалостно не обвинял. Ей до боли, до исступления хотелось, чтобы мир хотя бы короткое время просуществовал без её вечного, каторжного присутствия.

Вера сидела на самом краю скрипучей своей постели, застыв в сизом предрассветном сумраке, и даже не нашла в себе сил снять постылый рабочий халат. Всё её тело выло и ныло с такой изнуряющей физиологической грубостью, словно за одну эту адскую, наполненную чужим безумием ночь она прожила ещё несколько долгих, бесплодных лет. Пальцы мелко, неудержимо дрожали. Изношенное сердце билось неровно, глухо и тяжело, будто оно окончательно устало механически удерживать биологическую жизнь в человеке, который сам для себя уже давно, почти сознательно перестал существовать.

Вера машинально, мертвенным взглядом посмотрела на стену. Без четверти пять. Через какие-то полчаса ей требуется покорно выйти за порог и брести на работу, в колыбель своего бесконечного долга.

Она медленно, точно преодолевая сопротивление невидимой среды, протянула руку к сотовому телефону. И вдруг остановилась. Пальцы замерли над тускло блеснувшим экраном, парализованные внезапным, ослепительным прозрением. Странно, почти жутко: за все тридцать лет своего бессловесного земного служения она ни разу, ни единым помыслом не задумывалась о том, что имеет простое человеческое право сделать это. Взять в руку кусок пластика, набрать номер и произнести всего одно-единственное, сокрушительное слово: «Не приду».

Аппарат казался ей неожиданно, чудовищно тяжёлым. Будто этот плоский предмет весил не положенные две сотни граммов, а всю её прошлую, неслучившуюся, задавленную обстоятельствами жизнь. Вера зажмурилась, чувствуя, как внутри неё со скрежетом поворачивается какой-то ржавый ментальный механизм. Словно совершая постыдное, смертное преступление против собственной совести, она медленно нажала на кнопку вызова. Она звонила старому охраннику на проходной, чтобы тот, по цепочке устоявшегося там уклада, предупредил директора.

— Алло... Николай Иванович? — сорвался с её губ сухой, сиплый голос, который она сама едва узнала в тишине комнаты.

— Да, Вера Ивановна. Слушаю вас, — отозвался сонный, ворчливый голос с того конца провода.

— Простите меня, Христа ради... Передайте Игорю Владимировичу, что я сегодня... никак не смогу выйти. Сердце вот прихватило сильно... Отлежаться хочу, мочи нет…

На другом конце провода наступила короткая, звенящая пауза, в которой Вере почудился весь ужас общественного осуждения, весь груз её многолетней, безотказной репутации.

— Что случилось-то, Верочка? Заболела, что ль? — с непривычной, испуганной заботой переспросил Николай Иванович.

Вера по заученной, рабской привычке хотела было, как всегда, выговорить спасительное: «Ничего, пустяки», — замаскировав свою немощь, чтобы не обременять чужих людей.

Но впервые за долгие, мучительные годы она нашла в себе силы произнести голую, беспощадную правду:

— Мне... мне очень плохо, Николай Иванович. Сил нет.

Старый охранник на том конце провода сразу заговорил совершенно другим, изменившимся голосом, из которого в один миг исчезла вся напускная суровость, уступив место чистой, человечности.

— Так что же вы молчали-то, Верочка? Господи... Конечно, сидите дома, лежите, врача немедленно вызывайте. Я сам Игорю Владимировичу всё как есть объясню, он человек понимающий. Даже не думайте сегодня приходить, отдыхайте.

Вера не сразу ответила. Её поразило вовсе не это неожиданное, простое сочувствие чужого человека. Её до глубины души, до экзистенциального ужаса потрясло то, что окружающий мир... не рухнул. Она ведь столько лет существовала в безумной, горделивой убеждённости, будто всё вокруг держится исключительно на её ежесекундном надрыве, и стоит ей хоть раз проявить слабость, хоть раз не выйти на работу — как вся вселенная со скрежетом рассыплется в прах. Но ничего страшного не произошло. Небесный свод не раскололся. Невидимый судья не вынес ей смертный приговор. Лишь кто-то далёкий, обыкновенный спокойно и доброжелательно произнёс: «Поправляйтесь».

Она медленно, онемевшими пальцами положила потяжелевший телефон на тумбочку. И вдруг с лихорадочной ясностью прозрения поняла, что впервые за всю свою сознательную жизнь только что совершила бунт. Она выбрала не капризы безумной матери. Не священный долг перед производством. Не привычные цепи рабских обязанностей. Она выбрала — собственную, живую, Богом данную жизнь. И именно в эту самую секунду невидимая стрелка судьбы с глухим щелчком перевела рельсы. Мир незаметно, но безвозвратно свернул с той кошмарной дороги, по которой в иной, параллельной реальности уже полз погребальный катафалк, унося её прах к кладбищенским берёзам.

Вера бессильно повалилась обратно на кровать, прямо поверх полураскрытой постели. Не раздеваясь, не пытаясь больше анализировать этот тектонический сдвиг в своей душе, ни о чём не думая. Глаза её закрылись сами собой, и она почти мгновенно, точно подкошенная, провалилась в тяжёлый, бездонный сон без сновидений — тот целебный сон, каким природа одаряет измученных узников после побега.

...Когда она открыла глаза, старые ходики на стене показывали уже начало девятого. В окно вовсю струился яркий, торжествующий весенний свет. И Вера вдруг почувствовала, что весь их заброшенный дом пахнет совершенно иначе. Не потому, что физически изменились эти стены, пропитанные застарелым запахом лекарств и сивухи. Нет. Просто что-то навсегда, бесповоротно изменилось внутри неё самой, открыв дорогу новой, пугающей свободе.

Вера заметила это не сразу, не сразу после этой кошмарной ночной уборки — не в один момент, не однажды утром, когда проснулась и подумала: всё изменилось. Это было постепенным, как бывает постепенным всё, что происходит медленно и необратимо. Просто однажды она стояла в прихожей, вернувшись с работы, и поняла: тот запах — праздничный, домашний, с котлетами и жареным луком и сладким чаем — его больше нет.

Когда он ушёл?

Она не знала.

Может, после юбилея — когда гости разошлись и воздух перестал хранить чужие духи и смех. Может, позже — когда мама перестала выходить на кухню готовить сама, когда плита перешла полностью к Вере и готовка стала не праздником, а ежедневной павинностью, и запах еды перестал означать что-то тёплое, стал просто — запахом еды.

Или ещё позже.

Теперь дом пах иначе.

Утром — лекарства.

Это был первый запах дня, он встречал её в коридоре, когда она приходила с первой работы, ещё до того, как она доходила до маминой комнаты. Не резкий, не аптечный в прямом смысле — что-то более сложное, составное. Валидол давал сладковатый металлический привкус. Таблетки от давления — что-то химическое, почти пластиковое. Мазь от суставов — резкая, с ментолом, с тем запахом, который въедается в ткани и не уходит после стирки. Капли — те, новые, которые выписала Маргарита Васильевна — горькие, с запахом спирта.

Вера знала каждый из этих запахов отдельно.

Вместе они составляли один — запах болезни, которая не уходит, которая просто существует, как существует погода.

Мама пила таблетки в восемь утра, те, которые надо было пить натощак. Это было правилом. Вера раскладывала их заранее — в маленькую пластиковую коробочку с отделениями по дням недели, она купила её в аптеке ещё два года назад. Понедельник, вторник, среда — семь отделений, семь дней, каждое утро одно и то же: принести воду, поставить рядом коробочку, проследить, что выпила, убрать коробочку.

Потом — запах завтрака поверх запаха таблеток.

Яичница, или каша, или просто хлеб или сладкая булочка с чаем в дни, когда мама не хотела ничего горячего. Эти запахи не перебивали лекарственный — ложились поверх, как ложится новая краска на старую, когда старая просвечивает снизу.

Днём — другое.

Мамина комната пахла так, как пахнут комнаты людей, которые много времени проводят лёжа. Застоявшийся воздух, тёплый и тяжёлый. Запах старого постельного белья — она меняла его раз в неделю, иногда раньше, иногда нет, зависело от того, как прошла ночь. Запах кожи, которую не всегда успевали нормально помыть. Запах немытых волос — мама мылась всё реже, это стало отдельной войной: «не хочу», «голова кружится», «потом».

Потом растягивалось на дни.

Вера купила сухой шампунь — нанесла как-то тайком, пока мама дремала. Мама проснулась, почувствовала запах, спросила: что это. Вера сказала: ничего, воздух освежила. Мама сказала: химией воняет. Выбросить.

Сухой шампунь лежал теперь в Верином ящике.

Под запахом старого постельного белья — ещё один, который она старалась не называть. Он появился в последние месяцы и стал постоянным фоном маминой комнаты — запах тела, теряющего контроль над собой. Иногда слабый, почти незаметный. Иногда — сильнее, особенно утром, особенно после таких ночей, как та, с шестью таблетками.

Вера проветривала — открывала форточку, когда мамы не было в комнате, на пятнадцать минут, быстро, до маминого возвращения. Потому что, если мама заставала открытую форточку — скандал. Застудить. Нарочно. Убить холодом.

Пятнадцать минут в день.

На большее не было возможности.

Вечером — хлорка.

Это тоже стало частью запаха дома. Раньше она использовала обычное средство для пола — с лимонным ароматом, жёлтое, в пластиковой бутылке, когда у матери случалась авария. Сейчас — хлорка. Потому что хлорка убивала то, что нужно было убить. Лимонный аромат — не убивал, только маскировал.

Хлорка въелась в линолеум.

В шерстяные дорожки.

В деревянный пол в спальне.

В её руки — в трещины на костяшках, в саму кожу, которая пахла хлоркой теперь всегда, даже после мытья, даже после крема, даже на следующий день.

Она как-то понюхала собственную руку — просто так, машинально, посреди дня — и поняла: пахнет хлоркой. Всегда. Постоянно.

Это был теперь её запах. Не духов и косметики.

Ночью — лекарство и старость.

Это трудно описать точно, этот ночной запах дома. Он был другим, чем днём, — плотнее, тяжелее, без дневных слоёв еды и хлорки. Просто — то, что остаётся, когда всё остальное уходит. Запах времени, которое провели здесь — не радостно, не в движении, а лёжа, болея, ожидая.

Она привыкла к нему.

Это было самым страшным — что привыкла.

Что заходила в дом, и нос не реагировал больше, не сигнализировал: что-то не так. Просто — запах дома. Её дома. Того, в котором она жила.

Иногда — редко, но иногда — она выходила на улицу за чем-нибудь мелким: хлеб, молоко, быстро и обратно — и, возвращаясь, на пороге на секунду снова чувствовала этот запах. Секунда, пока нос не привык снова, пока не выключился.

В эту секунду она понимала: так пахнет смерть, которая ещё не пришла, но уже живёт здесь.

Потом нос привыкал.

И она шла готовить еду Матери, Серёже и себе.

ГЛАВА 17. СКОРАЯ: ВЗГЛЯД СО СТОРОНЫ

Это началось в половине третьего ночи.

Вера проснулась — не от звука, от глухой тишины. Та особая тишина, которая бывает, когда что-то изменилось, но ещё не понимаешь что. Она лежала в темноте и прислушивалась.

Голова болела.

Не остро — тупо, давяще, с ощущением, что что-то сжимает виски и затылок изнутри, как бывает, когда давление поднимается медленно и тело долго терпит, прежде чем сказать об этом вслух.

Она полежала ещё минуту.

Потом из маминой комнаты — звук. Движение, скрип кровати, потом:

— Верка.

Негромко. Но Вера слышала.

Встала.

Пошла.

Мама сидела на кровати — в темноте, только ночник горел оранжево, — держась за грудь. Не театрально, не для эффекта. По-настоящему — пальцы вжаты в ключицу, как вжимают, когда болит и пытаются давлением унять боль.

— Сердце, — сказала мама.

— Давление? — спросила Вера.

— Не знаю. Давит.

Вера взяла тонометр — он лежал на тумбочке, всегда лежал на тумбочке, это было одним из правил дома. Надела маме манжету. Нажала кнопку. Ждала.

Сто тридцать два на восемьдесят два.

— Хорошее, — сказала Вера.

— Какое хорошее, мне плохо.

— Давление хорошее. Это не от давления.

— А от чего тогда?

— Может, газы. После той ночи, той большой аварии?

— Какие газы! — Голос поднялся немедленно. — Газы так не давят! Это сердце! Ты вечно всё газами объясняешь, а теперь и таблетками попрекаешь!

Вера стояла рядом с тонометром в руках.

Голова давила.

Она это чувствовала — отчётливо, как давят тиски на что-то мягкое. Виски. Затылок. Пульс где-то за ушами — чуть быстрее, чем надо.

— Дай мне свою таблетку, — сказала мама.

— Какую?

— От давления. У тебя же есть. Ты сама говорила, что пьёшь.

— Мама, у меня другие. Тебе не подойдут.

— Подойдут. Таблетка — она таблетка и есть.

— Нет, мама. У тебя своя таблетка. Ты уже приняла вечернюю дозу.

— Одну приняла. Мне надо ещё.

— Будет как со слабительными, только это опаснее.

Вера смотрела на неё.

Потом — почти машинально — повернула манжету тонометра. Надела на себя.

Нажала кнопку.

Ждала.

Цифры на экране — она увидела их в оранжевом свете ночника.

Сто шестьдесят семь.

Сто один.

Она смотрела на эти цифры.

Сто шестьдесят семь на сто один.

Маргарита Васильевна говорила: сто пятьдесят семь — это не норма для её возраста. Сто шестьдесят семь на сто один — это намного хуже.

— Ты чего молчишь? — спросила мама. — Дашь таблетку или нет?

Вера смотрела на цифры.

— Вера!

— Секунду.

Она взяла свои таблетки — те, которые купила после визита Маргариты Васильевны, она всё-таки записалась, всё-таки сходила, ей выписали. Принимала нерегулярно — то забывала, то некогда, то просто — откладывала. Достала одну.

Выпила сама.

Мама смотрела на неё.

— А мне?

— У тебя сто тридцать два на восемьдесят два, — сказала Вера. — Это не требует лекарства. А у меня сто шестьдесят семь на сто один.

— Мне плохо!

Кошмар начался сначала. В душном, оранжевом полумраке ночника Вера стояла у тумбочки, и сердце её не просто стучало — оно скрежетало в груди, готовое вот-вот лопнуть. Электронный тонометр только что выдал приговор: у мамы давление было чуть повышенным, почти в норме, а у неё, у Веры — сто шестьдесят семь на сто один. Голова раскалывалась так, будто в череп вбивали ржавый гвоздь, но старуха, судорожно прижимая скрюченные пальцы к ключице, ничего этого не видела и видеть не могла.

— Мне плохо! Слышишь ли ты меня, Верка, плохо мне! — дребезжал мамин голос, срываясь на исступлённый, требовательный плач. — Сердце сердце горит! Дай таблетку, сейчас же дай!

— Я знаю, мама, знаю — выговорила Вера. Голос её, на удивление, прозвучал ровно, мертвенно-ровно, и она сама ужаснулась этой своей внезапной сухости при таком страшном давлении, при такой разламывающейся голове и в такой проклятый, глухой час. — Но давление у тебя хорошее. Почти нормальное. Тебе нельзя сейчас таблетку.

Старуха внезапно замерла, и в её безумных, угасающих глазах блеснуло какое-то дикое, подозрительное ожесточение.

— Значит, себе ты даёшь, а мне нет?! — закричала она с обидой и надрывом, точно её, беззащитную, только что обокрали. — Спрятать от меня вздумала? Себе бережёшь?!

— Мама, — Вера едва держалась на ногах, цепляясь пальцами за край тумбочки, чтобы не рухнуть прямо здесь, у кровати. — У тебя — хорошее давление. А мне — надо. Понимаешь ли ты? Мне сейчас жизненно надо, у меня кровь в ушах звенит! Это разные, совсем разные ситуации!

— Какие разные! — исступлённо перебила её мать, и лицо её исказилось такой подлинной, глубокой мукой, что спорить с ней казалось святотатством. — Я старая! Старая я, мне нужнее!

— Нет, мама — прошептала Вера, чувствуя, как ледяной пот катится по её вискам. — Не нужнее.

— Да! Да, нужнее! — мамин голос сорвался на крик, полный той страшной, неопровержимой уверенности, какая бывает только у маленьких детей или у умирающих. — Я старая и больная, вся изломанная, а ты — молодая! Ты здоровая, ты сильная, ты всё легче переносишь! Потерпишь! Слышишь? Потерпишь, не развалишься, а мне — дай, мне нужнее!

Вера стояла неподвижно, точно пригвождённая к полу этим криком.

Она смотрела на маму — на это убеждённое, страдальческое, бесконечно родное и одновременно чужое лицо в тусклом оранжевом свете. Она смотрела на её дрожащие, сухие пальцы у горла и вдруг с леденящей душу ясностью поняла: а ведь мама права.

Права в своей собственной, замкнутой, страшной системе координат. В этой её угасающей, животной математике всё было безупречно: «Я старая, я стою у края могилы, мне хуже всех на свете, а значит — я важнее. Моя боль — главная. А ты молодая, ты подождёшь, ты обязана потерпеть, потому что твоё тело ещё живое».

И в этом не было никакого злого умысла. Не было намеренной жестокости или эгоизма. Это была её чистая правда, её единственный способ воспринимать этот разрушающийся мир, где чужая боль — даже боль собственной дочери со сто шестьдесят семь на тонометре — просто физически не могла поместиться в её сужающемся сознании. Она искренне верила, что Вера — сильная, здоровая, что Вера — выдержит. И от этой её святой, слепой убеждённости Вере стало по-настоящему жутко.

— Мне плохо! — ещё раз, с какой-то детской, капризной требовательностью повторила мать.

И прямо на глазах у Веры, словно пытаясь доказать невидимому судье всю неподъемность своей муки, она театрально, тяжело повалилась навзничь на постель, раскинув руки и страдальчески закрыв глаза. Всем своим видом она являла саму смерть, окончательный финал.

— Я вызову скорую, — тихо, безжизненно сказала Вера.

— Скорую? — Мама оживилась немедленно. Смертельный недуг слетел с неё в одну секунду, как маска. Она приободрилась, ловко приподнялась на локтях и села на кровати, а в глазах её мелькнул жадный, эгоистический огонёк — сейчас приедут врачи, начнётся суета, все будут заниматься только ей одной. — Давно пора. Звони. Живее звони! И опять взялась за сердце и застонала.

Вера развернулась и пошла к телефону. В коридоре, едва переступив порог комнаты, она остановилась...

В коридоре, едва переступив порог комнаты, она остановилась. Сил идти дальше не было. Она просто прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза. Голова не просто болела — она давила сверху свинцовой, неподъёмной плитой. Пульс за ушами стучал быстро, дробно, тяжело — сто шестьдесят семь на сто один в три часа ночи. И это после бессонной ночи. После целой недели таких ночей. После месяца Сколько месяцев это уже тянется? Она поймала себя на том, что больше не считает дни. Время превратилось в одну бесконечную, серую полосу выгорания.

Дрожащими пальцами Вера достала из кармана блистер, выдавила таблетку и быстро, без воды, проглотила её.

Она сделала это тайно, почти воровским движением. Только бы не поднимать давление новым конфликтом. Потому что любой спор, любая попытка что-то доказать сейчас поднимет давление ещё выше, до критической черты.