ЦВЕТЫ И РЕЙХСТАГ

- Да, - ответил Александр, и его голос был твёрд, как сталь, как тот металл, который он обрабатывал на заводе, как та вера, которая была его опорой, - я Александр Берёзов. Чем могу помочь?

- Вас отправляют на распределительный пункт, - сказал лейтенант, и его голос был спокойным, но в нём слышалась та твёрдость, которая бывает у людей, когда они знают, что должны делать, даже если это тяжело, - Через час будет машина. Собирайтесь. Возьмите с собой только самое необходимое. Остальное оставьте здесь - вам оно больше не понадобится. Вы направляетесь в формирующуюся часть, которая будет отправлена на Западный фронт. У вас есть время, чтобы попрощаться с близкими, если они здесь, если они пришли проводить вас, если они ждут вас у ворот, если они хотят сказать вам последние слова, если они хотят обнять вас в последний раз.

Александр кивнул. Он знал, что это случится, знал, что его отправят, знал, что он должен идти, но когда он услышал это официально, когда лейтенант сказал эти слова, они прозвучали как приговор, как та правда, которую нельзя отменить, которую нельзя изменить, которую можно только принять. Он посмотрел на Степана, который стоял рядом, и его голос, когда он заговорил, был тих, но в нём слышалась та любовь, которая была его опорой, та любовь, которая была сильнее любого страха, сильнее самой смерти, сильнее всех тех врагов, которые могли встать на его пути:

- Слышишь, Степан? Нас отправляют. Через час будет машина. Мы уходим на фронт. Это случилось. Это начало нашей войны, нашей судьбы, нашей истории, нашей вечности.

Степан кивнул, и его лицо, когда он смотрел на Александра, было бледным, но в глазах его была та решимость, которая рождается из осознания своего долга, из той веры, которая была его опорой, из той любви, которая была его жизнью:

- Я готов, дядя, - сказал он, и голос его был твёрд, хотя в нём слышалась та дрожь, которую он не мог скрыть, - я готов идти, я готов воевать, я готов защищать нашу страну, нашу землю, нашу веру, наши семьи. Я не знаю, что ждёт меня впереди, я не знаю, вернусь ли я, но я знаю одно: я должен идти, и я иду.

В то же время, в Богоявленском соборе, молитва отца Николая продолжалась. Он стоял перед иконой Богородицы, и его голос, когда он шептал слова молитвы, был тих, но в нём слышалась та вера, которая была его опорой, та вера, которая не давала ему упасть духом, та вера, которая была его светом в темноте и его надеждой в отчаянии. Он знал, что его брат уже в военкомате, что его отправят на фронт в ближайшие часы, что он может никогда не увидеть его снова, и это знание, как холод, как тот ледяной ветер, который дует с севера и проникает в каждый дом, проникал в его душу, заставляя его сжиматься от страха и надежды, от той смеси страха и надежды, которая живёт в душе каждого, кто видит, что мир рушится, и кто не знает, что будет завтра.

Он подошёл к иконе Спасителя, и его голос, когда он заговорил, был тих, но в нём слышалась та мольба, которая рождается из глубины души, из той глубины, где живёт вера, которая была его опорой, где живёт надежда, которая была его силой, где живёт любовь, которая была его жизнью:

- Господи, - шептал он, и его голос дрожал от той веры, которая была его опорой, от той любви, которая связывала его с братом, от той надежды, которая была его светом в темноте и его силой в борьбе, - Господи, защити моего брата Александра, защити его от пули и сабли, от голода и холода, от отчаяния и страха, от потери веры и надежды. Сохрани его, сохрани его для нас, для нашей семьи, для нашей веры, для нашей надежды, для нашей любви. Я не знаю, что будет завтра, я не знаю, увижу ли я его снова, я не знаю, вернётся ли он живым, но я знаю, что Ты с ним, что Ты не оставишь его, что Ты защитишь его, что Ты дашь ему силы идти до конца, не останавливаться, не падать, не сдаваться, не терять веры, даже когда всё будет против него, даже когда смерть будет стоять за его плечом, даже когда казаться, что надежды больше нет. Я верю в Тебя, я надеюсь на Тебя, я люблю Тебя, и я знаю, что Ты услышишь меня, что Ты не оставишь меня, что Ты дашь мне силы ждать и верить, даже когда всё вокруг рушится, даже когда смерть смотрит мне в глаза, даже когда казаться, что надежды больше нет.

Он стоял на коленях, и его слёзы, горячие и солёные, падали на холодный каменный пол, оставляя тёмные пятна. Он молился, и его молитва, как свеча, горела в этой кромешной тьме, как тот свет, который не может погаснуть, который всегда светит, даже когда кажется, что вокруг одна тьма, даже когда кажется, что надежды больше нет, даже когда мир рушится вокруг него. Он знал, что эта молитва - единственное, что он может дать брату, единственное, что он может сделать для него, единственное, что он может оставить после себя, когда его не станет.

В здании военкомата, в той комнате, где стоял репродуктор, люди всё ещё ждали. Время текло медленно, каждая минута казалась часом, каждый час - вечностью. Но никто не уходил, никто не сдавался, никто не отступал, потому что они знали, что должны быть здесь, что они должны ждать, что они должны идти до конца.

Александр стоял у окна и смотрел на небо. Оно было ясным, голубым, с редкими облаками, которые, казалось, плыли куда-то далеко, туда, где не было войны, где не было смерти, где не было страданий. Он думал о Насте, о детях, о брате, о берёзе, о той жизни, которая осталась там, за стенами этого здания, и которая уже уходила в прошлое. Он думал о том, что, возможно, он никогда больше не увидит их, что это его последний день в Москве, его последний день на этой земле, его последний день в этой жизни. И в его душе, в той глубокой, тёмной тишине, где жили его страхи, зажигался тот огонь, который не может погаснуть, тот огонь, который был его опорой, тот огонь, который был его светом в темноте и его надеждой в отчаянии.

Он сжал в руке икону, которую дал ему брат, и его пальцы, когда они касались холодного серебра, чувствовали ту связь с прошлом, которая была его опорой, ту память, которая передавалась в их роду из поколения в поколение, ту веру, которая была сильнее любого оружия, сильнее любого врага, сильнее самой смерти:

- Берёза, - прошептал он, и голос его был тих, но в нём слышалась вся его вера, вся его решимость, вся его любовь, - я ухожу защищать тебя, защищать Россию, защищать нашу веру, защищать наши семьи. Я не знаю, вернусь ли я, но я знаю, что я не отступлю, потому что за мной - вы, и я не имею права вас предать. Я обещаю тебе, обещаю Насте, обещаю детям, обещаю брату - я буду идти до конца, чего бы это ни стоило. А если я не вернусь - помните, что я любил вас, и что эта любовь сильнее смерти, сильнее войны, сильнее всего, что может встать на её пути.

Через час, как и сказал лейтенант, подъехала машина. Это был старый, потрёпанный грузовик, который, казалось, видел уже не одну войну, не одну зиму, не одну дорогу. Люди начали собираться у выхода, и их лица, бледные и встревоженные, были обращены к той двери, которая вела на улицу, вела в новый мир, вела на войну. Александр стоял в толпе, и его руки, когда он держал свой вещевой мешок, были твёрдыми и уверенными, как руки человека, который знает, что идёт на войну, и который готов к тому, что ждёт его впереди.

К нему подошёл Степан. Лицо парня было бледным, но в его глазах была та решимость, которая рождается из осознания своего долга, из той веры, которая была его опорой, из той любви, которая была его жизнью:

- Дядя, - сказал он, и его голос был твёрд, хотя в нём слышалась та дрожь, которую он не мог скрыть, - я готов идти. Я готов идти до конца, как ты сказал. Я не знаю, что ждёт меня впереди, но я знаю, что я не боюсь. Я знаю, что мы победим, потому что мы не умеем проигрывать, потому что мы - русские, потому что мы - те, кто идёт до конца, даже когда кажется, что надежды больше нет.

Александр посмотрел на него, и в его душе, в той глубокой, тёмной тишине, где жили его страхи, зажигался тот огонь, который не может погаснуть, тот огонь, который был его опорой, тот огонь, который был его светом в темноте и его надеждой в отчаянии. Он положил руку на плечо Степана, и его голос, когда он заговорил, был тих, но в нём слышалась та вера, которая была его опорой, та вера, которая не давала ему упасть духом, та вера, которая была его светом в темноте и его надеждой в отчаянии:

- Мы победим, Степан. Я знаю это. Мы победим, потому что мы не умеем сдаваться, потому что мы не умеем отступать, потому что мы не умеем предавать. Мы идём до конца, как шли наши предки, как велит нам наша вера, как велит нам наш долг перед Богом и перед Россией. И мы вернёмся, Степан. Мы вернёмся домой, к нашим семьям, к нашей земле, к нашей вере. Я обещаю тебе это. Я обещаю тебе, что мы вернёмся.

Они вышли из здания военкомата, и их шаги, когда они ступали на тёплый асфальт, были твёрдыми и уверенными, как шаги людей, которые знают, что идут на войну, и которые готовы к тому, что ждёт их впереди. Солнце светило ярко, и его лучи, тёплые и ласковые, касались их лиц, как будто оно прощалось с ними, как будто оно обещало им, что они вернутся, что они увидят его снова, что они увидят свой дом, свою землю, свою веру, свою надежду, свою любовь.

Александр оглянулся на город, на тот город, который он покидал, на ту жизнь, которая уже уходила в прошлое, на ту Москву, которая ещё не знала, что ждёт её впереди, но которая уже чувствовала дыхание войны. Он подошёл к грузовику, и его рука, когда он коснулся холодного металла, дрожала от той решимости, которая рождается из осознания своего долга, из той веры, которая была его опорой, из той любви, которая была его жизнью. Он забрался в кузов, и его шаги, когда он ступил на тёплое дерево, были твёрдыми и уверенными, как шаги человека, который знает, что идёт на войну, и который готов к тому, что ждёт его впереди.

Он сел на скамейку рядом со Степаном, и его руки, когда он держал свой вещевой мешок, были твёрдыми и уверенными. Он смотрел на город, который медленно удалялся, который становился всё меньше и меньше, который уже не был тем городом, который он знал, а был уже просто точкой на горизонте, просто воспоминанием, просто надеждой. И в его душе, в той глубокой, тёмной тишине, где жили его страхи, зажигался тот огонь, который не может погаснуть, тот огонь, который был его опорой, тот огонь, который был его светом в темноте и его надеждой в отчаянии, тот огонь, который был сильнее любого страха, сильнее самой смерти, сильнее всех тех врагов, которые могли встать на его пути.

Грузовик тронулся, и его колёса, когда они коснулись асфальта, зашумели, заглушая голоса людей, которые оставались позади. Александр смотрел вдаль, на запад, где уже чувствовалось дыхание войны, и его голос, когда он прошептал, был тих, но в нём слышалась вся его вера, вся его решимость, вся его любовь:

- Берёза, я еду защищать тебя, защищать Россию, защищать нашу веру, защищать наши семьи. Я вернусь или умру за неё, как умирали мои предки, как умирали все, кто был до меня, как умирали все, кто не сдался и не предал, кто сохранил свою веру и свою честь, и передал их нам, чтобы мы могли идти по их следам, чтобы мы могли продолжать их дело, чтобы мы могли передать их веру нашим детям и внукам, чтобы она никогда не угасла.

Он перекрестился широко, размашисто, и его рука, дрожащая и уверенная, коснулась лба, груди и плеч, и он поехал вперёд, в ту неизвестность, которая ждала его, готовый ко всему, что бы ни случилось, с верой и решимостью в сердце, зная, что Берёзовы не сдаются, они не отступают, они не предают, они не теряют веры, они не теряют надежды, они не теряют любви, они идут до конца, как шли их предки, как велит им их вера, как велит им их долг перед Богом и перед Россией.

Глава 12. Эшелон на запад

Грузовик, подпрыгивая на ухабах, отвёз их на железнодорожную станцию, которая находилась на окраине Москвы. Это был не тот вокзал, с которого обычно отправлялись поезда дальнего следования, не тот, где пахло кофе и пирожками, где носильщики в фартуках суетились вокруг пассажиров, где дамы в шляпках махали платочками провожающим. Это была товарная станция - место, где обычно разгружали уголь и лес, где рельсы были залиты мазутом, а воздух пах железом, смазкой и той особенной, тревожной атмосферой, которая бывает там, где людей отправляют на войну. Вдоль путей стояли вагоны - не пассажирские, с мягкими сиденьями и чистыми окнами, а товарные, тёмные, с широкими раздвижными дверями, которые должны были вместить сотни людей и их вещи. Товарные вагоны. Те самые, в которых ехали на войну, в которых умирали и выживали, в которых проклинали и молились, в которых теряли и находили, в которых забывали и вспоминали.

Когда грузовик остановился, Александр спрыгнул на землю и огляделся. Вокруг было шумно и тревожно. Сотни людей - солдаты, офицеры, добровольцы - двигались вдоль путей, неся на плечах вещевые мешки, винтовки, скатки шинелей. Гремели колёса, где-то кричали, кто-то отдавал приказы, кто-то плакал. Паровоз, чёрный и огромный, стоял у состава, и его котёл, казалось, дышал тем же напряжением, что и люди вокруг. Из трубы валил белый, густой пар, который, смешиваясь с пылью и дымом, создавал ту особую, тревожную атмосферу, которая бывает только там, где люди отправляются на войну.

Александр стоял среди этой суеты, и его глаза, когда он смотрел на этот хаос, на этот шум, на эту тревогу, были широко открыты, как у человека, который видит что-то страшное, что-то, что невозможно понять, что-то, что не должно было случиться, но что уже случилось. Он слышал, как кто-то рядом молится, как кто-то плачет, как кто-то смеётся - тем нервным, истерическим смехом, который бывает у людей, когда они уже не могут контролировать свой страх. Он видел, как мать обнимает своего сына, который уходит на фронт, и как она не хочет отпускать его, как будто если она отпустит его, он исчезнет навсегда, как будто если она не отпустит его, он останется живым. Он видел, как отец сжимает руку своего сына, и в его глазах - та же боль, та же любовь, тот же страх, который живёт в душе каждого, кто провожает своих близких на войну. Он видел, как жёны обнимают мужей, как дети цепляются за руки отцов, которые уходят, и как они не хотят отпускать их, как будто они чувствуют, что это - последнее прощание, что они никогда больше не увидят их, что они останутся одни в этом мире, который рушится на их глазах.

И среди всего этого шума, среди всего этого хаоса, среди всей этой боли и надежды, он стоял и думал о Насте, о детях, о брате, о берёзе, о той жизни, которая осталась там, за стенами этого хаоса, за этими рельсами, за этим городом. Он думал о том, что он может никогда не увидеть их снова, что он может умереть на этой войне, что он может не вернуться, что он может остаться лежать на чужой земле, которую он должен был защищать, но которая не будет его родной землёй. И в его душе, в той глубокой, тёмной тишине, где жили его страхи, зажигался тот огонь, который не может погаснуть, тот огонь, который был его опорой, тот огонь, который был его светом в темноте и его надеждой в отчаянии.

В то же время, когда Александр стоял на товарной станции среди сотен других мужчин, ожидающих отправки на фронт, в Богоявленском соборе отец Николай молился. Он знал, что его брат уже уезжает, что его эшелон уже стоит на путях, что через несколько часов он будет далеко от Москвы, на той войне, которая уже началась, на той войне, которая уже требовала своих жертв и своей крови, на той войне, которая должна была стать самой страшной в истории человечества. Он знал, что он не может остановить его, не может защитить его, не может спасти его, и это знание, как холод, как тот ледяной ветер, который дует с севера и проникает в каждый дом, проникал в его душу, заставляя её сжиматься от боли и страха.

Он стоял перед иконой Спасителя, и его голос, когда он молился, был тих, но в нём слышалась та вера, которая была его опорой, та вера, которая не давала ему упасть духом, та вера, которая была его светом в темноте и его надеждой в отчаянии, та вера, которая была сильнее любого страха, сильнее самой смерти, сильнее всех тех врагов, которые могли встать на его пути. Его руки, когда он держал крест, дрожали, но он не позволял себе остановиться, не позволял себе сдаться, не позволял себе потерять веру, потому что он знал, что его брат нуждается в его молитвах, что его брат нуждается в его вере, что его брат нуждается в его надежде, что его брат нуждается в его любви:

- Господи, - шептал он, и голос его, хотя и был тих, был полон той веры, которая была его опорой, той веры, которая не давала ему упасть духом, той веры, которая была его светом в темноте и его надеждой в отчаянии, - Господи, я молю Тебя о брате моём Александре. Он уходит на войну, он уходит защищать нашу землю, нашу веру, наши семьи. Он уходит туда, где смерть, где страдания, где боль, где отчаяние. Я не могу быть рядом с ним, я не могу защитить его, я не могу спасти его, но Ты можешь. Ты - Господь Вседержитель, и для Тебя нет ничего невозможного. Сохрани его, Господи, сохрани его от пули и сабли, от голода и холода, от отчаяния и страха, от потери веры и надежды. Сохрани его для нас, для нашей семьи, для нашей веры, для нашей надежды, для нашей любви. Я знаю, что он не один, что Ты с ним, что Ты не оставишь его, что Ты защитишь его, что Ты дашь ему силы идти до конца, не останавливаться, не падать, не сдаваться, не терять веры, даже когда всё будет против него, даже когда смерть будет стоять за его плечом, даже когда казаться, что надежды больше нет, даже когда мир рушится вокруг него.

Он замолчал, и в храме, в той тишине, которая была его опорой, его убежищем, его домом, он чувствовал, как его душа, уставшая и встревоженная, наполняется той тихой, спокойной силой, которая была его опорой, той силой, которая помогала ему жить и служить, даже когда всё вокруг рушилось, даже когда смерть смотрела ему в глаза, даже когда казаться, что надежды больше нет, даже когда мир рушился вокруг него. Он поднял глаза к иконе, и его голос, когда он заговорил снова, был тих, но в нём слышалась та вера, которая была его опорой, та вера, которая не давала ему упасть духом, та вера, которая была его светом в темноте и его надеждой в отчаянии:

- Матерь Божия, Пресвятая Богородица, заступница рода нашего, защитница земли русской, защити моего брата Александра. Защити его от всех бед и напастей, от войны и смерти, от голода и холода, от отчаяния и страха, от потери веры и надежды. Сохрани его, сохрани его для нас, для нашей семьи, для нашей веры, для нашей надежды, для нашей любви. Я не знаю, что будет завтра, я не знаю, увижу ли я его снова, я не знаю, вернётся ли он живым, но я знаю, что Ты с ним, что Ты не оставишь его, что Ты защитишь его, что Ты дашь ему силы идти до конца, не останавливаться, не падать, не сдаваться, не терять веры, даже когда всё будет против него, даже когда смерть будет стоять за его плечом, даже когда казаться, что надежды больше нет. Я верю в Тебя, я надеюсь на Тебя, я люблю Тебя, и я знаю, что Ты услышишь меня, что Ты не оставишь меня, что Ты дашь мне силы ждать и верить, даже когда всё вокруг рушится, даже когда смерть смотрит мне в глаза, даже когда казаться, что надежды больше нет.

Он перекрестился широко, размашисто, и его рука, дрожащая и уверенная, коснулась лба, груди и плеч. Он стоял в храме, и его молитва, как свеча, горела в этой кромешной тьме, как тот свет, который не может погаснуть, который всегда светит, даже когда кажется, что вокруг одна тьма, даже когда кажется, что надежды больше нет, даже когда мир рушится вокруг него. Он знал, что эта молитва - единственное, что он может дать брату, единственное, что он может сделать для него, единственное, что он может оставить после себя, когда его не станет.

Они стояли в очереди у вагона, и их шаги, когда они двигались вперёд, были медленными, но уверенными, как шаги людей, которые знают, что идут на войну, и которые готовы к тому, что ждёт их впереди. Вокруг них шумела толпа - сотни людей, которые ждали своей очереди, чтобы зайти в вагон, чтобы сесть на деревянные нары, чтобы поехать на войну. Кто-то молился, и его голос, тихий и хриплый, смешивался с шумом толпы, создавая ту особую, тревожную атмосферу, которая бывает в местах, где люди прощаются со своей жизнью. Кто-то плакал, и его слёзы, горячие и солёные, падали на асфальт, оставляя тёмные пятна. Кто-то смеялся - тем нервным, истерическим смехом, который бывает у людей, когда они уже не могут контролировать свой страх, когда они уже не могут справиться с той болью, которая живёт в их душе.

Александр стоял в этой очереди, и его руки, когда он держал свой вещевой мешок, были твёрдыми и уверенными, как руки человека, который знает, что идёт на войну, и который готов к тому, что ждёт его впереди. Он смотрел на людей вокруг, и в каждом из них он видел себя - того себя, который тоже боится, но не показывает страха, который тоже хочет жить, но готов умереть, потому что это единственный способ сохранить то, что ему дорого, потому что это единственный способ доказать свою любовь, потому что это единственный способ быть достойным тех, кто был до него, и тех, кто будет после него.

Когда подошла его очередь, он поднялся по лестнице в вагон. Внутри было темно и тесно, пахло деревом, мазутом и теми, кто уже был здесь до него. Деревянные нары стояли вдоль стен, и люди сидели на них, прижимаясь друг к другу, как будто они искали защиты, как будто они боялись остаться одни, как будто они знали, что только вместе они могут выжить. Александр нашёл себе место у окна - маленького, зарешёченного окошка, через которое можно было увидеть только кусочек неба и часть станции. Он сел, положил свой вещевой мешок рядом, и его руки, когда он сжимал их, дрожали от той решимости, которая рождается из осознания своего долга, из той веры, которая была его опорой, из той любви, которая была его жизнью.

Рядом с ним сел Степан. Его лицо было бледным, но в глазах его была та решимость, которая рождается из осознания своего долга, из той веры, которая была его опорой, из той любви, которая была его жизнью. Он смотрел в окно, на тот город, который медленно исчезал за дымкой, и его глаза, когда он смотрел на него, были наполнены той смесью страха и надежды, которая бывает у молодых, когда они идут на войну в первый раз, когда они не знают, что ждёт их впереди, но знают, что они должны идти, потому что иначе нельзя.

- Дядя, - сказал он, и его голос был твёрд, хотя в нём слышалась та дрожь, которую он не мог скрыть, - мы едем на войну. Мы едем туда, где стреляют, где убивают, где умирают. Я никогда не думал, что это случится со мной, что я поеду на войну, что я буду защищать свою страну, что я буду видеть смерть, что я буду держать в руках оружие и стрелять в людей. Я думал, что это случится с кем-то другим, но не со мной. А теперь это происходит со мной. Это происходит с нами. И я не знаю, смогу ли я.

Александр посмотрел на него, и в его душе, в той глубокой, тёмной тишине, где жили его страхи, он вспомнил себя в молодости, когда он тоже боялся, когда он тоже не знал, сможет ли он, когда он тоже сомневался и колебался. Он знал, что Степану нужно сказать что-то важное, что-то такое, что даст ему силы идти дальше, что-то такое, что поможет ему выстоять, когда станет трудно:

- Ты сможешь, Степан, - сказал он, и его голос был тих, но в нём слышалась та вера, которая была его опорой, - ты сможешь, потому что ты сильнее, чем ты думаешь. Ты сможешь, потому что за тобой стоит твоя семья, твоя вера, твоя страна. Ты сможешь, потому что ты не один. Мы все вместе, и мы все идём до конца, как шли наши предки, как велит нам наша вера, как велит нам наш долг перед Богом и перед Россией. Ты сможешь, Степан. Я знаю это. Я верю в тебя.

В то же время, когда эшелон Александра уже готовился к отправке, в коммунальной квартире на улице Горького Настя сидела у окна и смотрела на небо. Она знала, что её муж уже уезжает, что он уже на станции, что его поезд уже стоит на путях, готовый отправиться на запад, на ту войну, которая уже началась, на ту войну, которая уже требовала его жизни и его крови. Она знала, что она не может остановить его, не может защитить его, не может спасти его, и это знание, как холод, как тот ледяной ветер, который дует с севера и проникает в каждый дом, проникал в её душу, заставляя её сжиматься от боли и страха.

Её руки, когда она держала чашку с остывшим чаем, дрожали. Она не плакала - слёзы высохли, и осталась только та тихая, спокойная решимость, которая приходит к человеку, когда он понимает, что у него ничего не осталось, кроме веры, кроме надежды, кроме любви. Она думала о муже, о его лице, о его улыбке, о его руках, которые были такими сильными и надёжными, о его голосе, который всегда успокаивал её, о его обещании вернуться, которое она хранила в своём сердце, как хранят самую дорогую драгоценность.

Катя подошла к ней и обняла её за плечи. Её глаза были красными от слёз, но она уже не плакала - она была сильной, как её мать, как все женщины в их роду, которые умели ждать и верить. Она прижалась к матери, и её голос, когда она заговорила, был тих, но в нём слышалась та детская вера, которая способна сдвинуть горы: