ЦВЕТЫ И РЕЙХСТАГ

После службы, когда прихожане разошлись по своим делам, унося с собой на улицы холодного города ту искру света, которую он пытался сохранить в их душах, отец Николай остался в храме один. Он обошёл иконы, поправляя лампады, и его движения были медленны и сосредоточенны. Он думал о том, что мир никогда уже не будет прежним, что та тонкая, хрупкая грань между миром и войной, которую пытались сохранить дипломаты в Мюнхене, была не просто перейдена, но растоптана, разрушена, уничтожена тем цинизмом, с которым великие державы распоряжались судьбами малых народов. Он знал, что эта сделка - лишь предвестник более страшных событий, что Гитлер не остановится на Чехословакии, что его аппетиты будут расти, и что рано или поздно его агрессия обрушится и на их страну. И тогда наступит час испытаний, час, когда вера будет нужна как никогда, час, когда те, кто отрёкся, возможно, вспомнят о Боге, но будет ли поздно? Будет ли кому молиться, когда вокруг будет одна смерть и разруха?

Москва, улица Горького, одна из главных артерий столицы, где днём кипела жизнь, гремели трамваи, сновали толпы людей, одетых в одинаковые серые пальто и кепки, а по вечерам улица затихала, погружаясь в ту особенную, тревожную тишину, которая бывает в больших городах перед бурей. В одной из коммунальных квартир, расположенных в старом, ещё дореволюционном доме с облупившейся штукатуркой и длинными, тёмными коридорами, пахнущими щами, керосином и сыростью, жил Александр Берёзов. Стены этой квартиры, казалось, дышали той особенной, тяжёлой атмосферой, которая бывает в домах, где люди живут в постоянном страхе друг перед другом, где каждый звук, каждый шорох на лестничной клетке может оказаться сигналом опасности, где каждый взгляд соседа может быть расценён как потенциальный донос, где каждый шёпот за стеной может обсуждать не погоду, а твою собственную судьбу.

Александр, инженер на авиационном заводе, сидел у репродуктора, этого чёрного, похожего на огромную ромашку рупора, который висел на стене, и слушал вечерние новости. Его лицо, сосредоточенное и усталое, с той глубокой, внутренней усталостью, которая бывает у людей, несущих на своих плечах тяжесть целого мира, которые знают, что от их работы зависят жизни других, которые понимают, что их труд может стать либо спасением, либо гибелью, было освещено тусклым светом настольной лампы с зелёным абажуром. Свет едва разгонял темноту комнаты, оставляя в углах густые, чёрные тени, которые, казалось, прятали в себе все тайны этого мира, все его страхи и надежды. Александр был братом отца Николая, но они давно не общались. Жизнь развела их, как две реки, которые когда-то текли вместе, а потом разошлись в разные стороны, чтобы никогда больше не встретиться. Один пошёл по пути веры, сохраняя традиции предков, другой - по пути новой веры, веры в партию, в Сталина, в светлое будущее коммунизма, веры, которая требовала полного отречения от прошлого, от религии, от всех «предрассудков», мешающих строить новый мир.

Александр был членом партии, убеждённым атеистом. Он отрёкся от веры не потому, что в глубине души не чувствовал её, а потому, что это было необходимо для выживания, для того, чтобы спасти свою семью от тех репрессий, которые обрушились на верующих, от той волны террора, которая прокатилась по стране в тридцатые годы, оставляя за собой лишь пепел и слёзы, лишь разрушенные храмы и опустевшие дома, лишь могилы тех, кто не сдался и не предал. Он видел, как исчезали соседи, как вымарывали имена из списков, как люди боялись даже перекреститься на улице, и он понял, что для того, чтобы сохранить свою жизнь и жизнь своих близких, нужно стать таким же, как все, нужно раствориться в серой массе, нужно говорить то, что говорят другие, и думать то, что думают другие. Он стал «как все», но в глубине души его жила та тревога, которую он не мог объяснить, то предчувствие, которое не давало ему покоя, тот грызущий червь сомнения, который грыз его изнутри, несмотря на всю его внешнюю убеждённость.

У него была семья, его жена Настя, медсестра в больнице, женщина с добрым, усталым лицом, на котором даже в самые трудные моменты сохранялась тихая, тёплая улыбка. Она работала на износ, видя смерть и страдания каждый день, но не теряла человеческого лица, той внутренней силы, которая помогала ей выживать в этом мире. Их дети - Коля, двенадцатилетний мальчик с живыми, любопытными глазами, в которых ещё теплилась та искра жизни, которая не была затушена страхом, и Катя, десятилетняя девочка, с её светлыми косичками и веснушками, которые, казалось, светились в полумраке комнаты, как те редкие огоньки надежды, которые ещё не были погашены этим миром. Коля мечтал стать лётчиком, он верил в то, что самолёты, которые делает его отец, - это самые лучшие самолёты в мире, и что они обязательно защитят страну, когда придёт время. Катя, более застенчивая и мечтательная, часто рисовала в своей тетрадке простые картинки - домики, деревья, солнце, а иногда, тайком от родителей, - церкви и кресты, которые она видела когда-то в детстве, когда бабушка водила её в храм. Она уже начала понимать, что это нельзя показывать, что это опасно, но что-то тянуло её к этим образам, как тянет человека к забытому, но родному.

Сейчас, услышав по радиоголос диктора, сообщающий о Мюнхенском сговоре, Александр нахмурился. Его рука, лежащая на столе, дрожала от того напряжения, которое не давало ему покоя, от той тревоги, которая сжимала его сердце, как ледяная рука. Он знал, что этот сговор, эта сделка, заключённая за спиной маленькой страны, станет началом той войны, которая должна была изменить мир, той войны, которая должна была стать самой страшной, самой кровавой, самой разрушительной из всех войн, которые когда-либо знало человечество. Он был инженером, он знал, что такое сила и мощь, но он также знал, что война - это не просто цифры и чертежи, это кровь, это боль, это смерть, это разрушенные судьбы и сломанные жизни.

- Это только начало, - сказал он, не столько Насте, сколько самому себе, и его голос был глух, с той глухой, ноющей болью, которая бывает у людей, когда они видят, что их мир рушится, когда они чувствуют, что их будущее ускользает от них, когда они понимают, что ничего уже не будет как прежде. - Гитлер не остановится. Он не успокоится на Чехословакии. Он будет идти дальше, захватывая страну за страной, пока кто-нибудь не остановит его, пока кто-нибудь не скажет ему «нет». Но кто скажет? Англия? Франция? Они уже показали, чего стоят их обещания. Они готовы отдать всё, лишь бы сохранить свой покой, лишь бы отвести опасность от своих границ. А мы? Мы готовимся. Мы строим заводы, мы выпускаем самолёты, мы укрепляем армию. Но готовы ли мы морально? Готовы ли мы к тому, что война придёт в каждый дом, в каждую семью?

Настя подошла, села рядом, её рука легла на его плечо. Её голос, когда она спросила, был тихим, но в нём слышалась та же тревога, которая живёт в душе каждого, кто видит, что грядёт, кто чувствует, что мир меняется, и что ничего уже не будет как прежде, кто знает, что война - это не просто слова, не просто новости по радио, а реальность, которая войдёт в их дом, в их жизнь, в их судьбу, которая отнимет у них то, что им дорого, и которая, возможно, никогда не вернёт им того, что было потеряно.

- Что теперь будет, Саша? Что будет с нами, с нашими детьми, с нашей страной? - спросила она, и в её голосе слышалась мольба, не столько о каких-то политических решениях, сколько о простом, человеческом: о том, чтобы её дети были живы, чтобы дом не был разрушен, чтобы они не остались одни в этом безумном мире.

Александр повернулся к ней, и его лицо, обычно спокойное и сдержанное, на мгновение исказилось от той боли, которую он носил в себе. Он обнял её, прижал к себе, чувствуя тепло её тела, её дыхание, её жизнь. Она была его опорой, его тихой гаванью в этом бурном море, и он знал, что должен защищать её и детей, чего бы это ни стоило.

- Война, - ответил он, и его голос стал твёрже, хотя в нём всё ещё слышалась та же тревога. - Но мы готовы. Мы - советские люди. Мы победим, как победили всегда. Наша страна сильна, наш народ един, наша партия ведёт нас к победе. Мы выстоим, чего бы это ни стоило. Мы не допустим, чтобы враг прошёл по нашей земле.

Он говорил эти слова, которые были правильными, которые он должен был говорить как член партии, как инженер, как отец, но в душе его звучал другой голос - голос сомнения. Он не верил в Бога, он считал веру слабостью, которую нужно преодолеть, но сейчас, в этот момент тревоги, он вдруг с остротой осознал, что та вера, которую он выбросил из своей жизни, давала людям то, чего не могла дать никакая партия - надежду, которая не зависела от обстоятельств, силу, которая не иссякала даже в самые тёмные времена. Он вспомнил своего брата Николая, его спокойное лицо, его уверенность, его способность видеть свет даже в самой глубокой тьме. И он почувствовал зависть, смешанную с болью, к этой вере, которую он отверг.

В храме, когда прихожане разошлись по домам, и только лампады продолжали гореть перед иконами, их жёлтый, трепетный свет освещал потемневшие лики святых, делая их живыми и почти осязаемыми, как будто они смотрели на отца Николая с той же любовью и той же печалью, что и он на них. В этом свете, в этой тишине, он ощущал себя не одиноким, но частью огромной, невидимой цепи, соединяющей прошлое и будущее, живых и мёртвых, тех, кто молился здесь веками, и тех, кто будет молиться после него.

Он собрал тех немногих прихожан, кто остался, кто не побоялся прийти, кто сохранил веру несмотря на все преследования, несмотря на годы, когда вера была объявлена преступлением, когда верующих ссылали в лагеря и расстреливали, когда храмы разрушали, а иконы сжигали на кострах. Это были старушки в тёмных платках, с измождёнными лицами и глазами, полными слёз; несколько молодых женщин, которые привели с собой детей; один старик, бывший офицер, который потерял всё, но сохранил веру; и несколько совсем молодых людей, которые тайком приходили сюда, рискуя своими будущими карьерами и даже жизнью. Они стояли перед ним, смотрели на него с надеждой и тревогой, и он понимал, что именно на этих людях, на их вере и стойкости, держится сейчас та невидимая Россия, которую пытаются уничтожить, но которая продолжает жить в сердцах своих верных сынов и дочерей.

- Братья и сёстры, - начал он, и его голос был тихим, чтобы не привлекать внимания соседей по дому, чтобы слова его не стали достоянием тех, кто мог использовать их против него, но в этом голосе звучала та внутренняя сила, которая передавалась только через веру. - Я знаю, что многие из вас боятся, многие отреклись от веры, чтобы спасти свои жизни, чтобы спасти свои семьи, чтобы не погибнуть в этом аду. Я не осуждаю их, ибо Господь один знает, что в душе у человека, и только Он может судить. Но вы, те, кто остался, те, кто не сдался, вы - соль земли, вы - свет мира. Вы не боитесь исповедать имя Христово, даже когда вас преследуют, даже когда вас убивают, даже когда вас стирают с лица земли. Помните слова Спасителя: «Не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более Того, Кто может и душу и тело погубить в геенне». Не бойтесь тех, кто может лишить вас жизни земной, ибо жизнь вечная ценнее, и она не может быть отнята ни страхом, ни тюрьмой, ни смертью.

Он говорил о Мюнхенском сговоре, о том, что мир рушится, что война уже стоит на пороге, но он не сеял панику, не призывал к отчаянию. Напротив, он призывал их к молитве, к терпению, к той тихой, но непоколебимой вере, которая способна сдвинуть горы.

- Молитесь втайне, - продолжал он, обводя взглядом их лица, - молитесь в своих домах, когда никто не видит вас, когда вы одни в своих комнатах, когда вас окружает тишина. Молитесь о мире, о нашей стране, о наших воинах, о тех, кто будет защищать нас от врага. Помните, что мы не одни, даже когда кажется, что мы брошены, когда кажется, что нас забыли, когда кажется, что наши молитвы не достигают неба. Бог слышит нас, Он видит каждую слезу, каждый вздох, каждое биение нашего сердца. И Он не оставит нас, ибо Он сказал: «Перед лицом врагов Моих приготовишь Мне трапезу». Враг силён, он жесток, он не знает пощады, но Господь сильнее его, и победа будет за теми, кто уповает на Него.

После этих слов он благословил каждого из них, перекрестив широким, размашистым крестом, и его рука, дрожащая и уверенная, касалась лба, груди и плеч каждого, передавая им ту веру, которая была его опорой, ту надежду, которая была его силой, ту любовь, которая была его жизнью. Прихожане расходились по домам, унося с собой ту искру света, которую они получили здесь, которая помогала им жить, которая помогала им не сломаться, которая помогала им идти дальше, даже когда всё вокруг рушилось, даже когда смерть смотрела им в глаза.

Когда последний прихожанин ушёл, отец Николай остался один в тёмном, безмолвном храме. Он опустился на колени перед иконой Спасителя и долго молился, не за себя, не за свою жизнь, но за всю страну, за всех её жителей, за тех, кто верует, и за тех, кто не верит, но кто сейчас, в эту минуту, возможно, впервые за долгие годы, задумался о Боге, о смысле жизни, о том, что ждёт их впереди.

Вечер опускался на Москву, и сумерки сгущались над городом, погружая его в ту особенную, тревожную тишину, которая бывает перед бурей, когда всё замирает в ожидании, и даже ветер, казалось, боится нарушить эту хрупкую гармонию. На улицах зажигались редкие фонари, отбрасывая длинные, дрожащие тени на мокрый асфальт, отражая свет в лужах, оставшихся после дневного дождя. В коммунальной квартире на улице Горького, после ужина, состоявшего из жидкого супа и хлеба с маслом, Александр сидел у окна и смотрел на темнеющее небо. Мысли его были далеко - они блуждали по прошлому, вспоминая детство, когда они с братом бегали по деревенским полям, когда они вместе молились на коленях перед иконами, когда мир казался таким простым и понятным. Теперь всё изменилось. Теперь они были по разные стороны баррикад, и между ними лежала пропасть, которую, казалось, ничем нельзя было заполнить.

Дети уже спали, утомлённые играми и уроками. Настя прилегла на кушетку, прикрыв глаза, но Александр знал, что она не спит - она тоже чувствует эту тревогу, которая витала в воздухе, как электрическое напряжение перед грозой. Он встал, накинул на плечи старое, потёртое пальто и тихо вышел из квартиры, стараясь не скрипеть половицами, не разбудить соседей. Ему нужно было побыть одному, нужно было разобраться в той сумятице чувств, которая охватила его.

Он шёл по ночным улицам, вдоль высоких домов, сквозь дворы-колодцы, где пахло мокрой листвой и дымом из печных труб. Ноги сами вели его в ту сторону, где он знал - стоит Богоявленский собор. Он не хотел идти туда, он говорил себе, что это случайность, что он просто идёт, куда глаза глядят, но в глубине души он знал, что его тянет к брату, к тому, что он потерял, к той вере, которую он предал. Он остановился за углом, в тени старого клёна, скрытый от посторонних глаз, и смотрел, как из дверей храма вышел отец Николай. Брат был в простом чёрном подряснике, на голове - старая скуфья, он выглядел ещё более измождённым, чем в последнюю их встречу, но в его походке чувствовалась та внутренняя сила, которая шла не от мышц, а от духа.

Александр хотел уйти, но ноги не слушались его. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, и окликнул брата. Голос его, хриплый и дрожащий, прозвучал в тишине, как выстрел:

- Николай.

Отец Николай вздрогнул и медленно обернулся. Его глаза, привыкшие к полумраку, быстро узнали брата, и в них отразилось сначала удивление, потом - тревога, а затем - та глубокая, неизбывная печаль, которая может быть только между близкими людьми, потерявшими друг друга.

- Александр? - сказал он, и голос его, хотя и тихий, дрожал от той же боли, что терзала и самого Александра. - Ты пришёл… после стольких лет… Я уж не думал, что увижу тебя снова.

- Я пришёл предупредить тебя, - резко сказал Александр, делая шаг вперёд, и в голосе его послышались те нотки, которые он привык использовать на заводе, когда отдавал распоряжения подчинённым. - Ты не понимаешь, как опасно то, что ты делаешь. Вокруг тебя - стукачи, доносители. Они следят за каждым твоим шагом, за каждым словом. Они только и ждут, чтобы донести на тебя, чтобы получить свои тридцать сребреников. Ты думаешь, что ты в безопасности, потому что ты служишь в храме? Нет, брат, ты - мишень. Ты - живое напоминание о том прошлом, которое они хотят уничтожить. Они могут прийти за тобой в любую минуту, и тогда ты пропадёшь, и никто не сможет тебя спасти.

Отец Николай выслушал его, и на лице его не было ни страха, ни удивления. Он смотрел на брата с той тихой печалью, с какой смотрят на заблудшего ребёнка, который не понимает, что делает.

- Я знаю, брат, - ответил он спокойно. - Я знаю всё, что ты говоришь. Я знаю, что могут прийти, что могут арестовать, сослать, расстрелять. Я знаю, что моя жизнь висит на волоске, и что любой день может стать последним. Но что мне делать? Отречься от Бога? Перестать служить? Сказать людям, что я больше не верю? Это было бы ложью, и это было бы предательством - не только перед Богом, но и перед теми людьми, которые приходят ко мне за утешением, за надеждой, за силой. Ты знаешь, сколько людей в этой стране потеряли всё, утратили всякую надежду, сломались? Они приходят в храм, потому что здесь, в тишине и полумраке, они чувствуют себя не одними. Они чувствуют, что их кто-то слышит, что их кто-то любит, что их жизнь имеет значение. И я не могу, не имею права бросить их, даже если мне грозит смерть.

Александр сжал кулаки, его лицо исказилось от гнева и отчаяния. Он хотел закричать на брата, сказать ему, что он глупец, что он губит себя и всех, кто с ним связан, но слова застряли в горле. Он знал, что Николай прав, что тот поступает по совести, что он верит в то, что делает, а он, Александр, всего лишь боится. Боится за себя, за свою семью, за свою шкуру.

- Ты погубишь себя! - выкрикнул он, и голос его сорвался. - И семью! Ты губишь мою семью! Если они узнают, что ты мой брат, они придут и к нам! Ты понимаешь это? Ты думаешь о нас? Ты думаешь о Коле и Кате?

Отец Николай побледнел, когда услышал имена своих племянников, которых он никогда не видел, но о которых молился каждую ночь. Он сделал шаг к брату, и его голос стал мягче, почти просящим:

- Александр, ты думаешь, я не молюсь о вас? Ты думаешь, я не прошу Бога защитить тебя и твою семью? Я молюсь о вас каждый день, каждый час. И я не могу отречься от вас, даже если это опасно. Вы - моя кровь, моя плоть. Вы - Берёзовы. Мы - вместе, хотим мы этого или нет. И если настанет час испытаний, мы выстоим вместе, потому что вера наша сильнее страха, потому что Господь не оставляет тех, кто уповает на Него.

Александр стоял, опустив голову, чувствуя, как внутри него нарастает волна чувств, которую он не мог контролировать. Он хотел поверить брату, хотел забыть о всех своих страхах, об этом постоянном напряжении, о том, что каждый день он живёт как на пороховой бочке. Он вспомнил, как в детстве, когда ему было страшно, он бежал к отцу, и тот клал руку ему на голову, и страх уходил. Теперь он был взрослым, сильным, самостоятельным человеком, но сейчас он чувствовал себя тем же маленьким мальчиком, который ищет защиты.

- Я не могу, - прошептал он, не поднимая глаз. - Я не могу верить, как ты. Я видел слишком много зла, слишком много несправедливости. Если есть Бог, почему он допускает всё это? Почему гибнут невинные, почему страдают дети, почему мир катится в пропасть?

Отец Николай подошёл ближе и положил руку на плечо брата. Его голос был спокоен, как тихая вода:

- Бог не обещал нам лёгкой жизни, Александр. Он обещал нам, что будет с нами, когда жизнь становится тяжёлой. Мы не можем понять Его замысел, мы не можем знать, почему страдания приходят в этот мир. Но мы можем знать одно - без веры в душе человек становится игрушкой в руках страха и зла. Ты потерял веру, но я вижу, что ты ищешь её, даже если не хочешь признаться в этом себе самому. Ты пришёл сюда сегодня - это не случайность. Бог позвал тебя сюда, чтобы ты снова почувствовал то, что когда-то было твоим.

Александр молчал, и в душе его происходила борьба, которую он не мог описать словами. Он чувствовал, что брат прав, чувствовал, что в его жизни чего-то не хватает, какой-то важной части, которая была утрачена. Он хотел попросить прощения, хотел заплакать, как в детстве, но гордость, страх, привычка быть сильным - всё это удерживало его.

- Мне пора, - сказал он глухо, отворачиваясь. - Меня ждут дома. Не провожай меня.

Он развернулся и быстро пошёл прочь, чувствуя на себе взгляд брата, чувствуя ту невидимую связь, которая их соединяла, несмотря ни на что. Он шёл по тёмным улицам, и ветер бил ему в лицо, но в груди его, где царила пустота, что-то странное зарождалось - что-то похожее на тихий, слабый огонёк, который всё ещё не погас.

Ночь опустилась на Москву, окутав её своими бархатными, холодными тенями. За окнами коммунальной квартиры на улице Горького было тихо, только где-то вдалеке слышался гул редких машин, да иногда из соседней комнаты доносился кашель старого соседа, который чинил сапоги на продажу и простудился. Александр не спал. Он лежал на своей кровати, слушая ровное дыхание Насти, которая наконец уснула, и смотрел в потолок, на котором играли тени от проезжавших машин. Мысли его метались, как загнанные звери, не находя покоя.

Он перебирал в памяти свой разговор с братом, его слова о вере, о надежде, о том, что Бог не оставляет тех, кто уповает на Него. Внутри него происходила та борьба, которую он не мог себе объяснить: он хотел отвергнуть эти мысли как слабость, как пережиток прошлого, который недостоин советского человека, но они возвращались снова и снова, терзая его совесть. Он вспомнил, как в юности, когда он вступал в комсомол, ему казалось, что он нашёл смысл жизни, что он идёт по правильному пути. Он верил в светлое будущее, в торжество справедливости, в то, что все эти трудности и лишения временны и что когда-нибудь наступит идеальное общество, где не будет ни страха, ни голода, ни угнетения. Но с годами, по мере того как страна погружалась в пучину репрессий, по мере того как его друзья и знакомые исчезали без следа, эта вера начала давать трещины. Он всё ещё говорил правильные слова, всё ещё ходил на собрания, всё ещё выполнял нормы, но в душе его поселился тот холод, который он не мог объяснить.

Он повернулся на бок и посмотрел на спящих детей - Коля, раскинувшись на своей кровати, что-то бормотал во сне, вероятно, видел сны о своих любимых самолётах, а Катя, свернувшись калачиком, держала в руке потёртую куклу. Безмятежные, чистые лица, ещё не тронутые теми страхами и сомнениями, которые мучили его. И в этот момент он осознал, что не может, не имеет права позволить этому миру разрушить их. Он должен защитить их, чего бы это ни стоило. Но как? Как можно защитить детей в мире, где сама попытка защитить их от идеологии может стать преступлением? Как можно сохранить их невинность в этом аду?

«Господи», - прошептал он, и от этого слова, которое сорвалось с его губ, он вздрогнул сам. Он не произносил этого имени много лет, считая его пустым звуком, и вдруг оно вырвалось само собой, как будто где-то в глубине его души всё ещё жил тот мальчик, который когда-то верил. Ему стало страшно, он почувствовал себя предателем - предателем партии, предателем Сталина, всего того, чему он посвятил свою жизнь. Но одновременно с этим страхом он почувствовал какое-то странное облегчение, как будто с него сняли тяжёлый груз, который он носил на плечах все эти годы.

«Если Ты есть, - продолжил он мысленно, чувствуя, как его язык отвык от этих слов, - защити их. Защити моего брата, который верит в Тебя, несмотря ни на что. Защити мою семью, моих детей. Защити Россию, эту страну, которую мы все любим, даже если мы разучились говорить об этом. Прости меня за то, что я отрёкся, за то, что я предал. Но я не знаю, как мне вернуться, я не знаю, как мне начать всё сначала».

Он лежал, прислушиваясь к тишине, ожидая, что будет ответ, какой-то знак, но ничего не произошло. Только тени продолжали плясать на потолке, только дыхание Насти было ровным и спокойным. И всё же, когда он закрыл глаза, он почувствовал, что его душа, которая была холодной и пустой, начала согреваться. Он не знал, была ли это просто усталость или что-то большее, но он решил, что завтра, когда наступит новый день, он попытается сделать шаг навстречу, попытается найти тот путь, который он потерял.

В храме, в полной темноте, нарушаемой только трепетным светом лампад, отец Николай стоял на коленях перед иконой Богородицы. Он молился уже долго, так долго, что колени его затекли и болели, но он не чувствовал боли, ибо молитва его была не просто словами, но живым огнём, который пылал в его груди. Он молился о своей стране, о том мире, который так хрупок, о тех, кто страдает, кто боится, кто потерял веру, кто ищет свет во тьме. Он молился о своём брате Александре, которого он видел сегодня, в котором он снова почувствовал ту искру, которую считал погасшей.