ЦВЕТЫ И РЕЙХСТАГ

В храме, в тот же вечер, когда дождь наконец перестал, но небо оставалось серым и низким, и только редкие лучи заходящего солнца пробивались сквозь тучи, окрашивая их в багровые, кровавые тона, отец Николай служил молебен о мире. В храме было ещё больше народу, чем обычно - люди, которые вчера ещё ликовали, сегодня пришли искать утешения, пришли молиться, пришли просить Бога о защите, о спасении, о том, чтобы та война, которая началась где-то там, за тысячи километров, не пришла на их землю. Они стояли в полумраке, с глазами, полными слёз, с лицами, искажёнными страхом и тревогой, и слушали его голос, который, хотя и был тихим, но полным той веры, которая была его опорой, той веры, которая не давала ему упасть духом, той веры, которая была его светом в темноте и его надеждой в отчаянии, той веры, которая была сильнее любого страха, сильнее самой смерти, сильнее всех тех врагов, которые могли встать на его пути.

- Господи, - молился он, поднимая крест над головами прихожан, и голос его, хотя и дрожал от того волнения, которое охватывало его, был твёрд и ясен, - защити Россию, защити её от врага, который уже стоит на пороге, который уже заносит меч над нашими головами, который уже готов обрушить на нас всю свою ненависть и жестокость, всю свою злобу и разрушение. Сохрани нас от нашествия, сохрани веру нашу, не дай ей погибнуть, не дай ей угаснуть, не дай ей быть попранной, не дай ей быть уничтоженной теми, кто не знает ни жалости, ни сострадания, ни страха Божьего. Сохрани наш народ, сохрани наших детей, сохрани наших близких, сохрани всех, кто верит в Тебя, кто ищет Тебя, кто надеется на Тебя, кто не сдаётся и не предаёт, кто сохраняет свою веру и свою честь, и передаёт их своим детям и внукам, чтобы они знали, кто они и откуда они, чтобы они знали, за что они сражаются и умирают, чтобы они знали, что они не сдались и не предали, что они сохранили свою веру и свою честь, и передали их им. Аминь.

Прихожане крестились, и их руки, поднимаясь ко лбу, груди и плечам, были едины в этом жесте, едины в той вере, которая была их общей опорой, их общей силой, их общей надеждой, их общей защитой, их общей жизнью, их общей смертью, их общей судьбой, их общей историей, их общей вечностью. Они молились, зная, что война уже началась, что она уже на пороге, что она уже стучится в их двери, что она уже требует их жизней и их крови, и что только вера, только та вера, которая была их опорой на протяжении веков, может спасти их, может дать им силы выстоять и не сломаться, даже когда всё вокруг рушится, даже когда смерть смотрит им в глаза, даже когда казаться, что надежды больше нет, ибо они знали, что свет всегда побеждает тьму, что добро всегда побеждает зло, что вера всегда побеждает сомнение, что любовь всегда побеждает смерть, и что они не одни, что с ними Бог, что с ними их предки, что с ними их вера, что с ними их Россия, что с ними их жизнь, что с ними их смерть, что с ними их судьба, что с ними их история, что с ними их вечность.

И когда они выходили из храма, навстречу им выходили не только сумерки, но и та новая, холодная реальность, которая уже вступала в свои права - реальность войны, реальность потерь, реальность тех испытаний, которые им предстояло пройти. Но они шли, держа в сердцах ту искру веры, которую они получили здесь, ту искру, которая помогала им идти дальше, которая помогала им не терять надежду, даже когда тьма сгущалась вокруг, даже когда смерть стояла за плечом, даже когда казалось, что ничего уже не осталось, кроме веры, надежды и любви - той любви, которая сильнее смерти, которая вечна и которая никогда не иссякает.

Глава 3. Зимняя война

Ноябрь тысяча девятьсот тридцать девятого года вступил в свои права не постепенно, не с той робкой, почти извиняющейся осторожностью, с какой обычно приходит осенний холод, а сразу, внезапно, с той ледяной, безжалостной жестокостью, которая бывает только в преддверии великих бедствий, когда сама природа, кажется, предчувствует грядущие потрясения и готовит людей к испытаниям, закаляя их тела и души в этом лютом, пронизывающем до костей морозе. Снег пошёл ещё в конце октября, но он был мокрым, тяжёлым, тающим на асфальте и оставляющим после себя лишь грязные лужи и хлюпающую под ногами кашу. Но к середине ноября всё изменилось: ударили настоящие, крепкие морозы, те самые морозы, о которых в Москве говорят с особым уважением, смешанным с опаской, и которые превращают город в белое, застывшее царство, где каждый выдох превращается в облачко пара, где каждая ветка деревьев покрывается инеем, сверкающим на солнце миллионами ледяных игл, а воздух становится таким чистым и прозрачным, что, кажется, слышен каждый звук, доносящийся издалека. Но это солнце, бледное и холодное, почти не грело, оно лишь освещало этот ледяной мир, подчёркивая его суровую, безмолвную красоту, которая не радовала глаз, а, напротив, напоминала о той хрупкости и уязвимости человеческой жизни перед лицом стихии, перед лицом истории, перед лицом той войны, которая уже стояла на пороге.

Именно в этот день, когда мороз достиг своего предела, когда термометры показывали минус тридцать, когда люди кутались в свои ватные пальто и тулупы, стараясь как можно быстрее добраться до тёплых домов и прокуренных кухонь, радио принесло весть, от которой у многих похолодело в груди, и это похолодание было сильнее даже самого лютого мороза, ибо оно проникало не сквозь одежду, а сквозь самую душу, сковывая её тем ледяным страхом, который хуже любой стужи, который не согреет никакой огонь, не растопит никакая надежда. Началась война с Финляндией. Диктор говорил о «освободительном походе», о том, что советские войска защищают свои границы от агрессивных происков империалистов, о том, что они несут свет и свободу финскому народу, о том, что эта война будет короткой и победоносной, как и положено любой войне, которую ведёт великая советская держава. Но в голосе диктора, в его официальной, казённой интонации, слышалась та едва заметная дрожь, которая выдавала внутреннее напряжение, которое испытывали даже те, кто стоял у микрофона и читал эти оптимистичные сводки, ибо они знали, или, по крайней мере, догадывались, что эта война будет не такой лёгкой и быстрой, как её представляют в газетах и по радио, что она принесёт с собой не только победы, но и потери, не только славу, но и горе, которое поселится в тысячах семей, которое будет длиться годами, которое не исчезнет даже после того, как смолкнут последние выстрелы.

В коммунальной квартире на улице Горького Александр Берёзов сидел у репродуктора, и его лицо, освещённое тусклым светом лампы, было спокойным и сосредоточенным, с той показной невозмутимостью, которая была его защитой от этого мира, его броней, за которой он прятал свои истинные чувства, свои страхи и сомнения, свою усталость и свою боль. Но если бы кто-то посмотрел на его руки, которые лежали на столе, он бы увидел, как они дрожат - едва заметно, но непрерывно, как дрожит струна, по которой ударили слишком сильно, и эта дрожь выдавала то, что творилось у него в душе, ту бурю, которая поднималась внутри него, ту смесь гнева, отчаяния и беспомощности, которые охватывали его при мысли о том, что происходит в мире. Он был инженером, человеком фактов и цифр, привыкшим к логике и порядку, и он видел, что мир, в котором он живёт, всё больше теряет эту логику, погружаясь в хаос, в ту бездну безумия, в которую его толкали безрассудные политики и безумные диктаторы.

Рядом с ним сидела Настя, её лицо было бледным, и в глазах её стояли слёзы - не те слёзы, которые проливают в минуты слабости, а те, которые не могут сдержать даже самые сильные женщины, когда они видят, как их мир рушится, когда они понимают, что их мужья, отцы, сыновья могут уйти на войну и не вернуться, когда они чувствуют, что их будущее, их надежды, их мечты рассыпаются в прах под ударами этой ледяной, безжалостной реальности. Она смотрела на мужа, и ей хотелось спросить его, что он чувствует, что он думает, что он собирается делать, но она боялась задать этот вопрос, потому что знала - ответ может быть страшным, может быть тем, что разрушит их жизнь, что перевернёт всё с ног на голову, что сделает их прежнюю, такую привычную и надёжную жизнь навсегда невозвратной.

- Саша, - начала она, и голос её дрожал от той же тревоги, которая сжимала её сердце, - война с финнами... Это только начало? Это только первый шаг? Что будет дальше? Что будет с нами? С нашими детьми? С нашей страной?

Александр поднял голову и посмотрел на неё, и в его глазах она увидела то, чего не видела никогда раньше - не просто усталость и тревогу, но ту глубокую, ледяную решимость, которая рождается у человека, когда он понимает, что его жизнь больше не принадлежит ему, что она принадлежит чему-то большему, чему-то, что требует от него всех его сил, всей его веры, всей его любви.

- Это только начало, Настя, - сказал он, и голос его был глух, но твёрд, как сталь, которую он обрабатывал на заводе. - Немцы рядом, они ждут, они уже стоят на границе, они уже точат свои когти, готовясь вонзить их в нашу плоть. Эта война - лишь подготовка, лишь проверка сил, лишь репетиция перед главным спектаклем, который разыграется здесь, на нашей земле. И когда этот день настанет - я пойду, я должен пойти, я не могу остаться в стороне. Я подал заявление в военкомат, я подал его ещё тогда, когда только началась эта война, когда я понял, что она не будет последней. Я не могу сидеть сложа руки и ждать, пока враг придёт в мой дом. Я должен защитить вас, защитить нашу страну, защитить всё, что нам дорого.

Настя побледнела ещё сильнее, и её руки, лежащие на столе, сжались в кулаки так сильно, что побелели костяшки. Она хотела закричать, хотела сказать ему, что он не имеет права, что он должен остаться, что она не переживёт, если его не станет, что дети не вырастут без отца, но она знала - это бесполезно. Она знала, что он принял решение, и что никакие её слёзы и мольбы не изменят этого решения. Она могла только принять его, могла только быть рядом, могла только любить его и молиться за него, даже если она не знала, как молиться, даже если она не была уверена, что есть Тот, Кто может услышать её молитвы.

Она поднялась из-за стола, подошла к нему, обняла его, прижалась к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце - ровно и сильно, как бьётся сердце человека, который готов идти до конца, несмотря ни на что. И они стояли так долго, в тишине, нарушаемой только треском старого репродуктора, из которого доносились теперь уже не новости, а патриотические песни, прославляющие героев и победу, но которые в этой комнате, в этом доме, в этом городе, где люди жили в постоянном страхе и тревоге, звучали фальшиво и неестественно, как голоса с того берега, куда нельзя переплыть.

В храме Богоявления в Елохове, в тишине вечера, когда служба уже давно закончилась и прихожане разошлись по домам, унося с собой ту искру веры, которую они получили здесь, отец Николай стоял на коленях перед иконой Спасителя и молился. Его молитва была не просто словами, не просто ритуалом, который он совершал каждый день, чтобы успокоить свою совесть или выполнить свой долг, - это была живая, пламенная молитва человека, который всем своим существом чувствовал ту боль и то страдание, которые обрушились на его страну и на его народ. Он молился не за себя, не за свою жизнь, которую он давно уже положил на алтарь своей веры, но за тех, кто воевал, за тех, кто умирал, за тех, кто терял своих близких, за тех, кто сходил с ума от холода и голода, за тех, кто не видел никакого смысла в том, что происходит, но продолжал идти вперёд, потому что иначе было нельзя, потому что иначе было бы предательством - предательством перед товарищами, перед страной, перед Богом.

Он знал, что война с Финляндией - это страшное испытание, которое обрушилось на его народ, и он знал, что это только начало, что за этим последует нечто более страшное, нечто более разрушительное, нечто такое, что потребует от каждого из них максимума сил, веры и мужества. Он видел, как приходят в храм матери и жёны, как они стоят у икон с горящими глазами и сухими лицами, не плача, ибо слёзы уже иссякли, как они шепчут свои молитвы, как они просят Бога сохранить жизнь их сыновьям, мужьям, отцам, братьям, и он чувствовал их боль как свою собственную, их страх как свой собственный, их надежду как свою собственную.

В этот вечер, когда он уже собирался закрывать храм, в двери вошла женщина. Она была в чёрном платке, покрывавшем её лицо почти до самых глаз, в старом, потёртом пальто, из-под которого виднелась простая ситцевая юбка. Она была невысокого роста, худенькая, сгорбленная, и её шаги были такими тихими и неуверенными, что казалось, она боится нарушить тишину храма, боится, что её увидят, боится, что её прогонят. Она подошла к иконе Богородицы и долго стояла перед ней, не двигаясь, не поднимая головы, не произнося ни слова, только её плечи иногда вздрагивали, выдавая те тихие, беззвучные рыдания, которые сдерживают люди, когда они хотят плакать, но не могут позволить себе этой слабости.

Отец Николай подошёл к ней, и его голос, когда он заговорил, был таким мягким и ласковым, как голос отца, обращающегося к своему ребёнку:

- Что привело тебя к нам, дочь моя? Что за горе ты несёшь в своём сердце, какая боль сжимает твою душу, какая тревога не даёт тебе покоя? Расскажи мне, и, быть может, Господь через мои уста даст тебе утешение, которое ты ищешь.

Женщина медленно подняла голову, и отец Николай увидел её лицо - это было лицо женщины, которая прошла через многое, лицо, которое исчерчено морщинами, как старый, выветренный камень, лицо, в глазах которого светилась та глубокая, вековечная боль матери, потерявшей ребёнка, та боль, которая не проходит со временем, которая не смягчается, которая становится только острее и острее с каждым днём, которая превращает жизнь в бесконечное ожидание того, что никогда не случится, в бесконечное страдание, которое не имеет конца.

- Батюшка, - сказала она, и голос её был тихим и хриплым, как шорох сухих листьев, - моего сына убили в Финляндии. В этом ледяном аду, в этом проклятом снегу, где люди мёрзли и умирали не от пуль, а от холода, от голода, от безнадёжности. Он был совсем молодым, ему только двадцать один год исполнился, он даже не успел жениться, не успел построить дом, не успел завести детей, не успел сделать ничего, что делает жизнь человека полной и осмысленной. Он просто исчез, растворился в этом белом, пустом мире, и всё, что от него осталось, - это похоронка, казённая бумага, в которой сказано, что он «героически погиб», защищая рубежи нашей Родины. Но я не хочу героически погибшего сына, батюшка, я хочу моего живого мальчика, который звал меня мамой, который улыбался по утрам, который мечтал стать учителем, который был полон жизни и надежд. Я хочу его вернуть, батюшка, я хочу обнять его, я хочу сказать ему, как я люблю его, но я не могу, я никогда не смогу, потому что его больше нет, и ничего не вернёт его мне, ничего - ни молитвы, ни слёзы, ни жертвы, ни вера. Что мне делать, батюшка? Что мне делать, когда я просыпаюсь по ночам и зову его, а в ответ слышу только тишину? Как мне жить дальше, когда в моём сердце такая пустота, что я не могу дышать?

Отец Николай выслушал её, и его сердце сжалось от той же боли, которой была наполнена душа этой женщины. Он знал, что не может вернуть ей сына, не может стереть её боль, не может наполнить ту пустоту, которая образовалась в её сердце. Но он знал и другое - он знал, что вера, настоящая, глубокая вера, может дать ей ту силу, которая поможет ей жить, которая поможет ей не сломаться, которая поможет ей идти дальше, даже когда кажется, что жизнь потеряла всякий смысл. Он положил руку на её плечо, и его прикосновение было лёгким и тёплым, как прикосновение матери, которая успокаивает плачущего ребёнка, и его голос, когда он заговорил, был тих, но полон той внутренней силы, которая исходит только от искренней веры, от глубокого убеждения в том, что есть вещи, которые сильнее смерти, сильнее страдания, сильнее отчаяния.

- Не плачь, дочь моя, - сказал он, - не позволяй горю сломить тебя, не дай печали завладеть твоим сердцем, не дай отчаянию затуманить твой разум. Твой сын жив, он жив не той смертной, преходящей жизнью, которой мы живём здесь, на земле, но той вечной, бессмертной жизнью, которую дарует нам Господь тем, кто верует в Него. Ты не видишь его сейчас, но он видит тебя, он слышит твои молитвы, он знает твою любовь, и он ждёт тебя там, в Царствии Небесном, где нет ни печали, ни воздыхания, ни страданий, ни смерти, ни разлуки, а только вечная радость, вечный свет, вечная любовь. Молись за него, и он будет молиться за тебя, и эта молитва станет той невидимой нитью, которая соединит вас через все преграды этого мира, через все расстояния и все времена. Господь сказал: «Блаженны плачущие, ибо они утешатся». Ты плачешь, дочь моя, и Господь видит твои слёзы, Он слышит твою молитву, и Он утешит тебя, Он даст тебе силы жить, Он покажет тебе, что даже в самой тёмной ночи есть свет, даже в самом глубоком отчаянии есть надежда, даже в самой сильной боли есть любовь.

Женщина слушала его, и по её лицу потекли слёзы - те слёзы, которые она не могла выплакать раньше, которые накопились в её душе за долгие дни и ночи ожидания, которые душили её, не давая дышать. Она плакала тихо, но эти слёзы были очищающими, они смывали с её души ту тяжесть, которую она носила в себе, они освобождали её от той боли, которая разрывала её сердце, и когда она наконец подняла глаза, в них уже не было того ледяного отчаяния, которое она принесла с собой в храм, а была та тихая, спокойная печаль, которая знает, что боль не исчезла, но что есть сила, которая помогает её нести, что есть свет, который виден даже в самой тёмной тьме.

- Спасибо тебе, батюшка, - прошептала она, и голос её был ещё слаб, но уже не так дрожал, как в начале их разговора. - Спасибо, что не отверг меня, что не прогнал, что нашёл слова для моего сердца. Я буду молиться, батюшка, я буду молиться за него, как ты сказал, я буду верить, что он жив, что он с Богом, что он ждёт меня там, где нет ни войны, ни холода, ни смерти. И, может быть, когда-нибудь, когда Господь призовёт меня, я увижу его снова, и мы будем вместе навсегда, как и должны быть.

Она перекрестилась широким, размашистым крестом, поклонилась иконам и тихо вышла из храма, оставляя за собой запах ладана и молитвы. Отец Николай смотрел ей вслед, и в его душе была та тихая, спокойная радость, которую дарует только вера в то, что ты сделал хоть что-то полезное, что помог хотя бы одному человеку найти свой путь к свету, к надежде, к той любви, которая сильнее смерти.

Прошло несколько недель с начала войны с Финляндией, и Москва постепенно привыкала к новой реальности, к той тревожной, напряжённой атмосфере, которая теперь царила в городе. Газеты по-прежнему печатали победные реляции, по радио передавали песни о героях, но в глазах людей уже не было того ликования, которое было в первые дни, а была та глухая, тревожная настороженность, которая приходит с пониманием того, что война - это не игра, это не приключение, это не способ доказать свою силу и мощь, это - смерть, это - кровь, это - страдания, это - разрушение, это - горе, которое не щадит никого, которое ломает жизни, которое оставляет шрамы на душах, которые никогда не заживают.

Александр возвращался с завода поздно, когда в окнах домов уже зажигались огни, а на улицах становилось пустынно и тихо, только изредка проезжали грузовики, увозящие в неизвестном направлении какие-то ящики или мешки. Он был усталым, физическая усталость смешивалась в нём с той душевной усталостью, которая была ещё более изнурительной, которая не проходила после сна, которая накапливалась в нём с каждым днём, делая его всё более угрюмым и замкнутым. Он шёл по улице, смотрел на заснеженные дома, на деревья, покрытые инеем, на редких прохожих, которые торопились домой, чтобы укрыться от холода в своих тёплых, пусть и тесных, квартирах, и думал о том, что всё это может исчезнуть, может быть уничтожено в одно мгновение, если война придёт на их землю, если враг переступит их границу, если они не смогут защитить то, что им дорого.

Он не пошёл сразу домой, как делал обычно, а повернул в сторону, которая вела к храму. Он не знал, зачем он идёт туда, что он там хочет найти, но что-то тянуло его в ту сторону, какой-то неведомый голос, который звучал в его душе, который шептал ему, что там, в тишине и полумраке, он сможет найти ответы на те вопросы, которые мучили его, которые не давали ему покоя. Он пришёл к храму, когда на улице уже стемнело, и только лампады, горевшие в окнах, освещали путь, отбрасывая жёлтые, тёплые пятна света на снег, который искрился и переливался в этом свете, как драгоценные камни. Он остановился у входа, заколебался на мгновение, но затем решительно толкнул тяжёлую, старую дверь, и она открылась, впуская его в тот мир, который он покинул много лет назад, который он предал, который он считал потерянным для себя навсегда.

Внутри было тихо и тепло, тот особенный, уютный тепло, которое бывает только в храмах, когда за стенами мороз и ветер, а здесь - покой, уют, вечный, негасимый свет, который исходит не от ламп, а от икон, от молитв, от той благодати, которая наполняет это святое место. В храме было почти пусто, только несколько старушек стояли в углу, молча шевеля губами, да отец Николай, который, увидев брата, замер на мгновение, а затем медленно подошёл к нему.

- Ты пришёл, - сказал он, и в его голосе не было удивления, а только та тихая радость, которая бывает у людей, когда они видят, что их надежды сбываются, что их молитвы услышаны. - Я знал, что ты придёшь, я чувствовал это, я молился за тебя, и Господь привёл тебя сюда, как Он привёл меня в этот храм много лет назад, когда я был таким же потерянным, как ты сейчас.

Александр молчал, не зная, что сказать, чувствуя, как его душа, его гордость, его привычное отношение к миру борются с тем, что он чувствует здесь, в этой тишине, в этом свете, в этом присутствии Бога, которое было столь реальным, что он не мог его отрицать.

- Я не знаю, зачем я пришёл, - наконец сказал он, и голос его был глух. - Я не знаю, что я ищу, чего я хочу, что я надеюсь найти здесь, в этом месте, которое я покинул и которое считал мёртвым для себя. Но я не могу больше жить так, как живу, я не могу больше носить в себе эту боль, эту пустоту, этот страх, который разъедает меня изнутри. Я вижу, как мир рушится, как гибнут люди, как гибнут дети, как матери теряют своих сыновей, как жёны остаются вдовами, и я не могу понять, зачем всё это, какой в этом смысл, почему мы должны страдать, почему мы должны умирать, почему мы должны терять тех, кого любим.

Отец Николай взял его за руку и подвёл к иконе Спасителя, которая висела в правом приделе, в том месте, где когда-то, много лет назад, они молились вместе, когда они были детьми, когда мир был простым и понятным, когда вера была естественной, как дыхание, как жизнь, как любовь.

- Посмотри на Него, - сказал отец Николай, указывая на икону, на лицо Христа, которое было полно той тихой, всепрощающей любви, той любви, которая не требует ответа, которая не требует понимания, которая не требует объяснений. - Посмотри на Его глаза. Ты видишь в них страдание? Да, Он страдал, Он страдал больше, чем кто-либо из нас, Он прошёл через все муки, через всю боль, через всё отчаяние, через всю смерть, через которую может пройти человек. Но Он не отчаялся, Он не потерял веры, Он не предал любви. И Он дал нам пример, Он показал нам, что есть путь, который ведёт через страдания к спасению, через смерть к жизни, через тьму к свету. Мы не можем понять, зачем происходит то, что происходит, мы не можем постигнуть Божьего промысла в полной мере, но мы можем довериться Ему, мы можем верить, что Он не оставляет нас, что Он с нами в огне и в воде, в смерти и в жизни, в победе и в поражении, в радости и в горе. И это доверие, эта вера - вот что даёт нам силы жить, вот что даёт нам надежду, вот что даёт нам любовь, которая сильнее всего, что может случиться с нами в этом мире.

Александр смотрел на икону, и в его душе происходило то, что он не мог описать словами. Он не знал, верит ли он в то, что говорит брат, не знал, может ли он принять ту веру, которую тот предлагал ему, но он чувствовал, как его душа, которая была холодной и пустой, начинает согреваться, начинает наполняться тем теплом, которого ей так не хватало, той надеждой, которую он считал потерянной, той любовью, которую он предал.

- Я не знаю, как мне вернуть эту веру, - сказал он тихо, почти шёпотом. - Я не знаю, как мне снова поверить в то, что я считал ложью, в то, что я отверг и предал. Я не знаю, как мне начать сначала, как мне вернуться к тому, что было, как мне стать тем, кем я был.

- Ты уже начал, - ответил отец Николай, и его голос был полон той тихой, спокойной уверенности, которая передавалась от него брату, которая наполняла его душу той надеждой, которую он так долго искал. - Ты пришёл сюда, ты сделал первый шаг. Всё остальное - это путь, который ты должен пройти, шаг за шагом, день за днём, в молитве, в размышлении, в любви. Я буду с тобой, я буду молиться за тебя, я буду ждать тебя, когда бы ты ни пришёл, в любой день, в любой час. Ты - Берёзов, ты - мой брат, ты - часть нашей семьи, нашей веры, нашей истории. И я не оставлю тебя, как и ты не оставишь меня, когда придёт час испытаний.