ЦВЕТЫ И РЕЙХСТАГ

- Прошу зачислить меня добровольцем в случае войны. Инженер-конструктор, годен к строевой. Род войск - любой, где мои руки и моя голова будут нужны больше всего, где я смогу принести наибольшую пользу, где я смогу сделать то, что должен, где я смогу быть полезен своей стране, своей семье, своему народу.

Лейтенант бегло просмотрел бумаги, и его лицо осталось бесстрастным, с той внешней, показной бесстрастностью, которая должна была скрывать его внутренние чувства, но в глазах мелькнула та же искра, что и у старика в очереди - искра уважения, искра понимания, искра той тихой, спокойной веры в то, что они не одни, что их страна не одна, что их народ не один, что есть те, кто готов идти до конца, кто готов умереть, чтобы жили другие.

- Хорошо, товарищ инженер, - сказал он, и голос его был ровным, но в нём слышалась та теплота, которая бывает у людей, когда они встречают тех, кто достоин уважения, - мы свяжемся с вами. Будьте готовы. И не теряйте веры. Она вам понадобится.

Александр вышел из военкомата, и его шаги были легче, чем три часа назад, потому что он уже не нёс в себе груз принятия решения - он уже принял его, и теперь оставалось только ждать, когда время приведёт его к тому часу, который уже отсчитывал где-то в Берлине Гитлер, глядя на свою карту и думая, что он уже победил, думая, что он уже выиграл, думая, что он уже тот, кто перекроит мир по своему образу и подобию, но не знающий, что есть силы, которые сильнее его воли, сильнее его армии, сильнее его ненависти, сильнее его веры в самого себя.

В Богоявленском соборе, в тишине вечера, когда только лампады горели перед иконами, и их жёлтый, трепетный свет освещал потемневшие лики святых, делая их живыми и почти осязаемыми, как будто они смотрели на отца Николая с той же любовью и той же печалью, что и он на них, он служил молебен о защите России. Прихожан было немного - те, кто знал, что священник не боится молиться даже в те времена, когда молитва могла быть расценена как преступление, когда вера была объявлена пережитком прошлого, когда верующих ссылали и расстреливали, когда храмы разрушали и сжигали, - и их лица, бледные и встревоженные, с той глубокой, внутренней верой, которая жила в душе каждого, были обращены к алтарю, к тем святым ликам, которые смотрели на них с вековой мудростью и печалью, как будто они знали, что грядёт, и как будто они обещали им свою защиту, свою помощь, свою любовь, свою веру.

Отец Николай стоял перед иконой Богородицы, и его голос, когда он читал молитвы, был тих, но полон той веры, которая была его опорой, той веры, которая не давала ему упасть духом даже в самые тёмные времена, даже когда казалось, что надежды больше нет, даже когда мир рушился вокруг него, даже когда смерть смотрела ему в глаза и шептала ему о том, что он может стать следующим, что его жизнь - это хрупкая нить, которая может оборваться в любой момент, и что никто не сможет защитить его, кроме Бога, кроме той веры, которая была его опорой, кроме той надежды, которая была его силой, кроме той любви, которая была его жизнью. Он молился о том, чтобы Господь сохранил их землю от врага, чтобы Он дал им силы выдержать испытания, которые уже стояли на пороге, чтобы Он не дал им потерять человеческое лицо, даже когда вокруг будет только боль, разрушение и смерть, чтобы Он укрепил их веру, чтобы Он дал им надежду, чтобы Он наполнил их любовью, которая сильнее смерти, сильнее войны, сильнее всего, что может встать на их пути.

Среди прихожан стоял старый казак, тот самый, что помнил ещё Первую мировую войну, и его лицо, изрезанное глубокими морщинами, которые были вырезаны годами тяжёлого труда и страха, годами потерь и разочарований, годами надежд и отчаяний, было обращено к иконе, а его губы шевелились в беззвучной молитве, той молитве, которая была его опорой все эти годы, той молитве, которая помогала ему выжить, когда всё вокруг рушилось, когда умирали его друзья, когда исчезали его близкие, когда мир, который он знал, переставал существовать. Когда служба закончилась, он подошёл к отцу Николаю, и его голос, когда он говорил, был хриплым, с той хрипотой, которая бывает у людей, когда они говорят о том, что видели своими глазами и что не могут забыть, но в нём слышалась та мудрость, которая рождается только из опыта, из того опыта, который нельзя ни купить, ни украсть, который даётся только тем, кто прошёл через огонь и воду, через смерть и жизнь, через отчаяние и надежду.

- Батюшка, - сказал он, и в голосе его слышалась та тревога, которую он носил в себе уже много дней, которую не мог ни с кем разделить, потому что боялся, что его слова могут быть восприняты как измена, как паника, как слабость, - я чувствую, что война близка. Я чувствую это всем своим существом, я чувствую это в своей крови, в своих костях, в своей душе, я чувствую это так же, как чувствовал в четырнадцатом, когда мы шли в бой, и в восемнадцатом, когда мы отступали, и в двадцатом, когда мы собирались с силами и снова шли вперёд. Мы должны быть готовы, мы не должны терять времени, мы не должны позволить врагу застать нас врасплох, мы не должны сидеть и ждать, пока он придёт к нам, мы должны встретить его, мы должны остановить его, мы должны показать ему, что наша земля не прощает тех, кто приходит на неё с мечом.

Отец Николай благословил его, и его рука, дрожащая и уверенная, с той силой, которая передаётся только через веру, коснулась лба, груди и плеч старого казака, и его голос, когда он говорил, был тих, но полон той веры, которая была его опорой, той веры, которая не давала ему упасть духом, той веры, которая была его светом в темноте и его надеждой в отчаянии, той веры, которая была сильнее любого страха, сильнее самой смерти, сильнее всех тех врагов, которые могли встать на его пути:

- Готовьтесь, братья, готовьтесь к тому, что грядёт, готовьтесь к тем испытаниям, которые ждут нас впереди, готовьтесь к тому, что будет тяжело и страшно, и больно, и горько, и что не будет никого, кто мог бы помочь нам, кроме нас самих и Господа, который видит нас и слышит нас, и не оставляет нас, даже когда кажется, что мы одни, даже когда кажется, что надежды больше нет, даже когда мир рушится вокруг нас. Но не бойтесь, не позволяйте страху овладеть вашими душами, не дайте отчаянию затуманить ваш разум, не дайте сомнению сломить вашу веру, ибо Господь с нами, и Он не оставит нас, Он будет с нами в бою и в мире, в жизни и в смерти, в победе и в поражении, в радости и в горе, и Он даст нам силы выстоять, не сломаться, не потерять веры, не отчаяться, не предать, не упасть, не сдаться. Молитесь, братья, и верьте, что даже в самой тёмной ночи есть свет, который не погаснет, пока мы не перестанем в него верить, пока мы не перестанем молиться, пока мы не перестанем надеяться, пока мы не перестанем любить.

Казак перекрестился широким, размашистым жестом, и в этом жесте была вся его жизнь, все его потери и все его надежды, все его страхи и все его победы, все его сомнения и вся его вера. Он вышел из храма, и его шаги, хоть и тяжёлые, были уверенными, как шаги человека, который знает, куда идёт, который не боится того, что ждёт его впереди, потому что он знает, что его земля помнит его, и что он помнит её, и что это сильнее любого врага, сильнее любой войны, сильнее любой смерти. А отец Николай остался один в алтаре, и его молитва продолжалась до самого рассвета - за брата, за страну, за всех, кто будет стоять на своей земле до последнего вздоха, за всех, кто будет умирать и побеждать, за всех, кто будет помнить и не забывать, за всех, кто будет жить и надеяться, за всех, кто будет любить и верить.

Ночь опускалась на Москву, на её тёмные, безмолвные улицы, где только редкие фонари освещали брусчатку, и их свет был бледным, почти призрачным, как свет, который бросает надежда на лицо умирающего, как свет, который горит в душе, когда ты прощаешься с тем, что тебе дорого, и не знаешь, увидишь ли ты это снова. Александр вернулся домой поздно, когда Настя уже легла спать, утомлённая бесконечными заботами и тревогами, которые не давали ей покоя ни днём, ни ночью, как тени, как те неотступные спутники, которые всегда следуют за человеком, которые не дают ему забыть о том, что грядёт, о том, что уже стоит на пороге. Он подошёл к кровати, посмотрел на её лицо, безмятежное и спокойное, с той тихой, светлой улыбкой, которая бывает у женщин, когда они спят, когда они не знают страха, когда они не чувствуют боли, когда они находятся в том мире, где нет войны, нет смерти, нет разлуки, только тишина и покой, и его сердце сжалось от любви и боли, от той мысли, что он может потерять её, что он может не увидеть её лица снова, когда уйдёт туда, куда его призовут, что он может не услышать её голоса, не почувствовать тепла её рук, не увидеть её глаз, которые смотрели на него с такой любовью, что он не мог выдержать этого взгляда, потому что он был слишком чистым и слишком сильным.

Но он не лёг, потому что его мысли были заняты другим - тем, что он должен был сделать до того, как уйдёт, тем, что он должен был оставить после себя, тем, что должно было остаться, когда его не станет, чтобы те, кто останется, помнили его, чтобы они знали, что он любил их, что он думал о них, что он сделал всё, что мог, чтобы защитить их, чтобы спасти их, чтобы дать им будущее. Он сел за свой старый, потёртый стол, открыл ящик, где лежала чистая бумага и ручка, и его рука, дрожащая и уверенная, с той решимостью, которая рождается из веры и долга, из той веры, которую он потерял, но которая, возможно, всё ещё жила в нём, и из того долга, который он чувствовал перед своей семьёй и своей страной, начала выводить слова - слова, которые он не решался сказать вслух, но которые должен был написать, чтобы они остались, чтобы они были прочитаны, чтобы они были поняты, чтобы они были сохранены в памяти тех, кто будет после него.

«Николай, мой брат, моя кровь, моя душа, - писал он, и каждая буква давалась ему с трудом, как будто он выцарапывал их на камне, как будто каждое слово было тяжелее, чем предыдущее, как будто он писал не просто письмо, а своё завещание, своё прощание, свою последнюю волю, - я пишу тебе в ночь перед тем, как уйти. Я подал заявление в военкомат, я решил, что должен быть там, где моя страна будет воевать, где мои руки и моя голова будут нужны больше всего, где я смогу сделать то, что должен, где я смогу быть полезным, где я смогу доказать свою любовь к Родине, свою веру, свою надежду. Если я не вернусь - береги Настю и детей. Береги их, как берегли наши предки, как берегли все, кто был до нас, как берегли те, кто не сдался и не предал, кто сохранил свою веру и свою честь, и передал их нам, чтобы мы могли идти по их следам, чтобы мы могли продолжать их дело, чтобы мы могли передать их веру нашим детям и внукам, чтобы она никогда не угасла. Помни: мы - Берёзовы, мы - те, кто хранит веру и любовь к Родине. Мы всегда возвращаемся или умираем за веру и Родину, и нет другого пути, нет другой судьбы, нет другой жизни, потому что мы - те, кто не сдаётся и не предаёт, и не будет сдаваться и предавать, пока мы живы, пока мы помним, пока мы верим, пока мы любим. Прости меня за всё, что я сделал, за то, что я отрёкся от нашей веры, за то, что я отвернулся от тебя, за то, что я предал нашу память, за то, что я забыл, кто я и откуда я, за то, что я забыл, за что умирали наши деды и за что живут наши дети. Я люблю тебя, брат. Твой брат Александр».

Он перечитал письмо несколько раз, и каждая строка отзывалась в его душе болью, которая была острее, чем любая физическая рана, потому что она была болью прощания, болью разлуки, болью того, что он оставлял позади, но не мог взять с собой. Он не знал, дойдёт ли это письмо до брата, и дойдёт ли оно вообще, в этом мире, где всё рушится, где каждое слово может быть перехвачено, каждое письмо может быть потеряно, каждая надежда может быть уничтожена, но он знал, что должен его написать, потому что это было единственное, что он мог оставить после себя - слова, которые расскажут о его любви, о его страхе, о его надежде, о его вере, которая, как он теперь понимал, никогда не угасала, а только ждала своего часа, чтобы зажечься вновь, освещая его путь в той темноте, которая уже сгущалась над его страной, над его народом, над его семьёй.

Он положил письмо в конверт, надписал адрес - тот, который он помнил с детства, тот, который был написан на его сердце, как татуировка, которую нельзя стереть, - и спрятал его в ящик стола, рядом с молитвословом прадеда, который пах деревом и вечностью, который был его связью с прошлым, с теми, кто был до него, с теми, кто передал ему эту веру и эту землю, с теми, кто не сдался и не предал, кто сохранил свою веру и свою честь, и передал их ему, чтобы он мог идти по их следам, чтобы он мог продолжать их дело, чтобы он мог передать их веру своим детям и внукам, чтобы она никогда не угасла. Потом он подошёл к окну, и его глаза, когда он смотрел в ночное небо, увидели звёзды - те же звёзды, которые видели его предки, которые смотрели на них, когда они шли в бой, которые светили им в пути, которые были их путеводителями и их надеждой, и его голос, когда он шепнул, был тих, но полон той веры, которая была его опорой, той веры, которая не давала ему упасть духом, той веры, которая была его светом в темноте и его надеждой в отчаянии:

- Берёза, мы ждём. Мы готовы к тому, что грядёт. Мы готовы к смерти и к жизни, к победе и к поражению, к радости и к горю, к счастью и к боли, ко всему, что может случиться, ко всему, что может изменить нас, ко всему, что может разрушить нас, но не уничтожить, потому что мы не уничтожаемся, мы продолжаемся, мы живём, мы помним, мы верим, мы надеемся, мы любим. Защити нас, как ты защищала наших предков, как ты защищала нашу веру, как ты защищала всё, что нам дорого, как ты защищала нашу землю, нашу жизнь, нашу смерть, нашу судьбу, нашу историю, нашу вечность.

Он перекрестился впервые за много лет - широким, размашистым жестом, как крестились его отец и дед, как крестились все те, кто был до него, кто передал ему эту веру и эту надежду, и его рука, дрожащая и неуверенная, с той неловкостью, которая бывает у людей, когда они делают то, что давно не делали, когда они возвращаются к тому, что было их опорой, но что они отвергли, коснулась лба, груди и плеч. И в этом жесте была та вековая сила, которая передавалась от поколения к поколению, от битвы к битве, от надежды к надежде, сила, которая не требует доказательств, потому что она живёт в душе и не может быть уничтожена ничем - ни страхом, ни сомнением, ни смертью. Он лёг на кровать, рядом с Настей, и впервые за долгие ночи он не думал о чертежах, не думал о войне, не думал о смерти - он думал только о том, что его душа, уставшая и встревоженная, наконец-то нашла покой, тот покой, который даётся верой, той верой, которая не знает страха, потому что знает, что даже в самой тёмной ночи есть свет, и этот свет не погаснет, пока есть те, кто в него верит, пока есть те, кто надеется, пока есть те, кто любит.

В то же утро, когда рассвет только начинал разливаться над Москвой, окрашивая купола церквей и шпили Кремля в розовый и золотой, когда солнце поднималось над городом, такое же ясное и тёплое, как вчера, как позавчера, как тысячи лет назад, по городу пронёсся слух - не подтверждённый, не опровергнутый, но уже успевший проникнуть в сердца тысяч людей, как проникает вода в корабль через едва заметную трещину, как проникает страх в душу через ту щель, которую оставляет сомнение, когда ты не знаешь, чему верить, но чувствуешь, что что-то не так: немцы перешли границу. Слух этот был ложным, но он был тем предвестником, той тенью, которая всегда идёт впереди реальности, готовя людей к тому, что они не хотят принять, готовя их к тому, что должно случиться, готовя их к той боли, которая уже стоит на пороге и ждёт только часа, чтобы войти в их жизнь. Люди выходили на улицы, смотрели на небо, искали в нём самолёты, которых ещё не было, и прислушивались к тому, что не могли услышать, но чувствовали всем своим существом - к гулу, который приближался с запада, к тому гулу, который станет реальностью через несколько недель, когда часы пробьют четыре часа утра, когда граница рухнет, а война начнётся, и этот день станет тем днём, который разделит их жизнь на «до» и «после», на мир и войну, на надежду и отчаяние.

Александр проснулся от того, что Настя стояла над ним и смотрела на него с той тревогой, которую он не мог не заметить, с той тревогой, которая жила в её душе все эти недели, с той тревогой, которая не давала ей спать по ночам, которая заставляла её просыпаться от малейшего шороха, которая делала её жизнь тяжелее, чем она была, и которая сейчас, в это утро, была особенно острой, потому что она тоже слышала этот слух, и её сердце сжалось от страха за него, за детей, за их будущее. Она молчала, но её глаза говорили больше, чем любые слова, и он понял, что она тоже слышала этот слух, что она тоже ждала того, что должно было случиться, что она тоже боится, но не показывает страха, потому что знает: если она покажет страх, он станет сильнее, и тогда она не сможет сдерживать его, и тогда он сломает её. Он протянул руку и сжал её пальцы, и в этом прикосновении было всё, что он не мог сказать словами - любовь, страх, надежда и та тихая, спокойная уверенность, которая приходит к человеку, когда он принимает свою судьбу, какой бы она ни была, когда он понимает, что не может ничего изменить, но может принять, может выдержать, может сохранить.

- Не бойся, Настя, - сказал он, и голос его был спокоен, с той спокойной уверенностью, которая рождается из веры, из той веры, которая не нуждается в доказательствах, потому что она живёт в душе и не может быть уничтожена ничем, - я вернусь. Я не знаю, когда, но я вернусь. Я не знаю, каким, но я вернусь. Я не знаю, что будет со мной, что будет с нами, что будет с нашей страной, но я знаю, что я вернусь, потому что я должен вернуться, потому что вы ждёте меня, потому что я не могу вас оставить, потому что я люблю вас больше жизни, больше смерти, больше всего, что есть в этом мире, и эта любовь сильнее любой войны, сильнее любой разлуки, сильнее любой боли. А если не вернусь - ты знаешь, что делать. Ты знаешь, что ты сильная, что ты выдержишь, что ты сможешь, что ты не сдашься, что ты будешь жить ради детей, ради нашей памяти, ради нашей веры, ради нашей надежды, ради нашей любви. Ты сильная, Настя, я знаю это, я вижу это, я чувствую это, и я верю в тебя, как верю в Бога, как верю в нашу страну, как верю в нашу семью, как верю в нашу судьбу.

Настя кивнула, и её глаза наполнились слезами, но она не дала им пролиться, потому что знала, что слёзы - это роскошь, которую женщины могут позволить себе только тогда, когда мужчины уходят, но не тогда, когда они ещё здесь, не тогда, когда они ещё могут видеть их, не тогда, когда они ещё могут чувствовать их боль, и она сдержала их, сжала их в себе, как сжимают в кулаке что-то хрупкое, что можно раздавить, но нельзя выпустить.

- Я буду ждать, Саша, - сказала она, и голос её дрожал, но был твёрдым, как тот металл, который он обрабатывал на заводе, как та сталь, которая не гнётся и не ломается, как та вера, которая живёт в её душе и не может быть уничтожена ничем, - я буду ждать тебя. И если ты не вернёшься - я буду ждать тебя там, где мы встретимся снова, где нет войны, нет смерти, нет разлуки, где есть только свет, только любовь, только вечность, где мы будем вместе, как должны были быть всегда, как были наши предки, как будут наши дети, как будет вся наша семья, от начала до конца, от времени до вечности.

Он встал, оделся, и в этот момент его движения были такими же точными, как его чертежи - ни одного лишнего жеста, ни одной ненужной паузы, ни одного сомнительного движения, потому что он знал, что должен идти, должен быть сильным, должен быть уверенным, должен быть тем, кого она сможет запомнить, если он не вернётся. Он взял свой старый рюкзак, который собрал накануне, и, обернувшись у двери, посмотрел на неё в последний раз - так, как смотрят на тех, кого любят больше жизни, но оставляют, потому что не могут поступить иначе, потому что долг зовёт, потому что вера зовёт, потому что любовь зовёт, и он не может отказать, не может остаться, не может предать то, что для него свято.

- Я люблю тебя, Настя, - сказал он, и эти слова были проще, чем все его чертежи, чем все его расчёты, чем все его молитвы, потому что они были правдой, той правдой, которая не требует доказательств, той правдой, которая живёт в сердце и не может быть скрыта, - я люблю тебя. И я вернусь. Честное слово. Честное слово, которое я даю тебе перед Богом, перед нашей семьёй, перед нашей страной, перед нашей верой, перед нашей надеждой, перед нашей любовью.

Он вышел за дверь, и его шаги затихли на лестнице, а Настя осталась одна, стоя посреди комнаты, где пахло табаком и графитом, где на столе лежали чертежи, которые он не успел закончить, и где в ящике стола лежало письмо - то самое, которое он написал брату, то самое, которое она не должна была читать, но которое она прочитает, когда поймёт, что он не вернётся, когда осознает, что его больше нет, когда останется одна с детьми и с памятью о нём, с той памятью, которая будет гореть в её сердце, как тот огонь, который не гаснет, пока есть те, кто помнит, пока есть те, кто верит, пока есть те, кто любит.

На улице было утро, и солнце поднималось над Москвой, такое же ясное и тёплое, как вчера, как позавчера, как тысячи лет назад, но в его свете уже чувствовалось что-то другое - не то, что должно было прийти, а то, что уже пришло, но ещё не было названо по имени, ещё не было увидено, ещё не было осознано, но уже стояло на пороге, готовое войти в их жизнь и изменить её навсегда. И когда Александр шагал по улице, направляясь к военкомату, где он должен был явиться в восемь утра, он думал о том, что этот день, возможно, будет последним мирным днём его жизни, последним днём, когда он сможет видеть солнце, не боясь, что оно скроется за дымом пожаров, последним днём, когда он сможет думать о будущем, не боясь, что его не будет, и что завтра - или послезавтра - всё изменится, изменится навсегда, и он уже не будет тем человеком, которым был вчера, потому что война меняет людей, война переплавляет души, война оставляет шрамы, которые никогда не заживают, и он не знал, сможет ли он вернуться тем, кем был, сможет ли он забыть то, что увидит, сможет ли он простить то, что сделает, но он знал одно: он делает то, что должен, и это единственное, что имеет значение, единственное, что имеет смысл, единственное, что останется с ним, даже когда всё остальное уйдёт, даже когда надежда погаснет, даже когда вера ослабнет, даже когда любовь станет воспоминанием, и он будет идти до конца, не останавливаясь, не падая, не сдаваясь, потому что он - Берёзов, и он не умеет сдаваться, потому что он - русский, и он не умеет проигрывать, потому что он - человек, и он не умеет предавать.

Глава 6. Последний мирный месяц

Май переходил в июнь тысяча девятьсот сорок первого года с той особенной, почти неловкой торопливостью, с какой природа спешит закончить свои весенние дела перед тем, как отдать себя лету, ещё не зная, что этому лету суждено стать последним мирным летом для целого поколения. Москва жила своей привычной, размеренной жизнью - заводские гудки звучали строго по расписанию, трамваи гремели на поворотах, дети бежали в школы с портфелями, в которых лежали учебники и тетради, и никто из них не знал, что через несколько недель многие из них будут собирать те же портфели в эвакуацию, а некоторые - никогда больше не увидят этих улиц. Казалось, сама жизнь, эта обычная, будничная, иногда скучная, но такая привычная и надёжная жизнь, решила показать людям всё, что они могут потерять, всё, что они должны запомнить, всё, что они будут вспоминать в окопах и госпиталях, в эшелонах и партизанских землянках, когда вокруг не останется ничего, кроме войны.

Но в воздухе, в этом прозрачном, чуть влажном воздухе, который пах цветущей сиренью и молодыми листьями тополей, висела та невидимая тревога, которая не давала покоя никому, даже тем, кто старался не думать о том, что происходит там, за лесами и реками, за теми границами, которые ещё не были нарушены, но уже дрожали от напряжения. Газеты по-прежнему выходили с бодрыми заголовками о выполнении плана и о мирном труде советского человека, по радио звучали песни о счастливой жизни, но люди уже научились читать между строк, уже научились слышать то, что не было сказано, уже научились чувствовать то, что не было написано. Они смотрели друг на друга, и их взгляды были красноречивее любых слов, потому что в этих взглядах было всё: и тревога, и надежда, и страх, и та тихая, спокойная уверенность, которая живёт в душе народа, когда он знает, что, что бы ни случилось, он не будет один, потому что его земля помнит его, и он помнит её.

Александр ходил на завод, как обычно, как ходил все эти годы, как ходили все те, кто был до него, кто создавал эту страну своими руками, своим трудом, своей верой. Но его руки, когда он делал чертежи, работали уже не машинально, а с той напряжённой, почти отчаянной сосредоточенностью, с которой работает человек, который знает, что каждая линия, каждая цифра, каждый расчёт может быть последним, что завтра его может не быть за этим кульманом, и что тот самолёт, который он проектирует сейчас, может не успеть взлететь, или может успеть, и тогда он спасёт чью-то жизнь, и эта жизнь будет его победой, его оправданием, его вечностью. Он слышал, как в цехах перешёптывались рабочие, как в курилках, где пахло махоркой и страхом, передавали друг другу новости, которые не печатали в газетах, новости, которые доносились оттуда, с западной границы, где уже стояли танки и самолёты, и ждали только приказа, чтобы двинуться вперёд. Он молчал, потому что не мог говорить, не мог делиться тем, что знал, тем, что чувствовал, тем, что носил в себе, как носит человек тяжесть, которую нельзя сбросить, но можно только нести до конца.