Заступник 2.0.

- Полиция, барин. Но, говорят, за этим... он. - Фома понизил голос так, что Зарецкому пришлось наклониться. - Тот, кого не называют. Ему не нравится, что я когда-то вам помогал. И что я здесь, в Грандалинске, снова. Он узнал. Теперь решил наказать. Чтобы другим неповадно было.

Зарецкий почувковал, как холод пробежал по спине. Значит, его уже заметили. Уже начали давить. Не на него прямо - на тех, кто рядом. На Фому. На того, кто когда-то одолжил ему сто рублей. Тетерин не забывал обид. Тетерин наказывал. И наказывал так, чтобы другие видели и боялись.

- Я возьмусь за твоё дело, Фома, - сказал Зарецкий. - Бесплатно. Как ты когда-то мне помог - так и я тебе помогу.

- Спасибо, барин. - Фома низко поклонился. - Только вы осторожнее. Они не остановятся. Если вы им помешаете - они и до вас доберутся.

- Я знаю.

Фома ушёл. Оставил на столе повестку и расписку. Зарецкий долго сидел, глядя на эти бумаги. Потом зажёг ещё одну свечу - так, чтобы было светлее, - и начал разбирать дело по частям.

В расписке было что-то не так. Что-то, что он не мог уловить, но чувствовал. Бумага. Чернила. Почерк. Или не в расписке - в том, как полиция оформила обвинение. Слишком быстро. Слишком гладко. Слишком мало улик для такого серьёзного обвинения.

Он достал тетрадь и начал писать:

«Дело Фомы. Обвинение в хранении краденого. Доказательства - только табакерка и отсутствие продавца. Расписка есть, но без свидетелей. Вопросы: почему полиция не искала продавца? Почему так быстро назначили суд? Кто донёс? Что стоит за этим делом - реальная кража или предупреждение?»

Он перечитал написанное и дописал внизу:

«Завтра иду в полицию. Буду требовать материалы дела. Если не дадут - буду жаловаться прокурору. Фому не сдам».

Он задул свечу. В комнате стало темно. Только угли в печке светились тёплым, красноватым светом. Зарецкий смотрел на них и думал. О Фоме. О Тетерине. О том, что война началась - не тогда, когда он сел в поезд на Курском вокзале, а сейчас. В этой маленькой конторе на Восточном околотке. С этого первого дела.

Он усмехнулся в темноте.

- Ну что ж, - сказал он тихо. - Посмотрим, чья возьмёт.

На следующее утро Зарецкий встал до рассвета.

Он не спал почти всю ночь - ворочался, думал, перебирал в голове детали дела Фомы. Что-то не давало покоя, какая-то мелочь, которая ускользала, как только он пытался её ухватить. Он зажёг свечу ещё затемно, сел за стол, перечитал расписку - в десятый, наверное, раз. Бумага была обычной, дешёвой, из тех, что продаются в любом писчебумажном магазине. Чернила - синие, тоже обычные. Почерк - небрежный, торопливый, как будто человек писал и торопился закончить. Подпись - неразборчивая, несколько загогулин, которые могли означать что угодно.

Но была одна деталь, которую он заметил только сейчас, при утреннем свете, когда свеча уже не нужна, а солнце ещё не взошло. В углу расписки, почти у самого края, стояла маленькая буква - «П». Не подпись, нет, просто буква, выведенная тем же почерком, что и весь текст, но отдельно, как будто человек, написавший расписку, хотел что-то обозначить и забыл дописать.

Что значит «П»? Имя? Фамилия? Номер?

Зарецкий перевернул бумагу - на обороте ничего не было. Тогда он взял повестку в суд, которую принёс Фома. Гербовая бумага, печать, подпись пристава. Всё чин-чинарём. Но и здесь была странность: дата составления протокола об изъятии табакерки значилась пятнадцатым марта, а дата обыска в лавке Фомы - тринадцатым. То есть обыск провели раньше, чем составили протокол. Так не бывает. Протокол пишут в момент изъятия, а не через два дня. Если, конечно, всё делают по закону.

А если не по закону?

Зарецкий отложил бумаги, встал, потянулся. Нужно было идти в полицейское управление - требовать материалы дела, смотреть протоколы, допрашивать свидетелей. Но он знал, что ему не дадут. Чужой. Приезжий. Адвокат, который не имеет лицензии (ему всё ещё отказывали, находя всё новые формальные причины - не тот бланк, не та подпись, не та печать). Формально он не имел права даже знакомиться с материалами. Но он знал другой путь - не через канцелярию, а через людей.

Он оделся, умылся ледяной водой из кувшина, надел сюртук. В карман положил тетрадь, расписку, несколько чистых листов. Вышел на улицу.

Утро было серым, промозглым. Мартовский ветер гнал по грязи обрывки газет и прошлогодние листья. На углу, у колодца, уже собирались женщины с вёдрами - они переговаривались вполголоса, поглядывали на него, замолкали, когда он проходил мимо. Чужой. Приезжий. Адвокат. Слухи уже разнеслись: к нему приходил Фома-старьёвщик. Значит, берётся за дела. Значит, будет судиться. А с кем судиться-то? С теми, кто всех судит?

Зарецкий не обращал внимания. Он шёл быстро, не глядя по сторонам, к центру, где находилось полицейское управление. По пути он обдумывал план. Сначала - попытаться официально. Предъявить удостоверение помощника присяжного поверенного (оно было московское, но в Грандалинске должно было действовать, по крайней мере, формально). Попросить материалы дела. Откажут - значит, есть что скрывать. Тогда - искать другие пути. Фома говорил, что в участке есть один добрый человек, писарь, который иногда подсказывает, как лучше подать жалобу. Может, и здесь найдётся такой же.

Полицейское управление располагалось на Соборной площади, напротив думы, в двухэтажном каменном здании с колоннами и чугунными воротами. У входа стоял городовой - молодой парень с рыжими усами и сонным лицом. Увидев Зарецкого, он выпрямился, но не козырнул - не по форме.

- Вам кого? - спросил он лениво.

- Мне нужен пристав, который вёл дело старьёвщика Фомы Сидорова. По обвинению в хранении краденого.

- Дело? - городовой поморщился. - У нас таких дел много. Вы по какому вопросу?

- Я адвокат. Хочу ознакомиться с материалами.

Городовой смерил его взглядом. Сюртук потёртый, но чистый. Сапоги не новые, но начищены. Глаза - не просительные, а требовательные. Таких здесь не любили.

- Обождите здесь, - сказал городовой и скрылся внутри.

Зарецкий ждал. Минут пять, десять, пятнадцать. Мимо проходили люди - чиновники в мундирах, купцы в сюртуках, женщины с корзинками. Никто не обращал на него внимания. Он стоял, сунув руки в карманы, и смотрел на здание думы напротив. Там, за колоннами, за высокими окнами, за тяжёлыми портьерами, сидел тот, кто правил этим городом. Тетерин. Владимир Павлович Тетерин. Гласный думы. Председатель нескольких комиссий. Человек, о котором говорили шёпотом. Человек, который держал в кулаке полицию, суд, управу, нотариусов и половину адвокатов.

Зарецкий думал о нём. О том, что они ни разу не встречались лицом к лицу. Только один раз, в первый вечер в Грандалинске, он видел, как из боковой двери думы вышел грузный человек в дорогой шубе, с тростью, с усталым лицом, и сел в карету. Тогда он ещё не знал, что это - Тетерин. Понял позже, по описаниям. Обычное лицо. Усталое. Страшное своей обыденностью.

Наконец городовой вернулся.

- Пристав сказал: без разрешения суда материалы не выдаются. Обращайтесь в суд.

- В какой суд? - спросил Зарецкий.

- А в тот, который дело ведёт. Мировой суд, второй участок.

- А где находится второй участок?

- На Знаменской, дом пятнадцать. - Городовой уже поворачивался, чтобы уйти.

- Постойте. - Зарецкий достал из кармана рубль. - А нельзя ли просто посмотреть дело? Без выемки. Я не буду копировать, только посмотрю, что там написано.

Городовой покосился на рубль, потом на Зарецкого.

- Нельзя, барин. У нас строго. Пристав сказал - без разрешения ни-ни. И не просите.

Он ушёл. Зарецкий спрятал рубль обратно. Значит, официальный путь закрыт. Что ж, попробуем другой.

Он пошёл в мировой суд, на Знаменскую. Здание было маленьким, деревянным, с облупившейся краской и покосившимся крыльцом. У входа толпились люди - в основном бедные, в залатанных тулупах и платках. Они ждали своей очереди, курили, переговаривались. Увидев Зарецкого, они расступились - не из уважения, а из привычки уступать дорогу тем, кто лучше одет.

Секретарь суда оказался пожилым человеком с бакенбардами и в золотых очках. Он сидел за столом в маленькой приёмной и перебирал бумаги. Увидев Зарецкого, он поднял голову.

- Вы по какому делу?

- По делу Сидорова Фомы. Обвинение в хранении краденого. Я адвокат, хотел бы ознакомиться с материалами.

Секретарь снял очки, протёр их платком, снова надел.

- А кто вас уполномочил? - спросил он сухо.

- Мой клиент, Фома Сидоров. Вот доверенность. - Зарецкий протянул бумагу, которую составил накануне вечером.

Секретарь взял доверенность, прочитал, положил на стол.

- Доверенность не заверена нотариально. Не годится.

- В Грандалинске нет нотариуса, который работает по воскресеньям, а дело завтра. Я прошу допустить меня как защитника по устному ходатайству.

- Не могу. - Секретарь был непреклонен. - Без нотариальной доверенности - никак. Таков порядок.

- А свидетели? Могу я поговорить со свидетелями?

- Свидетели будут вызваны в суд. До суда - не положено.

Зарецкий понимал: это не бюрократия. Это система. Ему не давали сделать ни шагу. Каждая дверь была закрыта, каждый чиновник говорил «нельзя», каждый документ оказывался не тем, не так оформлен, не с той печатью. Его выдавливали. Не грубо, не скандально - формально, вежливо, с ссылками на параграфы и статьи. Так, что нельзя было придраться. И это было страшнее, чем прямой отказ.

Он вышел из суда и остановился на крыльце. Моросил мелкий дождь, смешанный со снегом. Небо было серым, низким, давило на плечи. Он стоял, смотрел на мокрую мостовую и думал. Если нельзя официально - нужно искать неофициально. Фома говорил о писаре. Может быть, этот писарь и есть тот самый добрый человек, который поможет.

Он вернулся в контору к обеду. Фома уже ждал его, сидел на скамейке у крыльца, курил самокрутку.

- Ну что, барин? - спросил он, поднимаясь.

- Ничего хорошего. - Зарецкий отпер дверь, пропустил Фому внутрь, зажёг свечу. - В полиции не дали. В суде не дали. Без нотариальной доверенности - никак.

- Я же говорил, барин. - Фома вздохнул. - У них всё схвачено. Вы не пробьётесь.

- Пробьюсь, - твёрдо сказал Зарецкий. - Ты говорил про писаря. Тот, который помогает. Где его найти?

Фома замялся.

- Есть один человек, барин. В управе работает, в канцелярии. Зовут Тимофей Иванович. Он, говорят, помогает бедным - бумаги оформляет, подсказывает, куда подать. Но он боится. Если узнают, что он с вами связался, - уволят. А то и хуже.

- Дай мне его адрес.

Фома написал на клочке бумаги корявыми буквами: «Тимофей Иванович Смирнов, Сенная, 12».

- Только осторожно, барин. Очень осторожно.

На Сенную Зарецкий пошёл вечером, когда уже стемнело. Это была улица на границе Восточной слободы и центра - ни туда ни сюда. Дома здесь были побогаче, чем на окраине, но беднее, чем на Соборной площади. Двенадцатый дом оказался деревянным, двухэтажным, с мезонином. Окна светились. Зарецкий постучал.

Открыла женщина - лет сорока, в чистом переднике, с усталым лицом.

- Вам кого?

- Тимофея Ивановича.

- А вы кто будете?

- Адвокат Зарецкий. По делу.

Женщина оглянулась, потом отступила, пропуская его:

- Проходите. Только недолго. Он вас боится.

Тимофей Иванович оказался маленьким, сухоньким человечком лет пятидесяти, с жидкими седыми волосами и бегающими глазами. Он сидел за столом в маленькой комнате, заваленной бумагами, и при появлении Зарецкого вскочил, как ужаленный.

- Зачем вы пришли? - зашептал он, оглядываясь на дверь. - Зачем? Меня же уволят!

- Я только спросить, Тимофей Иванович. - Зарецкий сел на стул, не дожидаясь приглашения. - У вас есть доступ к материалам полицейского дознания?

- Нет у меня никакого доступа! - Писарь замахал руками. - Я маленький человек, что вы, что вы...

- Тимофей Иванович, - Зарецкий понизил голос, - я не прошу вас нарушать закон. Я прошу только сказать: есть ли в деле Сидорова нарушения? Дата протокола не совпадает с датой обыска. Расписка не заверена. Свидетель-продавец исчез. Это похоже на нормальное расследование или на то, что дело сфабриковано?

Писарь замолчал. Глаза его бегали по комнате - на окно, на дверь, на икону в углу. Он теребил край жилета, кусал губы. Наконец, собравшись с духом, сказал:

- Вы не из наших, барин. Вы не понимаете, как здесь всё устроено. Дело Сидорова... - он оглянулся ещё раз и перешёл на шёпот, - дело Сидорова заказали. Сверху. Сказали: найти состав, посадить. Любого. Хоть этого старьёвщика. Чтобы другим неповадно было.

- Кто сказал?

- Не называю, барин. И вы не заставляйте. У меня семья, дети. Если узнают, что я вам сказал, - всё. Конец.

- Я никому не скажу. Но мне нужно знать: что в деле есть такого, что может его спасти?

Писарь помолчал. Потом открыл ящик стола, достал сложенный лист бумаги, протянул Зарецкому.

- Вот. Здесь список вещей, которые проходили по делу Сидорова в полиции. В первоначальном протоколе. Там была ещё одна вещь - медный подсвечник. Его потом убрали, потому что он не вписывался в обвинение. Если бы подсвечник остался, можно было бы доказать, что парень, который продал табакерку, продавал и другие вещи. И тогда он - не случайный прохожий, а постоянный поставщик. А значит, Фома не мог знать, что табакерка краденая.

Зарецкий взял лист. Список был составлен аккуратным писарским почерком. В графе «изъятые вещи» значилось: «1) табакерка серебряная; 2) подсвечник медный, старый». И тут же - зачёркнуто, но читаемо.

- Почему вы мне это даёте? - спросил Зарецкий.

- Потому что мне жалко старика, - тихо ответил писарь. - Он хороший человек. И потому что вы - чужой. А чужие иногда делают то, что свои не могут. - Он помолчал. - А теперь уходите, барин. И не приходите больше. Ради бога.

Зарецкий спрятал лист в карман, встал.

- Спасибо, Тимофей Иванович. Я ничего не скажу.

- Идите, идите...

Он вышел на улицу. Дождь усиливался. Зарецкий поднял воротник, сунул руки в карманы и быстро пошёл к себе - в контору, к свече, к бумагам. Теперь у него была зацепка. Маленькая, слабая, но зацепка. Если в первоначальном протоколе был подсвечник, а потом исчез - значит, было давление. Значит, полиция фабриковала дело. И это можно было доказать.

Он вернулся, зажёг свечу, разложил бумаги. Расписка, повестка, лист от писаря. Теперь нужно было соединить это в одну картину. И завтра - в суд.

Он достал тетрадь и записал:

«Дело Фомы. Зацепка - подсвечник. В первоначальном протоколе был, потом исчез. Значит, дело фабриковали. Завтра в суде буду требовать вызова свидетеля - того, кто составлял протокол. Если он подтвердит, что подсвечник был, - обвинение рухнет. Если нет - будем искать дальше».

Он закрыл тетрадь, задул свечу и лёг. Завтра предстоял первый серьёзный бой.

Суд назначили на десять утра.

Зарецкий пришёл за час. Он хотел осмотреть зал, понять, где будет сидеть судья, где - прокурор, где - свидетель. Но зал оказался закрыт. Пришлось ждать в коридоре, на жёсткой деревянной скамье, вместе с другими просителями и свидетелями.

Фома пришёл ровно в девять. Он был в чистом, хотя и застиранном сюртуке, волосы приглажены, борода расчёсана. Видно было, что он готовился - как к празднику, к которому не звали, но очень хотелось быть приглашённым.

- Волнуешься? - спросил Зарецкий.

- Как перед боем, барин. - Фома перекрестился на икону, висевшую в углу коридора. - Только не знаю, выйду ли живым.

- Выйдешь. Главное - ничего не бойся. Говори правду. Только правду. Даже если она тебе кажется неудобной.

- Понял, барин.

Ровно в десять дверь зала открылась. Секретарь - тот самый, с бакенбардами - выглянул и позвал:

- Дело Сидорова! Стороны - в зал!

Зал был маленьким, на два десятка мест. Скамьи для публики уже заполнились - пришли зеваки, любопытные старухи, несколько лавочников с Восточного околотка. В первом ряду Зарецкий заметил Комарова - того самого адвоката, который предупреждал его. Комаров сидел, сложив руки на груди, и смотрел перед собой отсутствующим взглядом. Зачем он пришёл? Посмотреть? Или следить?

Судья - пожилой мужчина с седыми бакенбардами, в очках, с усталым, равнодушным лицом - занял своё место. Он даже не взглянул на подсудимого. Прокурор - молодой, щеголеватый, с маленькими усиками - что-то писал в блокноте, не поднимая головы.

- Слушается дело об обвинении мещанина Фомы Сидорова в хранении заведомо краденого имущества, - объявил секретарь. - Обвинение поддерживает товарищ прокурора Ржевский. Защиту ведёт присяжный поверенный Зарецкий.

Зарецкий встал. Он чувствовал, как колотится сердце, но голос был твёрдым.

- Ваша честь, разрешите обратиться до начала допроса свидетелей?

- Обращайтесь.

- Я прошу вызвать в суд полицейского писаря, составлявшего протокол изъятия вещей у моего подзащитного. Его фамилия - Смирнов Тимофей Иванович.

В зале зашумели. Судья постучал карандашом по столу.

- Зачем вам писарь?

- Чтобы подтвердить, что первоначальный протокол изъятия содержал помимо табакерки ещё одну вещь - медный подсвечник. Эта запись была зачёркнута позже, без объяснения причин. Я считаю, что это свидетельствует о фабрикации дела.

Прокурор, до этого молчавший, поднял голову. Его лицо осталось бесстрастным, но Зарецкий заметил, как дёрнулся уголок рта.

- Это новая информация, - спокойно сказал прокурор. - Ни в обвинительном заключении, ни в материалах дела она не фигурирует. Защита пытается ввести суд в заблуждение.

- Я готов представить документы, - Зарецкий достал из саквояжа лист, полученный от писаря, и протянул судье. - Вот копия первоначального протокола. В графе «изъятые вещи» значится подсвечник. Зачёркнуто, но читаемо.

Судья взял лист, надел очки, долго рассматривал. Потом положил на стол.

- Где вы взяли этот документ?

- Это копия из материалов полицейского дознания. Я получил её от... - Зарецкий запнулся. Он не мог назвать имя писаря - это подставило бы его под увольнение. - От лица, пожелавшего остаться неизвестным.

- Анонимка, - усмехнулся прокурор. - Ваша честь, защита ссылается на анонимный документ. Это недопустимо.

Судья кивнул.

- Действительно, господин защитник. Без указания источника документ не может быть приобщён к делу.

Зарецкий понимал: он проигрывает этот раунд. Но он был готов.

- Тогда я прошу вызвать в суд свидетеля - самого Тимофея Ивановича Смирнова. Он подтвердит под присягой, что в первоначальном протоколе был подсвечник.

Судья и прокурор переглянулись.

- Хорошо, - сказал судья. - Свидетель будет вызван. Но на сегодня заседание переносится. Объявляю перерыв до завтра, десять утра.

Он встал и вышел из-за стола. Зал зашумел. Публика начала расходиться.

Фома подошёл к Зарецкому, схватил его за рукав.

- Барин, а что теперь? Они же его запугают! Тимофея Ивановича! Он же откажется!

- Не откажется, - сказал Зарецкий, хотя сам не был уверен. - Он дал мне этот лист. Значит, совесть у него есть. А если есть совесть - не отступит.

Но в глубине души он знал: это только начало. И самая трудная часть - впереди.

Ночь после первого дня суда Зарецкий не спал.

Он сидел в конторе при двух свечах - третью было жалко жечь, керосин тоже стоил денег, - и перебирал бумаги. Перед ним лежали: расписка Семёна Петрова, повестка в суд, листок, полученный от писаря Тимофея Ивановича, и несколько чистых листов, на которых он пытался набросать план защиты.

Дело было не простым. Оно было безнадёжным.

Так, по крайней мере, казалось со стороны. Полицейское дознание: табакерка обнаружена в лавке Фомы, продавец исчез, расписка без свидетелей, Фома не может доказать, что купил вещь, а не украл. Обвинение строилось на простой логике: «Если у человека нашли краденое, а он не может объяснить, откуда оно у него, - значит, он украл». Логика была примитивной, но в уездном суде, где судьи не утруждали себя вопросами, она работала безотказно.

Но Зарецкий знал то, чего не знал суд. Он знал Фому. Знал, что старьёвщик не вор. Знал, что табакерку он купил - пусть без свидетелей, пусть за рубль, пусть у сомнительного типа, но купил. И знал, что дело было заказано - сверху, теми, кто хотел наказать Фому за то, что он когда-то помогал Зарецкому в Москве. За то, что он вообще существовал. За то, что был маленьким, но живым укором для тех, кто привык, что все молчат и кланяются.

Вопрос был в том, как превратить это знание в доказательства.

Зарецкий взял лист писаря - тот самый, с зачёркнутым подсвечником. Он смотрел на него уже в сотый раз, и каждый раз видел одно и то же: аккуратный писарский почерк, синие чернила, жирную чёрную линию, перечёркивающую слово «подсвечник». Линия была проведена с такой силой, что бумага в этом месте почти протёрлась. Кто-то очень хотел, чтобы подсвечника не было.

Но кто?

Писарь Тимофей Иванович не назвал имени. Сказал только: «Сверху». Зарецкий мог догадываться. В Грандалинске «сверху» означало одно - Тетерин. Но доказать это было невозможно. Да и не нужно было для дела Фомы. Для дела Фомы нужно было доказать другое: что протокол был изменён, что подсвечник существовал, что полиция скрыла улику, которая могла бы помочь обвиняемому.

Если бы удалось установить, что у Фомы была не одна краденая вещь, а две - и вторая, подсвечник, была такой дешёвой и незначительной, что её никто не стал бы красть, - это создало бы сомнение. А сомнение в уголовном деле, по законам Российской империи, толковалось в пользу обвиняемого. Даже в Грандалинске. Даже при продажном судье.

Но как доказать, что подсвечник был, если единственный свидетель - сам писарь, который боится потерять место?

Зарецкий встал, прошёлся по комнате. Печка давно прогорела, в комнате было холодно. Он закутался в шинель, сел снова. Мысли путались, перебивали друг друга. Нужно было что-то решать. И решать быстро - завтра в десять утра суд.

Он достал тетрадь и начал писать - не план защиты, а просто мысли, которые лезли в голову. Так он делал всегда, когда не мог найти решения. Писал, не останавливаясь, не перечитывая, не правя. Иногда ответ приходил сам собой, между строк.

«Подсвечник. Зачёркнут. Кто зачеркнул? Не писарь - он только переписывал. Значит, кто-то из полиции. Пристав? Его помощник? Почему зачеркнули? Потому что подсвечник был старый, медный, грошовый. Если бы в деле фигурировали две вещи - дорогая и дешёвая, - можно было бы предположить, что парень торговал разным хламом. Что он не вор, а мелкий перекупщик. Что Фома не мог знать происхождение каждой вещи. Подсвечник разрушал версию обвинения. Поэтому его убрали».

Он отложил перо, перечитал написанное. Всё верно. Но что это даёт?

«Надо вызвать в суд того, кто зачеркнул. Не писаря - он только исполнитель. А того, кто отдал приказ. Пристава? Но пристав не приедет. У него алиби. Он всегда занят. Он пошлёт помощника. Помощник будет врать. Как заставить его сказать правду?»

Зарецкий задумался. В Москве, у Плевако, он видел, как патрон загонял свидетелей в угол. Не криком - вопросами. Терпеливо, методично, шаг за шагом. «Вы видели это? А когда? А где? А почему вы не записали? А почему вы записали не так?» Свидетель начинал путаться, противоречить сам себе, и в конце концов признавался, что ошибся или что ему «подсказали».

Может быть, и здесь сработает?

Зарецкий снова взялся за перо.

«План. Завтра в суде:

Вызвать писаря Тимофея Ивановича. Попросить его под присягой подтвердить, что подсвечник был в первоначальном протоколе. Он испугается, но, думаю, не откажется - он уже дал мне копию, значит, совесть есть.

После этого вызвать помощника пристава, который составлял протокол. Спросить, почему подсвечник исчез. Если скажет, что ошибся - спросить, как можно ошибиться в такой простой вещи. Если скажет, что подсвечника не было - предъявить показания писаря. Создать противоречие.

Добиться, чтобы суд назначил экспертизу протокола - когда была сделана зачёркивающая линия, теми же ли чернилами, что и основной текст. Если линия сделана позже - это фабрикация.

Главное - не дать судье закрыть дело до выяснения всех обстоятельств. Тянуть время. Требовать вызова новых свидетелей. Создавать шум».

Он перечитал план. Он был дерзким. Может быть, даже наглым. В уездном суде, где судья привык к покорным адвокатам, которые кивали и благодарили за любой вердикт, такое поведение могли счесть оскорблением. Но другого выхода не было. Если играть по их правилам - Фому посадят. Нужно было играть по своим.

Зарецкий посмотрел на часы - серебряные, с гравировкой «Ученику от учителя». Было уже далеко за полночь. Он задул свечи, лёг на койку, укрылся шинелью. Сон не шёл - мысли продолжали крутиться, как колёса поезда на стыках. Но тело требовало отдыха, и под утро он всё-таки провалился в тяжёлую, без снов, дремоту.