Заступник 2.0.

Утром он проснулся от стука в дверь.

Солнце уже взошло, но свет был бледным, мартовским, сквозь занавеску пробивался с трудом. Зарецкий вскочил, накинул сюртук, открыл. На пороге стоял Фома - в том же чистом сюртуке, что и вчера, но лицо у него было испуганное, глаза красные, опухшие.

- Барин, беда, - сказал он, переступая порог. - Тимофей Иванович заболел.

- Как заболел? - Зарецкий похолодел.

- Вчера вечером, после суда, к нему приходили. Двое. Из полиции. Поговорили - и он заболел. Жена говорит, лёг, стонет, встать не может. В суд сегодня не поедет.

Зарецкий понял. Не заболел - запугали. Двое из полиции «поговорили» - и теперь Тимофей Иванович будет лежать до тех пор, пока дело Фомы не закончится. А когда закончится - выздоровеет. Чудесным образом.

- Вот гады, - вырвалось у него.

- Что делать будем, барин? - Фома смотрел на него с надеждой, но в этой надежде уже было отчаяние. Он понимал, что без свидетеля шансов нет.

Зарецкий сел на стул, опустил голову. План рушился. Главный свидетель выбыл. Вызвать его в суд не удастся - нужна медицинская справка, а врач, который её выдаст, тоже, наверное, уже «поговорил» с кем нужно. Круг замкнулся.

- Ищи другого свидетеля, - сказал он наконец.

- Кого, барин? - Фома развёл руками. - Я никого не знаю. Только Тимофей Иванович.

- А тот парень? Семён Петров? Который продал табакерку?

- Исчез. Я же говорил.

- Значит, нужно найти его. - Зарецкий встал, начал ходить по комнате. - Где он жил? Где его видели в последний раз? С кем он водился?

Фома задумался. Потёр лоб, прищурился.

- Был у него один дружок, - сказал он нерешительно. - Тоже старьёвщик, только поменьше меня, с Хитровки. В Грандалинск перебрался, как и я. Зовут Егором. Он, может, знает, где Семён.

- Где его найти?

- На Западной окраине, у часовни. Он там торгует, у паперти. Если ещё не спугнули.

Зарецкий посмотрел на часы. До суда оставалось два часа.

- Иди домой, Фома, - сказал он. - Отдыхай. К суду будь готов. А я попробую найти этого Егора.

- Один поедете? Опасно, барин. Тамошние места - сами знаете.

- Знаю. Но выбора нет.

Он надел шинель, сунул в карман тетрадь и несколько чистых листов. Денег взял немного - на извозчика, если повезёт найти. Фома пошёл к выходу, но на пороге остановился.

- Барин, - сказал он тихо. - Если не найдёте - не вините себя. Я понимаю. Они сильнее.

- Не сильнее, - ответил Зарецкий. - Просто наглее.

Он вышел на улицу. Утро было серым, холодным, ветер гнал по грязи обрывки бумаги и щепки. Зарецкий зашагал к центру, надеясь поймать извозчика. Нужно было успеть.

На Западную окраину он добрался через сорок минут. Извозчик, рябой мужик в драном тулупе, долго отказывался ехать: «Туда, барин, не возят. Там и без нас хватает». Пришлось заплатить вдвое.

Часовня стояла на пустыре, у самого леса. Это была маленькая, ветхая деревянная постройка с покосившимся крестом и облупившимся куполом. Внутри, наверное, было темно и холодно - как и всё в этом городе. У паперти, привалившись к стене, сидел человек. Он был укутан в лохмотья так, что лица не было видно, только нос - красный, распухший - торчал наружу.

- Егор? - окликнул Зарецкий.

Человек поднял голову. Глаза были маленькие, блёклые, с красными прожилками. Лицо - опухшее, небритое, с глубокими морщинами.

- Ну я, - сказал он хрипло. - А ты кто?

- Адвокат. Мне нужен Семён Петров. Тот, который продал табакерку старьёвщику Фоме.

Человек усмехнулся, сплюнул.

- Семён? А его уже нет.

- Как нет?

- А так. Забрали его. Вчера вечером. Двое в штатском, а третий - из полиции. Посадили в карету и увезли. Куда - не знаю. Может, в Москву. А может, и дальше.

Зарецкий почувствовал, как земля уходит из-под ног. Значит, успели. Зачистили концы. Семёна Петрова - единственного человека, который мог подтвердить, что продал табакерку Фоме, - увезли. Не арестовали, нет - просто увезли. И неизвестно куда.

- А ты не знаешь, за что его забрали? - спросил он.

- А за то же, за что и всех, - Егор зевнул, не прикрывая рта. - Не кланялся. Не молчал. Думал, что он умный, а оказался - вор.

- Он был вором?

- Ну, не без того. Мог и стянуть, если плохо лежит. Но ту табакерку - не он. Ему подкинули. А он продал, дурак. Думал, повезло.

Зарецкий сел на корточки перед Егором.

- Слушай, Егор. Ты можешь это подтвердить в суде? Что табакерку Семёну подкинули, что он не воровал, что Фома купил честно?

- В суде? - Егор хрипло рассмеялся. - В нашем суде? Меня туда и на пушечный выстрел не подпустят. Я ж бездомный, без паспорта, без вида на жительство. Меня самого в два счёта упекут.

- Я буду тебя защищать.

- Чем? - Егор смерил его взглядом. - Ты, барин, вроде неглупый, а говоришь глупости. В Грандалинске нет защиты. Есть только один суд - его суд. Того, кого не называют. И он уже всё решил.

Он поднялся, отряхнулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Зарецкий остался стоять у часовни. Ветер дул в лицо, холодный, колючий, с мелкими снежными крупинками. Март в этом году был злым.

Он вернулся в контору за полчаса до суда. Фома уже ждал - сидел на скамейке, курил самокрутку, смотрел в землю.

- Ну что, барин? - спросил он, поднимаясь.

- Ничего. - Зарецкий не стал врать. - Семёна увезли. Егор боится. Тимофей Иванович заболел. Есть только мы.

- И что?

- А то, что пойдём в суд и будем драться. Без свидетелей, без улик, без ничего. Просто я буду говорить, а ты - сидеть и не бояться.

Фома посмотрел на него долгим взглядом. Потом усмехнулся.

- Вы, барин, чудной. В хорошем смысле. Такой же, как Плевако. Тот тоже не боялся.

- Плевако боялся, - ответил Зарецкий. - Просто умел не показывать.

Они пошли в суд.

Зал был тем же, что и вчера: маленький, душный, с низким потолком и тёмными стенами. Публики собралось больше - слух о том, что московский адвокат полез в драку с местной полицией, разлетелся по городу. В первом ряду Зарецкий снова заметил Комарова - тот сидел, скрестив руки на груди, и смотрел на него с выражением, которое трудно было прочитать. Любопытство? Сочувствие? Или скука человека, который знает, чем кончится спектакль?

Судья, тот же пожилой мужчина с седыми бакенбардами, занял своё место. Прокурор Ржевский, щеголеватый, с маленькими усиками, уже сидел за своим столом, перебирая бумаги. Увидев Зарецкого, он поднял бровь - иронически, словно спрашивая: «Ну что, защитник, придумал что-нибудь?»

- Слушается дело об обвинении мещанина Фомы Сидорова в хранении заведомо краденого имущества, - объявил секретарь. - Прошу встать, суд идёт.

Все встали. Судья кивнул, секретарь сел, зал замер.

- Слово для изложения обвинения предоставляется товарищу прокурора Ржевскому.

Ржевский поднялся. Он говорил гладко, уверенно, с лёгкой усмешкой, которая, видимо, должна была означать превосходство. Он повторил то, что уже было сказано в обвинительном заключении: у подсудимого найдена краденая вещь, происхождение вещи он объяснить не может, продавец исчез, расписка не имеет юридической силы. Значит, виновен.

- Прошу суд назначить наказание в виде трёх месяцев ареста, - закончил Ржевский и сел.

Зарецкий встал. Сердце колотилось, но голос был ровным.

- Ваша честь, разрешите представить защиту.

- Представляйте.

- Я не буду оспаривать факт нахождения табакерки в лавке моего подзащитного. Этот факт установлен и не требует доказательств. Я не буду оспаривать и то, что табакерка была краденой - это установлено следствием. Но я прошу суд ответить на один вопрос: доказывает ли наличие краденой вещи у человека, что этот человек - вор?

В зале зашумели. Судья постучал карандашом.

- Тишина в зале! Продолжайте, господин защитник.

- Допустим, я купил на толкучке старые часы. А через неделю приходит полиция и говорит: «Часы краденые». Я не знал, что они краденые. Я купил их честно, заплатил деньги. Я лично вор? Нет. Я - покупатель. И если я могу доказать, что купил вещь, не зная о её происхождении, - состав преступления отсутствует.

Прокурор усмехнулся:

- Но подсудимый не может этого доказать.

- А обвинение может доказать обратное? - парировал Зарецкий. - Где свидетель, который видел, как Фома Сидоров крал табакерку? Его нет. Где продавец, который подтвердил бы, что табакерка была продана, а не украдена? Его нет - он исчез. Где доказательства того, что Фома Сидоров знал о краденом происхождении вещи? Их нет. Всё, что есть у обвинения, - это факт нахождения. А факт нахождения, господа, без установления умысла - ещё не преступление.

Судья слушал, не перебивая. Лицо его было бесстрастным, как у человека, который уже всё решил, но делает вид, что взвешивает доводы.

- У защиты есть свидетели? - спросил он.

- Да, - сказал Зарецкий. - Я прошу вызвать в суд помощника пристава, составлявшего протокол изъятия вещей. Его фамилия - Молчанов.

Ржевский поднял бровь:

- Зачем вам помощник пристава?

- Чтобы задать ему один вопрос. - Зарецкий повернулся к судье. - Ваша честь, в первоначальном протоколе изъятия, помимо табакерки, значился ещё один предмет - медный подсвечник. Впоследствии эта запись была зачёркнута. Я хочу спросить у помощника пристава, почему это произошло.

В зале снова зашумели. Судья постучал громче.

- Господин защитник, откуда у вас эти сведения?

- У меня есть копия первоначального протокола, - сказал Зарецкий, доставая лист, полученный от писаря. - Копия заверена лицом, имеющим доступ к материалам дознания. Я не могу назвать это лицо, но готов представить документ на обозрение суда.

Судья взял лист, долго рассматривал. Потом передал прокурору. Ржевский пробежал глазами, усмехнулся.

- Ваша честь, это анонимка. Она не имеет юридической силы.

- Согласен, - неожиданно сказал Зарецкий. - Поэтому я и прошу вызвать помощника пристава. Он под присягой подтвердит или опровергнет наличие подсвечника в протоколе. Если подтвердит - значит, документ подлинный. Если опровергнет - значит, я ошибся, и мои подозрения необоснованны.

Судья задумался. Зарецкий видел, как он колеблется. Отказать - значит дать повод для апелляции. Согласиться - значит открыть ящик Пандоры. В Грандалинске не любили тех, кто открывал ящики.

- Хорошо, - сказал судья наконец. - Помощник пристава Молчанов будет вызван. Но на сегодня заседание переносится. До завтра, десять утра.

Он встал и вышел. Зал зашумел. Прокурор Ржевский, проходя мимо Зарецкого, бросил:

- Вы зря стараетесь. Молчанов скажет то, что нужно.

- Посмотрим, - ответил Зарецкий.

Фома подошёл, взял его за рукав.

- Барин, они же его подкупят. Или запугают.

- Может быть. Но теперь это будет не молчание, а ложь. А ложь, Фома, всегда оставляет следы.

Они вышли из зала. На улице уже смеркалось. Мартовский ветер стих, но холод стал ещё пронизывающее. Зарецкий стоял на крыльце, смотрел на тёмное небо и думал. Один раунд он выиграл - суд согласился вызвать Молчанова. Но главный бой был впереди.

Молчанов явился в суд на следующий день.

Это был мужчина лет сорока, коренастый, с короткой шеей и тяжёлым подбородком. Форма сидела на нём мешком, сапоги были нечищеными, лицо - опухшим, с красными прожилками на носу и щеках. Типичный полицейский из уездного города: грубый, недалёкий, привыкший, что ему верят на слово.

Он вошёл в зал с видом человека, который делает одолжение. Секунду постоял у двери, оглядел публику, потом неторопливо прошёл к свидетельскому месту. Руку для присяги поднял небрежно, губы шевелились невнятно - было видно, что он не понимает значения происходящего.

- Свидетель, назовите ваше имя, звание и место службы, - начал судья.

- Молчанов Илья Степанович, помощник пристава второго стана, - проговорил он басом. - Служу седьмой год.

- Вы составляли протокол изъятия вещей в лавке подсудимого Фомы Сидорова?

- Составлял. Тринадцатого марта.

- В протоколе была запись о медном подсвечнике?

Молчанов помедлил. Его маленькие глазки скользнули по залу - на прокурора, на судью, на Зарецкого. Зарецкий увидел, как дёрнулась щека, - тот самый тик, который бывает у людей, когда они собираются соврать.

- Нет, - сказал Молчанов. - Никакого подсвечника не было.

- Вы уверены?

- Абсолютно. Я протокол сам составлял, собственноручно. Была только табакерка.

В зале прошелестел вздох. Публика, которая надеялась на сенсацию, разочарованно зашушукалась. Зарецкий почувствовал, как Фома рядом с ним обмяк.

- У защиты есть вопросы к свидетелю? - спросил судья.

- Есть, ваша честь. - Зарецкий поднялся и подошёл к Молчанову. - Господин помощник пристава, вы сказали, что составляли протокол собственноручно. А кто ещё присутствовал при изъятии?

Молчанов нахмурился.

- Понятые. Двое.

- Их фамилии?

- Кочергин и Смирнов.

- Они тоже подписывали протокол?

- Подписывали.

- И они не заметили подсвечника?

- Не было подсвечника, - раздражённо повторил Молчанов. - Вы что, не слышите?

- Слышу. - Зарецкий не повышал голоса, говорил ровно, почти лениво. - Скажите, господин помощник пристава, а почему в протоколе, который вы составляли, подпись писаря Тимофея Ивановича Смирнова стоит под текстом, а не под графой „изъятые вещи“?

Молчанов замешкался.

- Потому что... потому что так положено.

- А можно взглянуть на протокол? - спросил Зарецкий, обращаясь к судье. - Я хочу сравнить почерк в основном тексте и в графе „изъятые вещи“.

Судья кивнул секретарю. Тот подал протокол. Зарецкий взял его, долго рассматривал. Потом поднял глаза.

- Ваша честь, я прошу вызвать эксперта-почерковеда. Потому что текст в графе „изъятые вещи“ написан не тем почерком, что основной протокол. И чернила - другие. Этот документ был изменён после того, как его подписали понятые.

В зале поднялся шум. Прокурор Ржевский вскочил.

- Ваша честь, защита передёргивает! У нас нет оснований подозревать подделку!

- Основания есть, - спокойно ответил Зарецкий. - Разные чернила. Разный почерк. И зачёркнутая запись, которую можно прочитать. Если суд откажет в экспертизе, я буду вынужден подать жалобу в судебную палату.

Судья снял очки, протёр их, снова надел. Посмотрел на протокол, на Молчанова, на прокурора.

- Экспертиза - дело дорогое и долгое, - сказал он. - Суд не видит оснований для её назначения.

- Тогда я прошу допросить понятых, - не сдавался Зарецкий. - Кочергина и Смирнова. Они подтвердят, была ли в протоколе запись о подсвечнике.

Судья вздохнул - тяжело, устало, как человек, который понял, что дело не закончится быстро.

- Вызывайте понятых, - сказал он. - Заседание переносится на послезавтра.

Он встал и вышел. Зарецкий перевёл дыхание. Фома смотрел на него широко раскрытыми глазами.

- Барин, вы что, правда сможете?

- Посмотрим, - ответил Зарецкий. - Посмотрим.

Понятые Кочергин и Смирнов явились в суд через два дня. Кочергин был мелким лавочником с Восточного околотка, Смирнов - отставным солдатом, работавшим сторожем при складе. Оба выглядели испуганными - чувствовалось, что их уже успели «поговорить» с кем нужно.

Зарецкий допрашивал их по очереди.

- Господин Кочергин, вы присутствовали при изъятии вещей в лавке Сидорова?

- Присутствовал.

- Что вы видели?

- Табакерку. Серебряную.

- Только табакерку?

Кочергин замялся. Глаза его бегали по залу - на прокурора, на Молчанова, на судью.

- Только табакерку, - сказал он наконец.

- А подсвечник? Медный, старый? Вы его не видели?

- Не видел.

Зарецкий не стал давить. Перешёл к Смирнову.

- Господин Смирнов, вы помните, что было написано в протоколе, который вы подписывали?

Смирнов был старый, глуховатый. Он наклонил голову, приставил ладонь к уху.

- Чего?

- Я спрашиваю: что было написано в протоколе?

- А я не грамотный, - сказал Смирнов. - Я подписал, потому что сказали. А что там было - не знаю.

- Но вы видели вещи, которые изымали?

- Видел. Табакерку.

- И всё?

Смирнов помолчал. Потом, глядя в сторону, сказал:

- И подсвечник. Старый, медный. Его тоже взяли.

В зале стало тихо. Прокурор Ржевский вскочил.

- Свидетель путает! - закричал он. - Он старый, глухой, он не помнит!

- А вы, господин прокурор, откуда знаете, что он не помнит? - спросил Зарецкий. - Вы были при изъятии?

Ржевский замолчал. Судья постучал карандашом.

- Свидетель, вы уверены, что видели подсвечник?

- Уверен, - твёрдо сказал Смирнов. - Я его ещё поднял, посмотрел. Медный, старый, с краской облупившейся. Я подумал: зачем старьёвщику такой хлам? А потом положил обратно.

- И куда он делся? - спросил Зарецкий.

- Не знаю. - Смирнов пожал плечами. - Когда протокол подписывали - его уже не было. Только табакерка.

Зарецкий повернулся к судье.

- Ваша честь, свидетель Смирнов подтвердил: подсвечник был. Значит, протокол был изменён. Я прошу признать протокол изъятия недействительным, а все доказательства, полученные на его основе, - недопустимыми.

Прокурор попытался возражать, но его голос утонул в шуме. Судья стучал, стучал карандашом, требуя тишины. Наконец он поднялся.

- Суд удаляется для вынесения решения, - объявил он. - Объявляю перерыв на один час.

Он вышел. Зал взорвался голосами.

Час тянулся бесконечно.

Зарецкий сидел на скамье в коридоре, сцепив пальцы. Фома стоял у окна, смотрел на улицу, курил самокрутку за самокруткой. Рядом, на другом конце коридора, толпились родственники и знакомые подсудимого - кто-то молился, кто-то плакал, кто-то просто молчал, опустив голову.

Зарецкий думал о том, что сейчас происходит в кабинете судьи. Советуется ли он с прокурором? Звонит ли кому-то? Получает ли указания «сверху»? В Грандалинске ни одно решение не принималось без ведома Тетерина. И если Тетерин приказал посадить Фому - судья сделает всё, чтобы исполнить приказ. Даже если для этого придётся проигнорировать показания свидетеля.

Но была и другая возможность. Судья мог испугаться. Испугаться жалобы в судебную палату, испугаться скандала, испугаться того, что дело дойдёт до Москвы, до Плевако, до газет. В Грандалинске боялись огласки. Тетерин правил в тени - и любое вторжение света было для него опаснее, чем проигранное дело.

В этом была слабая надежда.

Когда судья вернулся, зал затих. Он сел, поправил очки, взял лист бумаги.

- Суд, выслушав стороны, допросив свидетелей и изучив материалы дела, постановляет:

В зале было слышно, как муха пролетит.

- Ввиду отсутствия прямых доказательств умысла подсудимого, наличия неустранимых сомнений в достоверности протокола изъятия, а также показаний свидетеля Смирнова, подтвердившего, что в протокол были внесены изменения, - суд считает обвинение в хранении заведомо краденого имущества недоказанным.

Фома схватился за сердце.

- Подсудимого Фому Сидорова из-под стражи освободить немедленно. Дело прекратить за отсутствием состава преступления.

Судья поднялся и вышел, не глядя на зал.

А в зале творилось что-то невообразимое. Фома рыдал, уткнувшись лицом в плечо какого-то мужика в тулупе. Женщины крестились и плакали одновременно. Мужчины хлопали друг друга по спинам, хотя многие из них ещё минуту назад не были знакомы. Зарецкий стоял у стены, смотрел на всё это и чувствовал странную пустоту. Он выиграл. Первое дело в Грандалинске. Первая победа. Но почему-то радости не было.

Он знал, что это только начало. Что Тетерин не простит. Что за этой победой последует удар - может быть, завтра, может быть, через неделю, может быть, через месяц. Но он придёт. И нужно было быть готовым.

Фома подбежал к нему, схватил за руки.

- Барин! Барин! Спасибо! Век не забуду!

- Не надо, Фома. - Зарецкий мягко освободил руки. - Ты мне когда-то помог. Теперь я помог тебе. Мы квиты.

- Какие квиты? - Фома вытер глаза рукавом. - Я теперь ваш навек. Что скажете - сделаю. Хотите - буду у вас сторожем, хотите - помощником. А хотите - просто так буду. Потому что вы - заступник. Настоящий.

Зарецкий усмехнулся.

- Заступник? Громко сказано.

- А вы посмотрите на них, - Фома обвёл рукой зал. - Они тоже так думают.

Зарецкий посмотрел. Люди, которые ещё вчера косились на него, здоровались сухо и отводили глаза, теперь смотрели с надеждой. Они не подходили - боялись, наверное, или не знали, что сказать. Но они смотрели. И в их взглядах было то, чего Зарецкий не видел в Грандалинске ни разу за всё время.

Уважение. И надежда.

Вечером в конторе Зарецкого было людно.

Впервые за два месяца, что он жил в Грандалинске, в его маленькую комнату набилось столько народа, что негде было повернуться. Сидели на стульях, на подоконнике, на полу. Курили - дым стоял столбом. Пили чай из хозяйских чашек и своих кружек. Говорили наперебой, перебивая друг друга, смеялись, спорили.

Фома был в центре этого круга. Он сидел на почётном месте - на единственном мягком стуле, который Зарецкий притащил из своей комнаты, - и рассказывал. Рассказывал, как его посадили, как допрашивали, как он боялся, что сгниёт в тюрьме. А потом появился Зарецкий - и всё изменилось.

- Он, батюшка, как начал в суде говорить! - Фома размахивал руками, изображая то прокурора, то судью, то самого Зарецкого. - Он им: «Господин помощник пристава, а почему у вас чернила разные?» А тот: «Не знаю». А он: «А почему у вас подпись писаря под текстом, а не под графой?» А тот молчит. А он: «Вы протокол фальсифицировали, господин хороший!» И все ахнули!

Зарецкий сидел в углу, пил чай и слушал. Ему было неловко - он не любил, когда его хвалили в лицо. Но он понимал, что это нужно. Не ему - людям. Им нужно было верить, что справедливость существует. Что есть кто-то, кто не побоится встать против системы. Что они не одни.

- А что теперь, Фома? - спросил кто-то из толпы. - Ты к нему в помощники пойдёшь?

- А то! - Фома стукнул кулаком по столу. - Теперь я его человек. Буду и клиентов приводить, и свидетелей искать, и сплетни собирать. Я всех знаю, все меня знают. А он - голова. У него - образование. Вместе мы - сила.

- Сила! - подхватили в толпе.

Зарецкий поставил чашку и поднялся.

- Люди добрые, - сказал он, и голос его перекрыл шум. - Я рад, что Фома на свободе. Я рад, что вы пришли. Но давайте договоримся сразу. Я адвокат. Я берусь за дела, которые кажутся безнадёжными. Я не беру денег с тех, у кого их нет. Но я не волшебник. Я не могу выиграть все дела. Я не могу защитить всех. Я могу только попытаться.

- А мы больше и не просим! - крикнул кто-то. - Только попробуйте!

- Я попробую, - сказал Зарецкий. - Но и вы мне помогите. Если знаете, что кого-то обижают - говорите. Если знаете, что свидетеля запугивают - говорите. Если знаете, что документы подделаны - говорите. Молчание - наш главный враг. Не молчите.

Толпа загудела. Кто-то кивал, кто-то крестился, кто-то просто смотрел на него с тем же выражением надежды, которое он видел в зале суда.

Когда все разошлись, Зарецкий остался один. Фома ушёл последним, но перед уходом задержался в дверях.

- Барин, - сказал он тихо. - Вы знаете, что они теперь на вас зуб имеют?

- Знаю.

- Они не успокоятся. Сегодня вы им помешали. Завтра они придумают, как навредить.

- Пусть придумывают, - ответил Зарецкий. - Я готов.

- Дай-то Бог, - Фома перекрестился на икону в углу. - Дай-то Бог.

Он ушёл. Зарецкий сел за стол, зажёг свечу, достал тетрадь.

«Дело Фомы. Первая победа в Грандалинске. Оправдательный приговор. Фома теперь мой человек - будет помогать с клиентами и свидетелями. Люди поверили. Приходили сегодня, говорили, смотрели с надеждой. Я для них теперь - заступник.

Но Тетерин не простит. Нужно быть готовым. Первая победа - не конец. Это только начало».

Он закрыл тетрадь, задул свечу и долго сидел в темноте, глядя на печные угли. Они догорали, тлели, изредка вспыхивали коротким ярким огнём. Как надежда. Маленькая, но живучая.

Где-то в центре города, в большом каменном доме на Соборной площади, Владимир Павлович Тетерин читал донесение. Его секретарь, молодой человек с бегающими глазами, стоял у двери и ждал.

- Оправдали, - сказал Тетерин, откладывая бумагу. - Старьёвщика. Этого... как его?

- Сидорова, ваше превосходительство.

- Сидорова. А кто защищал?

- Зарецкий. Тот самый, из Москвы. Ученик Плевако.

Тетерин помолчал. Потом усмехнулся - невесело, скорее, удивлённо.

- Ученик, говоришь... - Он встал, подошёл к окну. За окном темнел Грандалинск - редкие фонари, пустынные улицы, чёрные провалы переулков. - Что ж, посмотрим, чей ученик сильнее.

Он повернулся к секретарю.