Заступник 2.0.

- Приготовь бумаги по купцу Самсонову. Тому, что лавку не отдаёт. И пригласи ко мне завтра утром прокурора Ржевского. Поговорить надо.

- Слушаюсь.

- И ещё. Пусть за новым адвокатом присмотрят. Кто к нему ходит, о чём говорит, какие бумаги носит. Всё докладывать.

- Слушаюсь, ваше превосходительство.

Тетерин отвернулся к окну. Секретарь бесшумно вышел. В комнате стало тихо. Только часы на стене тикали - маятник отмерял секунды, минуты, часы. Время, которого у Тетерина было много. И времени, которого у Зарецкого почти не оставалось.

Глава 3. Имя Тетерина

История с Фомой облетела Грандалинск за неделю.

Сначала о ней говорили на Восточном околотке - там, где жил сам Фома, где стояла его лавка, где люди знали его как своего, не чужого. Потом слух перекинулся на Западную слободу, где новости вообще распространялись медленно - улицы кривые, фонарей нет, люди живут замкнуто. Но и туда добрались. Потом - на центр. На Соборную площадь, в управу, в суд, в полицейское управление. И везде шептались: «Московский адвокат оправдал старьёвщика. Нашёл ошибку в протоколе. Вызвал понятых. Судья испугался и выпустил».

Кто-то крестился, услышав эту новость: «Слава тебе Господи, хоть один правдивый человек появился». Кто-то усмехался: «Подумаешь, старьёвщика оправдал. Велика важность. Пусть попробует с кем потяжелее сладить». Кто-то молчал и ждал - что будет дальше.

Зарецкий не ждал. Он работал.

После дела Фомы клиенты пошли. Не потоком, конечно, не рекой - ручейком, тонким, но живым. Приходили по одному, по два в день, иногда - семьями. Жаловались на соседей, на домовладельцев, на полицию. Приносили бумаги - квитанции, расписки, договоры, повестки. Просили: «Посмотрите, барин, может, что можно сделать?» Зарецкий смотрел. И часто отвечал: «Ничего нельзя. Формально всё правильно. Тяжба безнадёжна». Люди уходили, опустив головы. А он сидел и думал: сколько ещё таких безнадёжных дел? И сколько людей, которые уходят, потому что некому им помочь?

Но было и другое. Иногда - редко, но было - он находил зацепку. Маленькую, почти незаметную, которая могла перевернуть дело. И тогда он садился за стол, доставал бумагу, писал жалобу, ходатайство, иск. И люди, уходившие от него с опущенными головами, возвращались с надеждой.

Так прошёл месяц.

Апрель в Грандалинске выдался холодным, даже злым. Снег растаял только к середине месяца, да и то не везде - в оврагах и под заборами он лежал до мая, грязный, чёрный, как старая вата. Дороги развезло так, что ни пройти ни проехать. Зарецкий ходил в сапогах до колен и каждый вечер оттирал их от грязи, ругаясь сквозь зубы.

Контора его стала узнаваемой. Не вывеской - вывески по-прежнему не было, - а тем, что у крыльца всегда стояли люди. Кто-то ждал очереди, кто-то просто так, поболтать, кто-то приносил Фоме - тот теперь почти постоянно торчал у Зарецкого, помогая с бумагами и разговорами. Крыльцо было старым, покосившимся, и под тяжестью людских ног оно ещё больше оседало в землю. Зарецкий обещал починить - всё руки не доходили.

И вот в один из таких апрельских дней, когда небо было серым, а воздух сырым и тяжёлым, у крыльца остановился экипаж.

Это был не простой экипаж. Не извозчичья пролётка, не крестьянские сани, переделанные на колёса, а настоящий, городской, с лакированными дверцами, кожаным верхом и кучером в форменной одежде. Такие экипажи в Грандалинске были только у самых богатых купцов и у чиновников не ниже пятого класса. Зарецкий, услышав цокот копыт и скрип колёс, выглянул в окно и нахмурился.

Из экипажа вышел мужчина.

Он был лет пятидесяти, коренастый, с окладистой седеющей бородой и умными, цепкими глазами. Одет - в дорогое драповое пальто, которое, несмотря на грязь, оставалось чистым. В руках - трость с серебряным набалдашником. Он осмотрелся - окинул взглядом грязную улицу, покосившиеся заборы, толпу у крыльца - и, поморщившись, направился к двери.

Фома, сидевший на скамейке, вскочил.

- Вы к кому, господин?

- К адвокату Зарецкому, - ответил мужчина. - Доложите. Купец Самсонов.

Фома юркнул в контору.

- Барин, там купец какой-то. Самсонов. На экипаже приехал. Богатый, видать.

- Зови, - сказал Зарецкий.

Он встал, одёрнул сюртук, убрал со стола бумаги. Встреча с богатым клиентом требовала порядка - не потому, что богатые важнее бедных, а потому, что они привыкли, чтобы к ним относились серьёзно. Если они увидят хаос, они не доверят дело.

Самсонов вошёл, снял пальто - Фома принял, повесил на вешалку, - и сел на стул напротив Зарецкого. Молча. Посмотрел на диплом на стене, на стопки бумаг, на Зарецкого. Зарецкий смотрел на него.

- Чем обязан, господин Самсонов? - спросил он после паузы.

Самсонов вздохнул - тяжело, как человек, который долго не решался на этот разговор и теперь собирается с духом.

- Дело у меня, господин адвокат. Тяжёлое. Безнадёжное, говорят. Но я всё равно хочу попытаться.

- Рассказывайте.

Самсонов полез во внутренний карман пальто - Фома уже повесил его, но купец жестом велел принести обратно. Достал пачку бумаг, перевязанных бечёвкой, развязал, разложил на столе.

- Лавка у меня на Базарной площади. Торгую мануфактурой - ситцем, сукном, нитками, пуговицами. Тридцать лет. Отец начинал, я продолжал. Место бойкое, проходное, покупатель идёт. И вот - пришло предписание: лавку снести.

- На каком основании? - спросил Зарецкий.

- Городская дума постановила построить на этом месте торговые ряды. Новые, каменные, с колоннами, - усмехнулся Самсонов. - Для блага города. А мою лавку - под снос. Компенсация - триста рублей.