Когда распахиваются крылья

Парень даже не смутился, только зевнул со скуки.

– Видишь, может, и в первый раз, а поговорить хотел давно. Я же слышал, как ты тут кричал на меня. Мне, знаешь ли, стало даже чуть-чуть обидно.

Я, наверное, слегка подвис, отчаянно пытаясь вспомнить, как кричал на этого незнакомого парня, потому что когда наконец сфокусировал взгляд на свистуне, увидел, как он внимательно, с понимающей улыбкой смотрит на меня. Вдруг эта дружелюбная физиономия вывела меня из себя, а где-то в глубине вновь начало просыпаться бешенство.

– Так, парень, не знаю, кто ты и что тебе надо, но я на тебя не кричал, понятно? Я вообще тебя не знаю! Так что топай отсюда! С тобой ещё проблем не хватало!

Парень сощурился и с лукавой ухмылкой, взбесившей меня ещё больше, спросил:

– Так, значит, мне уйти?

– Проваливай! – крикнул я, доведённый до предела его видом «я-все-о-тебе-знаю-и-даже-больше».

– Но это же ты меня позвал? Это не очень вежливо, ты же знаешь? – он опять невыносимо понимающе подмигнул. – Звать, а потом прогонять? У меня на сегодня дел и без тебя много. Вот прямо сейчас, например, в Африке происходит очень интересное природное явление, но вместо того, чтобы наблюдать за ним, я здесь и пытаюсь помочь тебе. Поэтому давай быстрее говори, что там у тебя случилось, а потом я сразу в Африку, может быть, ещё успею увидеть самый конец.

Я нахмурился. «Африка» – это что, новый клуб у нас в райцентре? Там вроде что-то такое хотели открыть…

– Парень, повторяю: я тебя не знаю и тебя не звал! Наоборот! Ты мне мешаешь! Не мог бы ты тихо свалить, и чтобы я тебя больше никогда не видел?

– Не звал, говоришь? – прищурился свистун. – А кто тут плакался, что я нечестно с тобой обошёлся? Кто намекал, что я тебя не слышу? «Это нечестно, бесит, все, хватит с меня», – жутковато передразнил он, и я почти услышал со стороны, как несколько минут назад кричал это же самое у ручья.

Я покраснел, кажется, до самых кончиков волос, а от головы даже пошёл лёгкий дымок.

– Ты это слышал?

– Конечно, слышал! Ты же ко мне обращался! Про меня многое говорят, но уж молитвы-то я слышу, – он величественно улыбнулся, а потом быстро и почти невнятно добавил, смотря в сторону, – хоть и не отвечаю.

Я растерянно заморгал. Кажется, кусочки начали выстраиваться в мозаику. Наверное, этот больной парень гулял неподалёку, когда услышал мои крики, и почему-то решил, что я кричу ему. Как бы намекнуть, что мои слова были адресованы совсем не ему?

– Парень, – осторожно начал я, – ты же понимаешь, что я это не тебе? У меня сегодня был тяжёлый день, и я кричал… ну, ты знаешь кому… – на меня вдруг напало стеснение.

– Не знаю. Кому? – участливо спросил настырный парень.

Я возвёл глаза к небу, проклиная весь этот день в общем и этого непонятливого свистуна в частности.

– Ну ты знаешь, – я выразительно повёл глазами, показывая в небо. – Туда. Ему.

– Кому? – опять добродушно спросил парень.

«Да господи ты боже мой! Что же ты такой тупой?» – промелькнуло у меня в голове.

– Ну этому… Который на небе, – проговорил я, но увидев опять его идиотскую улыбку, нехотя невнятно добавил: – Б-гу.

– Кому-кому? Прости, я не расслышал.

– Б-гу, – опять пробормотал я.

– Кому?

– Да Богу же, чёрт тебя за ногу! – не выдержал и заорал я на него. – Богу, ясно тебе, глухомань?

Сумасшедший парень кивнул, как будто именно это и хотел услышать, и сладко потянулся, подняв руки кверху и явно наслаждаясь моментом. Наконец он выпрямился и, довольный, как кот, стащивший сметану со стола, проговорил:

– Вот видишь: ты спросил у меня, слышу ли я. Поэтому я и пришёл – чтобы ответить: я тебя слышу.

На мгновение скамейку окутала плотная тишина, даже редкие птицы перестали вить свои песни. Вот это у парня проблемы с головой! Самого космического масштаба!

– Ты… – я от изумления даже немного охрип. – Ты думаешь, что ты… Бог?

Парень с улыбкой звонко щёлкнул пальцами: тишина вокруг вдруг раскололась звонкими голосами птиц и лёгким шелестом ветра, осторожно ступающего по прошлогодней траве.

– Не думаю, Вася. Знаю. Ты сказал, что никогда меня не видел? А я тебя видел. Вообще, я тебя хорошо помню. Тебя, твоих родителей, и их родителей, и всех жителей этой деревни, и этого района, и этой страны. Это же я вас создал. Ну, по крайней мере, первых из вас, дальше вы как-то самостоятельно со всем справились, – он чуть подумал, а потом добавил: – Хотя даже не так. Правильнее было бы сказать, что я вас подтолкнул. Ну, ты знаешь, Дарвин, эволюция и все такое… Кто-то же должен был заставить эту вредную рыбину выползти на берег.

Я с трудом оторвал взгляд выпученных глаз от парня и малодушно осмотрелся. В деревне весенний вечер быстро сменялся ночью, и сейчас вокруг темно. И ни души. Если этот сумасшедший вдруг решит напасть, придётся отбиваться самому. А если укусит? Я смутно представил себя со стекающей от бешенства слюной и передёрнулся. Надо приготовиться отпрыгнуть от парня, если то хотя бы дернется. Еще неплохо бы найти подходящую палку – вон ту, например, которая валяется чуть ниже.

Между тем парень все с той же улыбкой понаблюдал за моими бегающими глазами, потом снова с удовольствием потянулся и снисходительно сказал:

– Да не переживай ты так! Не болею я бешенством.

Откуда он знает? Но мое изумление тут же потерялось за кучей других мыслей.

- …и нападать на тебя не собираюсь. Потом ещё свитер от крови отмывать – да ну его… – он рассмеялся, увидев, как я вздрогнул после его слов о крови, – я же говорю – не переживай!

Он закинул ногу на ногу, откинулся на ствол черёмухи и, довольно прищурившись, заговорил:

– Странные вы люди! Просите о чуде, а когда оно приходит, ищете палку, чтобы это самое чудо огреть по голове! И не надо тут, что сам виноват – я вас такими не создавал! Всего-то чуть-чуть прикрыл от вас чудеса, чтобы вы к ним не привыкали – а то ж какое же это чудо, если происходит каждый день?

Я оторопело сидел, не зная, что сказать и сделать. Ясно одно: парень – сумасшедший. Но дальше-то что? Оставить его здесь и убежать, сверкая пятками? А если он замёрзнет за ночь на этой скамейке и помрёт? Что делают взрослые в таких ситуациях, я даже не представлял. Вроде в школе с первого класса учили, что больным и несчастным надо помогать, но как именно – никто, как оказалось, не объяснил. Я уже открыл рот, чтобы спросить глупое «Парень, чем тебе помочь?», как вдруг свистун расхохотался:

– Помочь? Ты хочешь помочь мне? Эх, мой дорогой Василий, ты, кажется, не понял: это я пришёл помочь тебе. Ты тут недавно сопли размазывал по всей поляне, потому что все вокруг, видите ли, нечестно. Я решил послушать – почему вдруг нечестно? И не переживай, здесь на скамейке я ночевать не стану. Я же сказал, мне в Африку надо.

Посмотрев на моё медленно вытягивающееся лицо, парень снова расхохотался, а потом сказал:

– Ладно, видимо, вам, людям, нужно тыкнуть пальцем, чтобы понять, что перед вами чудо. Ну вот, смотри, – и с этими словами парень снова щёлкнул пальцами.

Старая черёмуха за моей спиной полыхнула ярко-алыми искрами и загорелась, как спичка, а за ней и моя ладонь. Я с криком отпрыгнул, автоматически тряся обожженной рукой, когда вдруг понял, что ладонь совсем не болит и даже не обуглилась, а старое дерево горит ярким ослепляющим пламенем… но не сгорает! Оранжево-красные языки облизывали крючковатые старушечьи ветки, но странное дело – те даже не шевелились! Я много раз видел, как с треском и завыванием горит сухая древесина. Но сейчас тишину вечера ничего не нарушало, как будто кто-то отключил звук.

Я еще раз потряс рукой и убедился, что она невредима. Затем с открытым ртом и выпученными глазами повернулся к свистуну. Надо было что-то сказать, но вместо слов изо рта выходило только бессвязное мычание. А парня, кажется, ничего не удивило – он своими смеющимися глазами смотрел на меня и подхихикивал. Он поднял руку и провёл рукой по горящему стволу. Ещё не осмыслив происходящее, я вскрикнул и попытался оттолкнуть его руку. Но проще было, кажется, сдвинуть с места черёмуху. Откуда в таком задохлике столько силы?

– Не бойся, – проговорил он каким-то гулким голосом, которой как будто шел не из его горла, а из моей головы, – приложи свою руку. Я никогда не сделаю тебе больно. Я не такой, каким вы меня знаете. Я не сжигал и не топил вас и уж точно не убивал ваших младенцев. Я вас создал и я вас люблю – с чего бы мне заставлять вас страдать? Проведи рукой и сам все поймёшь, – и он снова улыбнулся, но в этот раз уже не издевательски, а тепло и сияюще.

Меня вдруг охватило странное ощущение спокойствия и отрешённости, мир вокруг как будто окрасился в золотой цвет. Огонь на черёмухе начал отливать позолотой, и я неожиданно понял: это пламя не сделает мне ничего плохого. Поднял руку и дотронулся до ствола дерева. Огненные языки, облизнувшись, жадно поглотили мою руку. Я инстинктивно зажмурился.

От кончиков пальцев верх по всему телу, начинаясь лёгкими искорками, разлилась ослепляющая безумная радость, смешанная… с чем? С ощущением, что сейчас я могу одним движением пальца свернуть горы? С пьяняще-свежим морским ветром с солью? С крыльями за спиной? Чувством полёта над всем этим миром? Под ложечкой резко кольнуло, блаженство и что-то ещё накрыли меня с головой, что я не смог даже выдохнуть.

– Что… – еле прохрипел я, пытаясь справиться с подпрыгивающим ощущением в животе, – что это такое…

Мне пришлось опереться об охваченный золотистым огнём ствол, чтобы не упасть. От этого каскад ощущений с новой силой поглотил меня.

– Это? – довольно спросил парень. – Это вдохновение. Чистое творчество. То, чем я и являюсь. Я не бог войны или мира, не бог добра или зла, не бог морали и нравственности. Не бог святости, как вы обо мне думаете. Я не наказываю за грехи и не воздаю почести за праведность. Я – другое. Я – вдохновение. Я – творчество. Я – порыв. И ты, Вася, тоже. Ведь это я тебя создал. Жаль, что вы, люди, постоянно это забываете это, разрушая себя и весь мир во имя моё. Вы забываете, что я – созидатель, а не разрушитель.

Парень звонко щёлкнул пальцами, и удивительное ощущение исчезло. Во мне словно бы погасла лампочка. Мир потускнел и налился темнотой. Золотое мягкое свечение растворилось в вечернем тумане. Я не удержался на ногах и все-таки упал на колени перед скамейкой. Отчаянно захотелось вдохнуть весь воздух вокруг и заполнить неожиданно образовавшуюся пустоту внутри. Словно у тюбика зубной пасты, из которого выдавили все содержимое. Сердце колотилось где-то у горла. Парень подошёл ко мне, взял за руку и с нечеловеческой силой, как мягкую игрушку, резко поднял на ноги. Но в них как будто исчезли все кости, и я тут же мешком плюхнулся на скамейку. Свистун сел рядом со мной и тактично стал ждать, когда я приду в себя.

Я выдохнул и с трудом сфокусировал взгляд на незнакомце. Через некоторое время потрясенно выдал:

– Т-ты кто такой?

Но парень лишь улыбался и не отвечал. Только сиял своим золотистым взглядом.

– Так ты… Ты… Вы – Бог?

Парень легкомысленно усмехнулся и отломил от черёмухи мелкую сухую ветку.

– Ну да. Я Бог. Приятно познакомиться. Только не говори мне вы. Мы же всегда с тобой общались на ты, помнишь?

Я тупо уставился на него. В голове было пусто, как будто кто-то сделал там генеральную уборку по папиному принципу: все грязное – начистить до блеска, все лишнее – выкинуть. Огромным усилием я заставил себя найти какую-то мелкую завалявшуюся мысль.

– И Вы… то есть ты… Ты пришёл… – я все пытался сформулировать вопрос, но получилось только дурацкое: – чтобы что?

– Ты задал мне вопрос, я решил ответить.

– К-какой вопрос?

– Ты не помнишь? – парень повертел веточку в руке, и она, как на ускоренной записи, медленно обросла почками и выпустила тоненькие свежие ярко-зелёные листочки. – Ты спросил: почему я? Мне часто задают этот вопрос, но, как правило, я не отвечаю. Но ты – случай интересный, прямо как природное явление в Африке. Поэтому я и решил ответить.

Я диковато оглянулся, не зная, что сказать и что сделать. В груди ощутимо и тянуще ныло – не хватало так неожиданно зажёгшейся «лампочки». Все вокруг: скамейка, черёмуха, надвигающаяся темнота, еле заметная тропка – как будто потускнели, потеряли свои цвета, как выцветшая после стирки футболка. Блестел, переливаясь, лишь только свитер парня, да его глаза отбрасывали золотистые искры.

Я недоверчиво посмотрел на свистуна. Пустой мозг смог выдать только это:

– Почему все такое серое? Почему не чёрное? Ночь же.

– Это тебе только кажется, – тут же откликнулся… Бог? – я не знал, как его называть. – Я дал тебе почувствовать, что такое чистое, первозданное вдохновение. Конечно, после него все остальное будет казаться слегка сероватым. Кстати, можешь называть меня Гоша… ну ты знаешь: Иегова… Гоша… Разница небольшая. Да и в вашем языке моё имя звучит как-то странно.

Пустой мозг вдруг радостно ожил и снова подкинул отличную мысль:

– Гоша? Так нашего поросёнка звали, пока он не запоносил и мы его не зарезали!

Я разулыбался, а когда понял, что сказал, втянул голову в плечи и зажмурился: вот сейчас он обидится и превратит меня в дерево. Или в червяка. Или вообще разделит на отдельные молекулы и отправит куда-нибудь на Марс.

Но ничего не произошло, и я приоткрыл один глаз. Гоша лишь укоризненно смотрел на меня, поджав губы.

Я чуть-чуть подумал и еле слышно пробормотал:

– Извините…

Гоша побуравил меня своим золотистым взглядом, а потом отвернулся и расхохотался.

– Я же сказал – на ты! И превращать я тебя ни во что не буду – это же все физические законы нарушает! Ну давай, не томи, говори, чего хотел.

Я моргнул. Кричать в небо, будучи уверенным, что там никого нет, – это одно. Совсем другое – получить оттуда ответ, причём такой вполне себе… авторский.

– Мне… Мне все это снится? – тупо спросил я.

Парень ухмыльнулся и со словами: «А давай проверим!» – ущипнул меня за руку. От резкой и короткой боли, как будто мне оторвали палец, я тоненько взвизгнул и отполз от Гоши.

– Ну как? Снится? – участливо спросил тот.

Я испуганно замотал головой, потирая кожу. Потом посмотрел на Гошу и проговорил, стараясь выглядеть разумно и по-взрослому:

– Но так же не может быть… Ты не можешь быть Богом.

– Почему? – миролюбиво спросил Гоша.

– Потому что… Потому что… Потому что Бога не существует!.. – выпалил я и снова втянул голову в плечи.

– С чего вдруг? – вежливо осведомился парень, как будто мы спорили о том, идёт ли снег в Африке.

– С того… С того, что к тебе столько раз обращались! Столько раз просили! Не только я, не только мама с папой… И ты никогда не отвечал! И вдруг ты отвечаешь мне! Не тёте Наташе, которая месяц назад похоронила сына, а она тебя звала очень громко, я сам слышал… Не Ирке Пислегиной, у которой мать и отец никогда трезвыми и не бывают и постоянно ее бьют… Не бабке Тоне, у которой не осталось семьи, и она доживает одна в полуразваленном доме. Почему не маме? Почему не Женьке, когда он мелкий один лежал в больнице, а мы даже не знали, что с ним? Почему мне? Я что, громче всех кричал? – последнее я бросил ему в лицо, почти не осознавая, что с кем я разговариваю. Но посмотрев в его с золотистым отливом глаза, я резко спустил пар и уже тише и спокойнее добавил, втянув голову в плечи: – Извините.

Гоша никак не отреагировал на мой крик. Он долго вглядывался в густую темноту перед нами. Я уже подумал, что он, наверное, обиделся и теперь игнорирует меня, как вдруг парень спокойно заговорил:

– Знаешь, Вася, когда я создавал все это, – Гоша развёл руки, как будто хотел обнять весь мир, – я знал, что однажды появитесь вы, – он задумчиво посмотрел на меня.

Я молчал, не зная, что сказать.

– Понимаешь, – продолжил он, – я люблю весь этот созданный мной мир. Я обошёл его весь, до самого последнего угла. Я был и на дне океана, и на вершинах гор, и среди снегов, и в джунглях, на Северном и Южном полюсах. И везде я восхищался своим творением – природой. Ведь я только создал её, а остальное сделала она сама. Все эти моря, горы, облака… Радуги… Прекраснее я ничего ещё не видел. Я смотрел на животных, на рыб, на змей и лягушек, на амёб, на цветы и травы, на это небо и звёзды, на планеты и галактики… Знаешь, я бы заплакал от любви к этому миру, если бы умел плакать.

Гоша снова обнял весь мир руками. Черёмуха позади меня, точно стеснительная девчонка перед парнем, затрепетала старыми иссохшими ветками. Парень ласково погладил её по осыпающейся коре.

– Но я знал, что это не конец. Я знал, что все это, – он неопределённо махнул рукой в сторону полей, окутанных туманом, – нужно, чтобы однажды появились вы. Люди. Вы, которые, как и я, стали бы творцами. И ещё тогда, когда ничего не было – не было природы, планеты, Вселенной, я уже понимал, как тяжело вам будет. Как невозможно тяжело будет вам принять это первозданное вдохновение. Потому что у любого творчества есть главный принцип. Ты знаешь, о чём я говорю?

Я попытался вспомнить все, что я слышал о боге, и неуверенно выдал:

– О любви?

Гоша ответил не сразу, как будто подбирал слова:

– Нет, это не любовь. Любовь – это только одна из составляющих главного. А главное – это свобода. Творить можно только тогда, когда ты свободен. Несвобода не может создавать миры. Несвобода не может создать любовь. Несвобода не может ничего. И я прекрасно это знал, создавая вас. Поэтому опция свободы воли входит, так сказать, в вашу базовую комплектацию.

Гоша посмотрел на меня с довольным видом, как будто только что объяснил мне какое-то очень важное правило. Я замер, ожидая продолжения, но его не последовало. Молчание чуть затянулось.

– И-и? – не выдержал я.

– «И-и»? – вопросительно поднял бровь Гоша.

– И-и-извините… Но… Причём тут вся эта… эта «свобода»? Я спросил, почему вы… ты не ответил маме и папе? И Женьке? И тёть Наташе? – потом подумал и снова осторожно добавил: – Извините.

– Так я же сказал: потому что даровал вам свободу. Я хотел, чтобы вы творили и создавали свои истории, свои миры. Так же, как и я. Я вам не пастух, а вы не овцы, хотя вы почему-то упорно себя ими считаете. Я создал вас и сокрыл себя. Потому что если бы вы знали, что есть я, творец – то какая же это свобода? Я слышу, когда вы мне молитесь. Но и твои папа и мама, и тёть Наташа, и бабка Тоня – всем им я не нужен, хотя иногда и кажется другое. Вася, – Гоша вдруг схватил меня за плечи и легонько потряс, наверное, хотел, чтобы глупые мысли в моей голове перемешались ещё больше, – ты, может быть, пока не понимаешь своего удивительного дара: ты, именно ты можешь создавать этот мир вместе со мной! Даже не так: без тебя, без твоих историй этого мира никогда бы и не существовало! Без тебя точно так же, как и без меня!

Я ничего не понял, но согласно кивнул. Гоше, видимо, этого хватило, и он отпустил мою куртку. Я чуть-чуть подумал и почувствовал еле заметное смущение. В Гошиных словах есть что-то неправильное, непонятное.

– Кгхм… – откашлялся, чтобы привлечь его внимание, – я тут подумал… Извините… Но мы же и так все свободны? Ну… у нас же нет рабства… Или крепостного права. Мы все свободны – и я, и Женька, и тёть Наташа. Почему тогда мы не как ты? Почему я не могу щёлкнуть пальцами и выключить, например, солнце?

Гоша усмехнулся:

– Во-первых, ты можешь выключить солнце, если захочешь, – он со смешком посмотрел на меня, – можешь – в своей собственной истории. Так же, как и я могу выключить солнце в своей. А во-вторых, ты сильно ошибаешься, думая, что вы свободны.

Я уже хотел показать, насколько я свободен, но Гоша меня остановил:

– Вася, мой дар свободы вам начинается с самого простого вопроса: принять его или нет. И это ваше право – быть свободным или нет…

– Что же тут думать, – не выдержал я, – принимать, конечно.

– Я рад, что ты так думаешь. Но, поверь, принять свободу сложнее, чем говорить о ней. И даже сложнее, чем бороться за неё.

Я снова не понял и снова серьёзно кивнул. Потом снова подумал и спросил:

– А чего сложного-то?

– Ты ведь сам ответил на этот вопрос несколько минут назад. Разве я отправил сына тёть Наташи на ту дискотеку, после которой его сбила машина? Или, может быть, я разругался со всеми родственниками бабки Тони? Я наливаю водку в рюмки отцу и матери Ирки Пислегиной? Нет. Все это делали они сами. Понимаешь теперь, в чём сложность свободы? Нет? В осознании того, что все, что с вами происходит, делаете вы. Своими руками. Своими мыслями, идеями и поступками. Я ничего этого не делал, а значит, и помочь вам не могу. В этом тяжесть свободы – понять, что ваша жизнь зависит только от вас, а не от меня.

Я нахмурился, обдумывая его слова. Потом не удержался и выпалил:

– То есть Ирка, Всемирный потоп и Гитлер – это не ты сделал? Потому что мы стали много грешить и все такое?

– Вася, представь, как это было бы бессердечно и несправедливо с моей стороны: одарить вас свободой, а потом наслать на вас Гитлера, потому что вы этой самой свободой пользуетесь. Даже при условии, что сердца-то у меня и нет. Это как если подарить тебе тысячу рублей, оставить одного в городе и сказать, что ты можешь делать с деньгами все, что захочешь, а потом наказать тебя за то, что ты все деньги оставил в «Макдональдсе».

Я почувствовал, как покраснели уши. Гоша был прав: если бы я оказался в «Макональдсе» с тысячей рублей, то скоро умер бы, наверно, от разрыва живота, зато счастливый и сытый. Ближайший и единственный «Макдональдс» был в городе, и мы совсем нечасто могли поесть там. Только когда ездили на какую-нибудь экскурсию.

– Так что, Вася, нет. Это не я. И Гитлер, и Ирка – все это – ваша работа. Я только наблюдал.

– А то, что я сегодня прямо перед Ходырем в лужу упал, – тоже не ты? Извините…

– Не я. Вот, полагаю, мы и подошли к главному вопросу, – Гоша подмигнул мне. – Давай, спроси меня ещё раз. Только не кричи. А то в прошлый раз я чуть не оглох. То есть мог бы оглохнуть. Ну, ты понимаешь – если бы у меня были уши…

Я растерялся, на минутку даже забыл, о чём я тогда кричал на ручье. Но тут подул ветер и одна из ветвей черёмухи плетью полоснула по моей щеке. Я вскрикнул и рукой схватился за наливающийся жаром рубец.

– Ай! За что?!

– Извини, мне просто показалось, что ты забыл, о чём спрашивал. Вот я и напомнил.

Я снова разозлился: он ещё и смеётся! Да будь он кем угодно, хоть Богом, хоть Дьяволом, кто разрешил ему издеваться надо мной!

– Никто, – серьёзно сказал Гоша. – Давай, задавай свой вопрос.

Я вспомнил, как сегодня подо мной скрипнула деревянная лестница. Потом как вилы летят почти в лицо. Как верещит курица. Все лицо в вонючей жиже. Ходырь ржет, как конь, Гендос и Гуня подхватывают, Женька плачет за калиткой. И не выдержал.

– Почему… Почему я такой неудачник? Почему я отовсюду падаю, стукаюсь о любой косяк, все роняю и разбиваю? Ведь… Я ведь знаю – я не такой! Не неудачник! Как будто все это сверху на меня падает! И только на меня, а не на других! Почему так?

Гоша понимающе и внимательно посмотрел на меня. Точно искал что-то внутри моей головы.

– Но ты же и сам знаешь ответ, не так ли?

– Нет! – от возмущения я даже задохнулся. – Откуда мне знать?! Я уже несколько лет пытаюсь понять, почему, и не понимаю!

– Неправда, – просто сказал Гоша, – в глубине души ты прекрасно понимаешь, почему. Тебе уже приходила в голову эта мысль.

– Какая? – я ожесточённо перебрал все свои мысли, но не нашёл ту, нужную.

– Хорошо, давай вспоминай, – Гоша продолжал внимательно смотреть на меня и начал загибать пальцы. – Если бы ты сегодня не пошёл в хлев кормить корову, то кто бы там оказался вместо тебя? Если бы вилы упали сегодня не на тебя, то на кого? Если бы ты не наступил на гвоздь, то кто бы наступил? Кто бы испытал твои неудачи на себе, если бы не ты?

– Да кто угодно! – отчаянно выкрикнул я, вспомнив все события сегодняшнего дня. А потом вдруг понял.

– То есть… Мама, папа и Женька?

Гоша промолчал, сияя своими золотистыми глазами.

– Если бы все это не случилось со мной, то случилось бы с мамой и Женькой?

Парень улыбнулся и слегка присвистнул, как будто в предвкушении своего объяснения.

– Вась, я же тебе уже говорил – ты очень интересный человек. Уж не знаю, как так получилось – спрашивай своих родителей, я тут совсем ни при чём, – но у тебя удивительный талант – притягивать к себе неудачи других людей. Знаешь, это как у кого-то с детства прекрасный голос, кто-то отлично танцует, другой умеет складывать слова и писать стихи, третий обладает недюжинной силой воли и становится спортсменом. У всех есть свои таланты. И твой – забирать себе неудачи других людей.

Наверное, у меня стал такой глупый и непонимающий вид, что Гоша кротко вздохнул и пояснил:

– Благодаря твоему таланту люди вокруг тебя просто чуть-чуть счастливее и удачливее, чем обычно. И поверь мне, это дорогого стоит.