Когда распахиваются крылья

Гоша уставился на меня, как будто ожидал от меня какой-то реакции. Но мой мозг снова самостоятельно очистился и отказался выдавать хоть что-нибудь. Поэтому парень опять вздохнул и продолжил:

– Ты, наверное, хочешь спросить: а как же я? В смысле, не я, а ты. Ты берёшь все эти неудачи на себя, и они довольно ощутимо на тебе отражаются. Взять хотя бы, как ты сегодня в лужу упал. Но тебе нужно понять одну простую вещь: там, где ты отделаешься синяком, другой человек может потерять руку или ногу. Или даже голову. Тебе эти неудачи принесут немного хлопот, а вот другим могут принести и смерть. Такая уж твоя природа. У тебя, образно говоря, иммунитет к последствиям твоих неудач.

Гоша чуть подумал и добавил:

– Можешь считать это своей суперспособностью. У вас же супергерои ещё в моде? Ну вот. Это, конечно, не способность летать и не суперсила, но тоже ничего. Ты, супергерой Василий, помогаешь людям так же, как и те мужики в лосинах и цветастых трусах.

Представил, как в цветных трусах, лосинах и красным плащом за спиной ныряю в вонючую лужу, а Тема и его банда вытаскивают меня за красную резинку и снова макают в воду, как чайный пакетик. Даже передернулся.

– Вася, ты понимаешь, о чем я?

Я серьёзно кивнул, потому что на этот раз все понял. Кажется, Гоша был прав. Несколько раз я и вправду задумывался об этом. Но тогда эта мысль ненадолго задержалась в моей голове. Еще бы: что за бред – страдать самому, чтобы другие не страдали? За всех, что ли, страдать? Я же вообще ничего не сделал – почему я тогда крайний? За маму с папой и Женьку еще никуда не шло, а за всех подряд?

Сейчас же, когда все это повторил Гоша… И даже не Гоша, а вроде как сам Бог… Это ведь он сейчас включил в моей груди какую-то лампочку, и мне показалось, что мои руки ничего не весят и что если я взмахну ими, то улечу, как бабочка, куда-нибудь в лес. Тогда, наверное, он прав и я должен его слушать?

– То есть мои неудачи – это моя суперспособность?

– Да, – кивнул Гоша, – теперь ты знаешь – ты, падая со стропил, с крыши, с лестницы, с дерева, в молоко, все это время помогал людям.

Но я думал совсем не об этом. Я думал о завтрашнем дне – как Ходырь обязательно начнёт издеваться надо мной, а я не посмею ему ответить, потому что буду знать – мне все равно прилетит больше, чем ему.

– И вы… ты… говоришь, что я свободен? В смысле, за свою жизнь отвечаю только я?

– Да, – снова кивнул Гоша, – только ты, и никто больше.

– То есть все зависит от моего выбора?

Гоша, кажется, приятно удивился моей сообразительности. Он улыбнулся и без слов кивнул в третий раз.

Я осторожно, в каждый момент ожидая превратиться в соляной столп, спросил, ощущая душу где-то в районе пяток:

– Если я… Если я попрошу Вас… тебя… убрать эту суперспособность… Ты уберёшь?

– Легко, – уверенно сказал Гоша, – щёлкну пальцами, и не будет у тебя суперспособности.

Я почувствовал, как сердце забилось быстрее.

- Мне щёлкнуть? – Гоша выжидательно посмотрел на меня.

Ещё спрашивает! Я быстро кивнул, чтобы он не передумал. Гоша хмыкнул.

– Друг мой Василий! Это очень важный шаг, а ты даже на секунду не включил свой многострадальный мозг, – парень, как заботливая мамаша при непослушном ребёнке, покачал головой. – Ты должен понимать, что за свой свободный выбор ты всегда несёшь ответственность! Я вот несу – каждый день смотрю на то, как вы, мои любимые творения, ненавидите и убиваете друг друга.

– Какую ответственность? – испуганно спросил я. – Уголовную?

В школе нас постоянно пугали: не будете учиться – не поступите в университет – станете уголовниками – сопьетесь – умрете под школьным забором вместе с Ёргичем. Конечно, уголовки боялись все, даже Ходырь.

Гоша хохотнул.

– Нет, балда. Божественную. Мировую. Вселенскую.

– Я… я не понимаю… Извините…

– Хватит уже извиняться! – не выдержал Гоша. – Я же сказал – на ты! На вы со своими учителями общайся. Ты должен понимать: если ты откажешься от своей суперспособности, никто больше не сможет забирать себе неудачи других людей. Ты согласен на это?

Я подумал о маме и Женьке. О папе. А потом о Ходыре. Завтра он точно устроит мне весёлый день. Наверняка растреплет всем, как я мордой приземлился в навозную лужу. И я даже не смогу дать ему сдачи – а вдруг снова приземлюсь в лужу, только уже перед всей школой? В конце концов, вилы падают на меня не каждый день. Проткнутая гвоздём нога быстро зарастает, вон уже сейчас я её почти не чувствую. А Тёма ещё долго трепаться будет – явно дольше, чем рана от ржавого гвоздя.

– Да, – твёрдо сказал я. – Я согласен.

Гоша ещё несколько мгновений побуравил меня взглядом, а потом пожал плечами:

– Хорошо. Твоя жизнь, твоё право. Твоя свобода. Так ты точно согласен?

Я осторожно кивнул и приготовился к светопреставлению, как когда загорелась черемуха.

Гоша поднял руку, соединил безымянный и большой пальцы. Я зажмурился так сильно, что даже мышцы на лице свело. Неужели сейчас произойдет то, о чем я мечтал с восьми лет? Даже дышать было страшно – а вдруг спугну, и Гоша растворится в воздухе? Или я проснусь и пойму, что все это был сон? Пара секунд прошло в жуткой давящей тишине.

Потом раздался осторожный голос Гоши:

– Так ты точно уверен? Ты принимаешь на себя ответственность?

От волнения мышцы на ногах занемели, и я чуть не упал на колени. Он ещё спрашивает?!

– Да! – закричал я, и в оглушительном звуке моего голоса отчётливо раздался короткий громкий щелчок, как будто слившийся с ударом моего сердца.

Ещё один удар. Второй. Третий. Мои ноги и спина все-таки не выдержали, и я упал на колени. И… ничего не случилось!

Может, надо еще немного подождать? Для верности посидел немного на коленях, а потом осторожно открыл сначала правый глаз, потом левый. Вокруг ничего не изменилось: Гоша так же сидел на скамейке, опершись спиной на довольно шелестящую черёмуху, и смотрел вдаль.

И что это было? Мне кто-нибудь объяснит? Сработало? Или пора надевать красные трусы? Так и не дождавшись ни одного слова, я поднялся на ноги. Гоша никак на это не отреагировал. Я подошёл и сел рядом с ним.

– Это все? – после недолгого молчания спросил я. – Я теперь не супергерой?

Гоша ответил не сразу. Он долго смотрел на утопающие в темноте и тумане поля, а потом повернулся ко мне и проговорил:

– Да. Теперь ты не супергерой. Ты сделал свой свободный выбор. И теперь только тебе нести за него ответственность.

В голове как будто золотой фейерверк выстрелил! Кто бы знал, что это будет так легко! Значит, теперь я не неудачник?

– Да, теперь не неудачник, – рассеянно повторил Гоша мои мысли, – теперь в тебе столько же удачи, сколько и в других моих творениях.

Я полной грудью вдохнул ночной прохладный воздух и вдруг понял, что в жизни не нюхал ничего более крутого, пробирающего до самых пальцев на ногах.

– Чувствуешь? – спросил Гоша. – Дыши глубже и запоминай. Это запах твоей свободы. Твоего свободного выбора. Думаю, ты раньше его не ощущал.

В груди все ещё немного болело. Но я не посмел просить его снова включить «лампочку». Вместо этого я смотрел в темноту. Как все-таки приятно осознавать себя свободным!

Не знаю, сколько времени прошло, когда Гоша вдруг встрепенулся.

– Слушай, Вася, а ты чего ещё не дома? Детское время прошло ещё два часа назад!

Я уже хотел сказать, что это не я и что если бы не пришёл Гоша, я бы уже несколько часов назад был дома, но парень поднял указательный палец, как будто заставляя к чему-то прислушаться. Пришлось тут же замолчать и оглядеться. Что, кому-то еще в голову забрело прогуляться по окраине деревни на ночь глядя? Но, как ни старался, я ничего не услышал, ни одного шага. Я удивлённо повернулся к Гоше за объяснениями и разглядел его лицо. Он снова улыбался, озорно, как нашкодивший мальчишка. Гоша высоко поднял руку и, когда я понял, что произойдёт дальше, и успел слабо вскрикнуть: «Нет!», – громко щёлкнул пальцами.

Я тут же провалился в густую черноту и уже ничего не видел.

* * *

Сон все никак не уходил – прилип ко мне, как засохшая гречка к тарелке. Я резко проснулся и тут же заснул, и так несколько раз. Будильник все не звенит. Может, вчера забыл телефон на зарядку поставить, и он выключился? Ну и ладно, просплю, и в школу не надо будет сегодня идти. Потом как-нибудь догоню. Укрылся одеялом и повернулся на другой бок, но тут же об этом пожалел. Тихие голоса мамы и папы из кухни стали громче, и я уже мог разобрать все, о чём они говорят.

– Женька все ещё спит? – спросил папа: – Что-то долго сегодня. Обычно уже в шесть часов начинает носиться по дому.

– Вчера, наверное, набегался, – ответила мама, перебирая кастрюли в печке. – Вечером пришёл с ног до головы грязный и мокрый, как цуцик. Пришлось снова в баню вести, щёки отмывать.

Папа захихикал при слове «цуцик», но тут же замолк – наверняка под суровым взглядом мамы. У нас в семье так заведено: хоть папа и работает на заводе и даже называется там ведущим специалистом, последнее слово всегда за мамой. Стоит ей только грозно нахмурить брови, как мы с папой встаем по струнке. Один только Женька маму никогда не слушается. Наверное, потому что еще мелкий. Вырастет – точно станет третьим в нашем строю.

Некоторое время с кухни доносился только звон посуды да скрип двери: папа несколько раз выходил и заходил, вынося еду Жулику. Потом раздался плеск воды – мама налила папе чай и серьезно заговорила:

– Лужа-то напротив дома – ты слышал? Вчера вечером туда кто-то из малышни упал и воду расплескал по всей улице. А на дне, оказывается, десятисантиметровый железный штырь торчит, представляешь? А мы и не знали! И не узнали бы, если б не тот мальчик, который упал.