Время возвращаться

Глава 17

Турнир в Средние века

Ввиду присутствия юной леди, мужчинам следовало быть говорливыми и интересными. Дядя Митя разговаривал охотно, но при этом вне какой-либо связи с наличием Кати на кухне. Ровно так же все время молчал Глеб и не рассказал ни одной байки из всей своей бурной и плотной событиями жизни. Миша же молчал, когда Кати нет, и рассказывал в ее присутствии непрерывно. В ее задачу входило смотреть на него. Она со своей задачей справлялась.

– Миш, а ты можешь нам рассказать что-то красивое? У тебя выходит, что прошлое – это вши, убийства, голод и немного секса. Хотя бы про рыцарей и прекрасных дам, реконструировать словами, как там было. Это ж не сказки, были рыцари? – спросил дядя Митя.

Миша посмотрел в зеленые глаза напротив и понял, что ему есть что рассказать.

– Есть история Зое и Томаса, подробно записанная, скорее всего, самой девушкой на трех здоровенных листах. Судя по почерку, лет ей было поменьше, чем Джульетте. Зато документ. И могила сохранилась в местном соборе, я ее видел, с бронзовым гербом, впечатанном в плиту. Трагическая история.

– Да и так это понятно, что у тебя все истории трагические, давай уже рассказывай.

***

Брабантский Турнир в Лире ждали многие, и тому было несколько причин. Главное, там впервые встретятся братья Люк и Томас Нейсоны. Отец у них был один, но вот кто из них являлся законным, а кто нет, этого сказать было нельзя. Кто-то говорил, что старина Гис спутался с матерью Томаса раньше, чем умерла его законная супруга, хотя записи в церковной книге свидетельствовали об обратном, пока не сгорели в случайном пожаре. Запутанность отношений братьев им мало мешала, потому что денег у отца не было, а вступать в наследство по долгам они не особо стремились. Люк служил испанской короне, и его совершенно белые волосы, выгоравшие до цвета океанского песка, его красное лицо и большие серые глаза смотрелись необычно в местах, где недавно прогнали мавров. Люк был большим, тяжелым, легко носил латы и любил турниры с копьем, он брал весом и спокойствием, все же двести фунтов чистых мышц было с коня не спихнуть, ни запросто, ни со сложностями. Впрочем, он выступал, только если видел, что достойных соперников нет. Он пять лет не был во Фландрии.

Томас жил на севере, в фамильном замке, если эти две комнаты в вечно холодном доме можно было так назвать. Он служил у герцога, и ему доверяли. Том никогда не участвовал в турнирах, но все, кто его видел, не хотели с ним ссориться. Герцог дал ему итальянские латы, покрытые черным лаком. Томас носил маленький арбалет с украшениями из слоновой кости. У него был черный конь и толстый кошелек, который он не прятал. Он выполнял поручения, любые.

Томасу не было дела до брата, а брату до него. Вот только их дядя, старый Гийом, умирал. Они думали, он никогда не умрет, он прожил чуть ли не полвека. Пока были живы дети Гийома, это никого не волновало. Но сейчас детей не осталось, и кто-то из них двоих получит и речной порт, и луга, и четырнадцать мельниц вдоль Схельды. И можно начать себя уважать, а не размахивать мечом направо и налево за кусок мяса, рискуя получить арбалетный болт в спину. Гийом был богаче всех в Лире.

Встречу братьев ждали и обсуждали. Семья эта вечно вызывала сплетни, начиная со сластолюбивого папаши и заканчивая дядей, которого черти в ад не принимали, по словам местного священника. Поэтому старик зажился. Но, вроде как, черти передумали.

Вторым интересом была королева турнира. Конечно, это всего лишь символ, и выбрать ее должен был победитель, но в этот раз герцог сказал, что даст за даму турнира приданое, если победитель ее сосватает. Такое у него было развлечение. Он сам недавно взял себе жену, и ему понравилось. Девочки из бедных, но знатных семей сидели на отдельной лавке в ряд, одетые в белые платья с вышивкой. Их лица были на уровне лица рыцаря на коне, и он мог заранее посмотреть и выбрать, и перекинуться парой слов. В этот раз там была Зое, и понятно было, кого выберет победитель. Зое знала Томаса, поэтому она была на грани обморока от восторга. Он ей дико нравился, ей даже снилось, что она лошадка, а он большой конь и несется за ней. И они бегут по вересковым лугам, пока не проснешься. Они были соседями. Том улыбался ей скупо, жалованье герцога это ни о чем в любовных делах. Они были бедны и не могли принадлежать друг другу. Том не был наивен, он не мечтал стать главой тайной стражи просто потому, что в десять раз больше вероятность погибнуть на этом пути, чем выжить. А возить письма и охранять повозки с налогами – это не то, что сделает тебя богатым, но хоть проживешь подольше. Были, правда, и особые поручения, так что кровь он видел, и, в основном, чужую.

Праздник шел второй день. Рыцари особенно часто, гарцуя на боевых конях, подъезжали к трибуне поговорить с избранницей сердца. Некоторые делали неприличные жесты, показывая, что будет, когда они победят, девочки глупо улыбались. Кто-то на копье передал ожерелье из цветов, что вызвало бурный восторг. Жена герцога толкнула того в бок и указала на сцену рукой в перчатке, герцог одобрительно улыбался. Начало главной части турнира задерживалось. Никак не могли набрать участников, непонятны были правила.

Люк выделялся необычным шлемом без забрала, но с узкой щелью для глаз. В бою это было бы неудобно, но для турнира отлично годилось. Знатоки обсуждали его издалека, его особые стремена, он никогда не упадет на землю, даже если его чудом и собьют с седла. Честно ли это? Ведь победит тот, кто останется на лошади, обычно бывали такие правила.

Взмокший распорядитель носился между знатными вельможами и спрашивал их мнение. Люк медленно проезжал на коне перед трибунами и показывал себя. Его конь великолепно пах потом.

Спорной экипировки было предостаточно. Богатых бойцов для такого турнира набралось слишком много. Несмотря на слухи о высадке англичан, были и проезжие французы, непонятно, чего было от них ожидать. Их доспехи были покрыты избыточным орнаментом, некоторые – золоченые.

Зое неотрывно смотрела на Томаса. Он, как и многие другие, стоял у кромки поля, спешившись, и ждал объявления. За весь день братья один раз кивнули друг другу издалека, в оставшееся время делали вид, что незнакомы. «Только бы он участвовал и победил! Только бы он пошел биться за меня!».

Томас, утром проезжая мимо, сказал с ленивой интонацией: «Ты будешь королевой турнира». Так ей все говорили, но только ему она не смогла ответить «спасибо», не хватило воздуха. Он задержался на секунду и, усмехнувшись, отъехал.

Глашатай в шелковых штанах со штанинами желтого и красного цвета зычно потребовал внимания: «Ввиду большого количества участников объявляется два турнира, один – тупым турнирным оружием, второй – в полную силу».

– Все заявленные призы, - он указал рукой на стол с кубками, арабским кувшином, золотой цепью и красным кожаным кошельком гульденов на пятьсот, - достанутся тому, кто победит в турнире с настоящим оружием.

Настала тишина, будущие участники думали про себя, как быть. С утра они уже здесь смотрели друг на друга, и шансы были более или менее понятны.

– Какие ограничения, если с настоящим оружием? – наконец крикнул один, который не собирался участвовать.

– Никаких!

Все смотрели на главную трибуну. Герцог встал и сказал так, что слышали ближайшие и понесли слова по рядам.

– Награда в этот раз велика, зрители заслужили настоящего зрелища.

Девочки застыли и не понимали, что это значит. Зрители постарше тоже давно не видели такого. Нет ограничений, до победы. Любой победы, любой ценой.

– Участники поединков с турнирным оружием переходят налево, с боевым – направо.

Люк, не утерявший внимания толпы, невозмутимо подъехал к своему оруженосцу и поменял копье. Его длинный стальной конец был исцарапан, с этим копьем он был в бою раз пять уже. Не слезая с коня, он подпоясался коротким мечом на кожаном ремне и поехал направо.

Более никто за ним не последовал.

Турнир с тупым оружием прошел на редкость скучно. Никто даже руку не сломал. Какой смысл рисковать, если приза никакого не положено.

Глашатай вновь вышел на середину поляны.

– В турнире с настоящим оружием участвует Люк Нейсон. Я думаю, вы помните его отца. Люк готов вернуться к нам после странствий. Он неоднократно доказал свою доблесть в бою. Тем не менее, он не может быть признан победителем, если более никто не примет участие. Нам нужен еще один участник!

Зрелище выглядело необычно. И конь Люка был в полтора раза крупнее других на этом турнире, и сам он тоже. Он медленно подъехал к оруженосцу, наклонился, и оруженосец снял с него шлем, ослабив кожаные ремешки под панцирем, прикрывающим спину.

На местном диалекте, но с иностранным акцентом он сказал:

– Калечить, убивать не буду, слово даю. Только с лошади спихну. Выходи, отдам половину приза, говорю при свидетелях.

Эти слова, неоднократно повторенные у каждой трибуны, вызывали взрывы хохота. Народ потянулся к выходу, праздник кончился.

Зое видела, как рушатся все ее мечты. Турнира не будет. Поэтому сквозь слезы она не заметила изменения.

Когда расслабившийся Люк двигался к краю поля, его нагнал черный конь с черной фигурой.

– Пойдем, я буду драться.

Все зрители замерли. Наступила тишина.

В дальних концах поля готовили двух рыцарей. Люк упаковался опять в свой шлем с прорезью. Он тихонько горячил коня шпорами, помня, что скорость тут тоже очень важна.

Томас оставил арбалет, взял только длинное копье и круглый выпуклый щит. При большой разнице в весе, рассчитывать он мог только на скорость. У него не было сплошных доспехов, между лакированных итальянских пластин виднелась кожаная рубаха. Кольчуги не было.

Несмотря на такое неравенство, зрители затаили дыхание. Они знали, что он из тайной стражи, и что он очень умен. А значит, рассчитывает на что-то. На что?

Люк отлично понял, что это будет за поединок. Про Гийома он знал. Не просто знал, он триста лье проскакал, как узнал, что дядя умирает. Если ты в Испании, дело в твою пользу решиться никак не может. Теперь этот щенок хочет убрать с пути его, единственного законного сына Гиса Нейсона. А что, удобный повод, никто не осудит. Ну давай, не таких под церковную плиту клал пачками. Он его точно вынесет с одного удара, потом конем дотопчет, дело верное.

Разгон оба рыцаря взяли в косых лучах заходящего солнца. Пыльное пятно все ближе, далее будет пара мгновений, чтобы выбрать место удара. Люк решил не рисковать – бьем в центр груди, братец, как поросенок, с визгом улетит с лошади и быстро не встанет, а то и вовсе убьется. Щит у него маленький. Даже если и крепкий, все равно это глупый выбор. Мало что тут понимают в турнирах, то ли дело Франция!

Черный всадник вылетел из пыли. Томас сменил щит на темный, теперь его не было видно на фоне тела и не понятно, что прикрыто. Жалкие уловки. Люк поднял копье до уровня груди и через секунду ловким движением направил конец точно в тело. В последнюю секунду он успел заметить, что, как обычно, попал, и черная фигурка улетела в пыль, упав с коня. Успел заметить – и потерял сознание, грохнувшись головой о землю.

Визг женщин и рев мужчин вывели Зое из транса, и она встала, потом залезла на скамейку и стала смотреть. Хромающий Том подошел к лежащему со сломанной ногой сопернику. Конь с копьем в шее придавил его и дергался в агонии, причиняя Люку страшную боль, его ноги оставались в стременах и освободиться не было никакой возможности.

Том достал стилет и воткнул сопернику в шею сзади. Потом выпрямился, плюнул и поставил ногу на его шлем. Рев толпы был невероятный.

Его поздравляли, кто-то нес его под руки. Сам герцог спустился с трибуны и говорил с ним, снял с руки перстень и надел ему на палец.

Как триумфатор, уходил Томас с поля в толпе и знал, счастливый, что он теперь самый богатый хозяин во всем городе Лир, провинция Брабант.

Зрители бежали в город, чтобы жарить мясо и пить пиво до утра. И обсуждать поединок. Праздник удался!

Распорядитель пришел на трибуну, где сидели девочки, всё ожидавшие выбора королевы турнира, и расшугал их. Расселись тут, дуры, брысь домой все.

У Кати были слезы в глазах.

– И что, они не поженились?

– Нет, они теперь были не ровня совсем. Но девочка все записала, даже нарисовала шлем Люка, этот шлем всех поразил. На мой взгляд неправильно, такой невозможно надеть, но идея понятная.

– Так, а чью могилу ты видел в соборе, ее? – спросил дядя Митя.

– Нет, почему ее? Люка Нейсона, двадцати пяти лет. Хотя явно не по рангу он там лежит, среди знати и настоящих менял. Кто-то заплатил. Вот такая история.

Глава 18

Рыба

В вечер такого зябкого холода, что и глаз луны вымерзнет, кажется, что из легких идет дым. Если занесло на улицу, то непременно к чертям собачьим. В такой вечер все сидят дома. Приближался полюс рождественского мороза. Настоящая из зимних ночей. На кухне одна лишь лампа трофейным абажуром прикрывала стол юбкой света. Абажур из цветного стекла, времен метаний между авангардом и последним зевком буржуазной роскоши, купил вставший крепко на ноги немецкий бюргер между германской революцией и войной. Стекла содержали копии рисунков животных из витражей немецких церквей с юга Баварии и отбрасывали дорогие цветные тени вбок – зеленые, синие и густо-красные. Вниз же светила обычная немодная лампочка из любых времен, свечей в сто. В ее свете, в кругу все и сидели. На кухне теплее всего, ведь там в газовой духовке лежит треска.

– Баба Нина, – говорил Миша, – вы мне поверьте, как ученому, в Средние века в пост рыбу ели.

Бабушка ловко жевала квашеную капусту остатками зубов, но словам профессора не доверяла.

– Где бы им брать рыбу в Средние века в пост? Реки все замерзли.

– Они соленую ели. Как раз треску. Из бочки, – Миша понимал, что звучит неубедительно.

– Да где они ее брали, эту треску? Не выдумывай, милый, и нас с пути истинного не сбивай. Сами ешьте, а я уж как-нибудь обойдусь, два дня осталось.

Дядя Митя тоже усомнился.

– Да, что-то ты, Михаил, выдумываешь. Не могли они зимой рыбу есть, тем более треску. Сейнеры там, что ли, плавали в твоем любимом семнадцатом веке? Или сразу плавучие рыбзаводы? Сети в океан закидывали?

– Нет, ловили на крючки.

Все засмеялись, кроме Кати. Она смотрела обиженно.

– Зря не верите, – устало ответил Миша, – ну что с вами спорить. А ты запоминай, как я рассказываю, а то двойку поставлю, у тебя экзамен в конце месяца, – сказал он девушке.

– Можно, я на диване сдам? Я слышала, так оценки выше получаются.

– Нельзя. У нас в ВУЗе нет коррупции. Только на листочке и в аудитории.

– Миша, – перебил их дядя Митя, – мы тебя очень любим, но, твоя воля, ты выдумываешь. Тогда люди были очень религиозные, вон даже ведьм сжигали на площадях и резали друг друга дюжинами, чуть кто не так верит.

– Были, но к семнадцатому веку уже перестали.

Глеб слушал внимательно. Он продолжал считаться несчастным, и ему все было можно, поэтому, что рыбы не будет, он не переживал. Он втягивал носом запах запекаемого лука и дымящегося майонеза и терпеливо ждал.

А потом разговоры закончились, и стали есть рыбу. И темная длинная ночь была уже не такой мрачной. Каждый думал о своем. Катя – о том, как Томас передумал. Глеб о том, как золотом платят за маленькие хлеба в голод, Митя о треске, которую он сам ловил в океане пятнадцать лет назад вот этими руками. А Нинель Ильинична думала о том, были у них иконы в Средние века дома или нет. Говорят, были.

Глава 19

Прогулка по Эрмитажу

Идея сходить в Эрмитаж появилась из ничего.

Утро застало пьющих кофе по-турецки Мишу и дядю Митю на кухне. Они встали раньше всех и курили наперегонки взасос, чтобы потом успеть открыть окно и все проветрить, пока никто не проснулся. Небо светлело ясно.

– Как накидка Мадонны Литты, – сказал Миша, глядя в окно. – Для нас это значит – день ясный и очень холодно.

– Очень – это, небось, минус пятнадцать? – спросил дядя Митя.

– Да. А может и минус восемнадцать.

– Ну, я так и думал. Миша, давай еще свари, а то быстро кончился, – попросил он.

Кофе он пил большими глотками и наливал размашисто.

Миша затушил длинную дорогую сигарету из Англии о край блюдца и попросил не открывать окно, он еще одну успеет. Он накидал в турку ложками из черноты пакета черный кофе и стал ждать над плитой, которая голубыми концами освещала утреннюю кухню, но освещала не очень.

– Слушай, а про рыбу правда, что ли?

– Конечно, правда. Как они треску соленую в бочках с промысла привозили, тут великий пост и начинался. Её ели. Она как раз недорогая была, с мясом не сравнить.

– В семнадцатом веке?

– Да. Не веришь – пойдем в Эрмитаж, покажу. Там и осетр есть, и форель. И солнечная камбала. Все ловили. Скаты. Ты ската приготовишь?

– Пойдем. Приготовлю.

К моменту прихода остальных проветрить они не успели, Михаил Львович все рассказывал, что можно там увидеть. Как раз дошли до механических птиц, восстановленных Кулибиным.

– А мне с вами можно? – спросила подслушавшая их на пороге Катя. – Не на рыбу смотреть, а так.

– Тебе, скорее, даже нужно.

– Я слышала, там сережки есть красивые, подвески тоже.

Профессор закатил глаза.

– Я пошутила, – она спряталась в ванной.

Глеб и баба Нина тоже решили идти. Оказалось, что они там тоже не были, а ведь всего два шага от дома.

– Я вам лучшие в мире иконы покажу, Леонардо да Винчи рисовал.

Это решило вопрос с Нинель Ильиничной, а Глеб пошел за компанию.

***

Эрмитаж.

«Громада здания голубела в тумане морозного утра. Бр-р», – думал Глеб по привычке литературно.

«Топили его зимой или не топили?» – Катя закрывала варежкой рот и выдыхала, типа это дым из трубы.

– Топили, топили, – ответил Миша на незаданный вопрос. Их общение уже было вне слов.

Дяде Мите все это напоминало ледокол «Ленин». Тоже куча окон, а где трап – непонятно.

При пересечении Дворцовой Площади к делегации направилась Екатерина Вторая, заметно зябнущая в туфлях на плоских подошвах. Все подумали -фоткаться, но оказалось, что нет.

– Девочка, не убегай от меня, девочка.

Катя остановилась и смотрела из лисьего салопа.

– Девочка. У нас тут зимняя бизнес-идея. Я зайка, а вон тот… Эй! – крикнула она. – Поди сюда.

Человек вдалеке в парике и с тростью не подошел.

– Вот он – Михал Потапыч. Нам лисы не хватает. Иди к нам. С деньгами поможем.

– Я учусь, я не могу, – ответила Катя.

– Merde, – выругалась Екатерина. – Дьявол и его преисподняя. Так хотелось в меховом походить и не мерзнуть жопой, как сука, каждый день. Ладно, отпускаю тебя, автобус приехал, – она резво побежала через площадь назад, где Петр Первый встряхивал париком и готовился поработать.

Вход нашли.

Делегация богобоязненно сдала все пальто, робея в пространстве. Дядя Митя только пальто не имел, он пришел в одном свитере, в нем и остался. Глеб смотрел вокруг и ему все нравилось. Был он в европейских дворцах, и они душили его. Всегда создавалось ощущение, что дворцы – что королей, что герцогов – строили в стесненных обстоятельствах и на малом количестве земли. Только потом разбогатели и заставили все золотом и золочеными латами. А поздно, маленький замок большим уже не станет. Зимний Дворец был иным. Его главной ценностью, очевидно, являлось пространство. Как раз та роскошь, которую многие европейские монархи не могли купить. Да что – многие, даже Людовик, Король-Солнце, не мог. Лувр-то поменьше будет. Так-то-с.

Михаил Львович более всего соответствовал самому себе в музее и на фоне дворца. Он хорошо оживал рядом с произведениями искусства, как слуга высокородного вельможи, сам тоже становился важным и незаменимым. Такое встречается с некоторыми, когда, к примеру, знание о картине делает говорящего на самую малую часть, но ее создателем. И чем более значимо полотно, тем важнее становится лектор.

Профессор что-то рассказывал вообще, в пространство, демонстрируя избыточные знания. Компания была слишком разношерстной, чтобы иметь общие интересы, поэтому его слушал то один, то другой, то никто. Но все вежливо кивали в такт.

Катя представляла, что она здесь живет, и эта мысль ее захватила, она думала, что тут можно устроить из вечеринок или какой квест замутить, и получалось, что фантазии даже не хватает, что можно. Это возбуждало. Особенно ролевые игры. Она живо представила, какие у нее тут будут ушки и пушистый хвост.

Глеб смотрел на паркет, пока не увидел царя. Они внимательно оглядели друг друга, но промолчали. Царь был в красном мундире и доброжелателен. «Красивый у тебя орден», – подумал Глеб.

Прошли дальше.

– Это женщина или мужчина? – спросил дядя Митя, глядя на женщину в сверкающих пластинах доспехов, с рекордно длинными ногами.

– Это князь Потемкин Таврический-Задунайский.

Компания погрузилась в залы 1812 года. Генералы смотрели со стен так явно, что Кате казалось: если ночью войти со свечой, любой из них заговорит и расскажет свою историю и про соседей, кого разглядит сквозь огонек от пахнущего пчелами воска.

– Михаил, что ж вы больше не рассказываете? – Глеб не мог не подразнить профессора. Миша в самом деле замолчал и стал каким-то очень серьезным.

– Душа моя, хватит смотреть на портреты, ничего интересного в них нет, лучше слушай, – сказал он Кате, механически, как всегда делал, и вышел из задумчивости, ожил.

– Нет и не было войны в истории России важнее, чем война 1812 года. Нет и не было.

– Это ты парадоксами хочешь нас развлечь? – возразил Митя. – Ждешь вопроса «почему»?

– Видите ли, Дмитрий, мне это кажется самоочевидным. Вы же видите огромный зал с портретами в пять рядов, и не спрашиваете, что они тут делают. А должны бы. Не так много лишнего места в музее и нет никакой художественной ценности в этих портретах, чтобы они тут висели.

– Можно я спрошу? – подняла руку как на уроке Катя. – А почему тут Кутузов с двумя глазами, а в прошлом зале с одним?