ГДЕ-ТО ТАМ, ЗА ГОРАМИ (горы, лошади, поезда, тапочки и ангелы)

В начале первой «пары» декан устроил перекличку-знакомство, и выяснилось при поочередном вставании, что все мы, трое вновь прибывших, объединены ещё и уникальными отчествами, доселе неслыханными в простом обществе студентов-технарей. Славик оказался Рафаелевичем, Елена – Цезаревной, ну а я, как известно – Гелиосовичем. Впрочем, от наших приличных сокурсников, коротко подстриженных и одетых в тёмные свитера, пиджаки и отутюженные брюки, мы отличались ещё и внешне: длинноволосые, в «джинсе» и сабо, а Ленка в умопомрачительных, ярких, бесстыдных сарафанах с вырезами и разрезами, в которых просверкивало её безупречное загорелое спортивное тело. А ей было чем сверкнуть. Так мы друг друга заприметили и быстро спелись. Да и спились потом тоже неплохо.

Так вот, сидим мы, значит, со Славиком этим жарким летним днём у нас за столом в эркере, на столе запотевшие зелёные бутылки с пивом, все окна в эркере и балконная дверь за полоской неподвижного тюля раскрыты нараспашку, глядим на красивое стройное жёлто-белое здание Оргкомитета Олимпиады-80 напротив, на противоположной стороне переулка, своими выступающими из фасада башнями напоминающее средневековый замок, болтаем обо всём и ни о чём, под негромко поющую пластиночку «Бони-Эм». Славик выходит время от времени покурить на длинный балкон, бегущий от эркера вдоль стены дома под тем самым широким кухонным окном.

Балкон нависал прямо над тротуаром переулка, и Славик грустно смотрел, облокотившись на перила, с высоты третьего этажа на вяло текущую жизнь тихого летнего московского переулка внизу: на изредка проезжающий автомобиль или бредущего в магазин, раздавленного жарой прохожего, позвякивающего сумкой с пустыми бутылками, которые он взял с собой на обмен, рассчитывая раздобыть свежего холодного пива. Видно, людская молва разнесла, что в магазин на углу Даева «завезли» пиво, вот он и отправился в поход за желанным напитком. Теперь трудно представить, что в те времена просто так прийти в любое время в магазин и купить пару бутылок пива было невозможно. Пиво привозилось в магазин и тут же раскупалось на корню. Иногда можно было случайно налететь на вчерашнее пиво, но его брали только совсем уж страждущие и беспринципные.

Дело в том, что тогда консервированного пива, которое мы пьём сегодня, не было – пиво поступало в продажу свежим, живым и уже на второй день скисало, как молоко, которое, кстати, тогда тоже скисало на второй день. Прокисшее пиво определялось по осадку в виде жёлтых хлопьев, выпадавших на дно бутылки. Ну, ещё можно было прочесть дату выпуска, которая двумя цифрами от «1» до «31» выпукло была выдавлена в середине металлической крышки, а по краю крышки шла такая же выпуклая надпись «Жигулёвское». И больше никаких этикеток и бумажек на бутылке не было – просто голая бутылка зелёного стекла и крышечка с надписью и цифрами, которую, за неимением открывашки, сковыривали об любой твёрдый предмет: угол здания, подоконник или крышку стола.

И сдавать такую бутылку, когда она становилась пустой, было одно удовольствие – сполоснул изнутри водичкой и готово, не надо ничего отклеивать, отмачивать и отдирать. А стеклянную посуду тогда, как известно, не выбрасывали, а сдавали обратно в магазин или в специальный пункт приёма стеклотары. Она денег стоила, и немалых! Например, из 37-и копеек, которые мы платили за бутылку пива, 25 копеек стоило само пиво, а 12 копеек – бутылка, в которую оно было налито. И сдав три пустые бутылки, можно было взять одну полную, добавив копеечку. Считай, бесплатно!

А самой нелюбимой посудой на сдачу была бутылка из-под шампанского с её горлышком, надежно обклеенным фольгой, которую приходилось соскабливать ножом. Потому что принимали посуду, только очищенную от всяких наклеек. Так что из похода за пивом можно было вернуться триумфатором с сумкой, полной вожделенного напитка, можно было с пустыми руками, а можно было… и совсем не вернуться. Это я вот в связи с чем вспомнил.

Как-то раз таким же летним днем шёл и я по переулку, так же позвякивая пустыми бутылками на обмен в хозяйственной сумке. Тогда все в магазин ходили со своими сумками или плетёными авоськами, потому что пластиковых пакетов в то время в СССР не знали, не знали настолько, что, когда ко мне случайно попал привезённый из-за границы плоский пластиковый пакетик с нанесённой на него рекламой пива «Карлсберг»: «Carlsberg – The Glorious Beer of Copenhagen!», я ходил с ним гордо года три, приспособив носить в нём тетради и книги в институт, иногда подшивая суровой ниткой начинавшую отрываться от довольно плотного тела пакета усиленную часть с прорезными ручками. Ха! А если добавить к этому ещё широкие клеши из материи, как будто сшитой как лоскутное одеяло из разных кусков потёртых джинсов, футболку с изображением зелёного доллара во всю грудь с надписью на нём «One Billion Dollars Baby», массивные тупорылые сабо тёмно-вишнёвого цвета на пятисантиметровой рифлёной платформе с крупными выпуклыми грибовидными шляпками обойных гвоздей по ранту, лохматую курчавую голову «а-ля Анджела Дэвис» над изрядно худым телом и болтающуюся на короткой цепочке между ключицами полнообъёмную массивную фигуру бредущего медведя из кавказского серебра, то получите мой портрет в студенческой молодости.

И вот иду я с пустыми бутылками в ближайший к дому винный отдел в гастрономе № 50, который находился в то время на углу, на перекрестке Уланского, Садового и улицы Маши Порываевой, прежде Домниковки, которой теперь уже нет. В смысле, ни Домниковки, ни Маши Порываевой. Всё снесли, теперь там проспект Сахарова. Настроение отличное, летнее, лёгкое, доброжелательное в предвкушении маленького праздника – иду-то я в винный! Захожу в отдел через отдельный вход (тогда вышло постановление, чтобы все винные прилавки в магазинах были выселены в отдельное помещение из общего торгового зала) и привычно становлюсь в очередь. Кстати, очень небольшую по тем временам, всего человек шесть.

Топчусь в очереди, продвигаюсь к прилавку, продавщица звенит пустыми бутылками, забирая их у покупателей, отпускает напитки, берёт деньги, отсчитывает монетки сдачи, небрежно бросает их в специально поставленную для этого пластмассовую тарелочку, словом, всё идёт как обычно, спокойно и неторопливо. И вот подходит, наконец, моя очередь, я стою напротив продавщицы, выставил на прилавок свою пустую тару и открываю рот, чтобы сказать ей, какие бутылочки мне выдать, и тут в магазин влетает женщина лет тридцати пяти и кидается прямо к прилавку, проигнорировав очередь и оттерев меня плечом. Запыхавшись, она говорит отрывисто продавщице: «Привет, Валька, дай мне пару бутылок белой по три шестьдесят две!» Продавщица Валька теряет ко мне интерес, меняет дежурное сурово-пренебрежительное выражение лица на нормально-человеческое – доброе и приветливое, и, перебросившись со своей приятельницей парой слов по поводу возникшего у неё срочного праздника, выдаёт ей две бутылки «Русской» водки. Приятельница засовывает покупку в свою сумку и устремляется к выходу.

Я, слегка возмущённый такой бесцеремонностью, снова открываю рот, чтобы сообщить продавщице Вале наконец, что из напитков буду уже брать, а заодно и высказать беззлобный упрёк в обслуживании знакомых без очереди, как вдруг за моей спиной со стороны входа раздаётся страшный грохот, звон разбитого стекла, и пол под ногами сотрясается от мощного удара или взрыва. Вся очередь поворачивается к дверям, а Валя выскакивает из-за прилавка и кидается ко входу, откуда через секунду слышится страшный крик ужаса, переходящий в истошный вой. Люди, только что составлявшие очередь, устремляются вслед за продавщицей от прилавка к дверям, и из-за их спин уже ничего нельзя увидеть.

Я быстро прохожу через дверь, ведущую из алкогольного отдела в общий торговый зал, пробегаю его насквозь, выскакиваю на улицу через другой вход в гастроном, чуть выше по переулку, и подбегаю ко входу в винный отдел с улицы. Картина, представшая моим глазам, была жуткой. Поперёк тротуара раскорячилась жёлтая машина-такси «Волга-24». Её передняя часть влетела на пару ступенек, поднимавшихся ко входу в винный отдел, и застряла в разбитых в щепки и осколки дверях, как будто она собиралась со всего ходу въехать в магазин. Из пассажирских дверей правого борта медленно вываливаются на мостовую два мужика-пассажира, держащиеся за окровавленные головы. Водитель такси стоит на четвереньках, заглядывая под моторный отсек, где темнеет неподвижное тело, распростёртое под днищем машины так, что голова оказалась между поддоном картера «Волги» и ступенями крыльца. Рядом валяется сумка приятельницы продавщицы, из которой растекается прозрачная лужа, распространяя крепкий запах спирта.

Водитель в ужасе обхватывает свою голову руками, садится на тротуар и с мычанием начинает раскачиваться из стороны в сторону. У «Волги», к тому же, разбит весь правый борт, а у ободранной стены магазина, выкрашенной красным суриком, сидит на тротуаре старушка в платке, с совершенно белым лицом и круглыми от шока глазами. Рядом с ней возвышается расколотая массивная цементная урна для мусора. Очевидно, машина каким-то образом ударилась ещё правым боком об стену магазина, снеся проходившую старушку и разбив урну, которая, судя по всему, и спасла бабушку от полного сплющивания.

Кто-то из набежавшей толпы кричал старушке: «Что ты сидишь, вставай!» Старушка, оторопело пуча глаза, начала приподниматься, держась за стену. В этот момент стало видно, что одна из её ног в коричневом хлопчатобумажном чулке торчит вбок под углом девяносто градусов, напрочь перебитая чуть ниже колена. Я отвернулся от этого жуткого зрелища и поспешил прочь. Вероятно, такси вылетело с улицы Маши Порываевой и быстро пересекало Садовое кольцо на зелёный свет. Наверное, что-то или кто-то, перебегавший Уланский переулок, заставил водителя резко отвернуть влево, и машина влетела в двери гастронома, убив наповал выходившую в этот момент из этих дверей подругу продавщицы. Как машина ухитрилась удариться ещё правым бортом о стену здания и снести старушку, ума не приложу. Я шёл домой с пустой сумкой и горячо благодарил своих ангелов-хранителей за очередное чудесное спасение. Ведь если бы приятельница Вали не влезла вперёд меня без очереди, то я, купив свою бутылочку, как раз выходил бы из этих дверей вместо неё.

А немного позже мне пришла в голову мысль, что ведь я мог стать невольным спасителем этой несчастной женщины. Если бы я не пребывал в таком благодушном настроении и не пропустил бы её спокойно вперед без очереди, а повёл бы себя так, как обычно и ведут в таких случаях усталые и раздражённые стоянием в очереди покупатели, то есть учинил бы небольшой скандал с требованием встать в общую очередь, то даже если бы эта женщина и не встала в конец очереди, и всё равно продавщица отпустила бы ей бутылки «по блату» раньше меня, то эта пара минут магазинной свары задержала бы её ненадолго у прилавка, и страшный роковой удар такси в двери магазина произошел бы ещё до того, как она бы стала из них выходить.

Думаю, она бы, конечно, не связала эту неприятную свару со своим чудесным спасением, как и большинство из нас, которые не хотят видеть причинно-следственные связи в нашей жизни и не замечают работу ангелов-хранителей. И, встроив свои несколько слов в общий гневный хор очевидцев по поводу безбашенной гонки отдельных таксистов, спокойно пошла бы пить водку со своими нежданными, но, вероятно, дорогими гостями, в убеждении, что нахальство — второе счастье. Но её хранитель не сподвигнул меня на эту спасительную маленькую свару. Видимо, вышел её срок. Выводы делайте сами.

Ну а возвращаясь на балкон к Славику, стоит отметить, что это был во всех смыслах замечательный балкон, с этим балконом связано много памятных историй. С него открывались живописные виды на старомосковские сретенские переулочки, на тот же Олимпийский комитет, про который тоже можно было бы порассказать много любопытного, а уж сколько удивительных и неожиданных видов мог он предоставить, когда с него заглядываешь тайком в другую сторону, в окно нашей общей с соседями кухни! Особенно поздним вечером из уличной темноты в более или менее освещённое довольно просторное помещение с холодильниками, столами и табуретками. И вот ведь кажется, стол и табуретка не самое удобное место для любовных затей, а поди ж ты! Конечно, вы можете совершенно справедливо возразить: а что делать, если в комнате в это время муж с остальными гостями? Да-а-а, если только начать вспоминать…

А вот из историй с видом на улицу, кстати, припоминаю, что как-то недели за три-четыре до описываемых событий сидим мы днём примерно в том же составе за тем же столом в эркере и вдруг слышим под окнами настойчивые сигналы автомобильного гудка. Ну, мы сидим, а он гудит и гудит. А надо отметить, что в то время машин в Москве было немного, не то что теперь, а наш переулок вообще был довольно тихим, по нему машины проезжали, как говорится, «раз в час». А тут сигналит и сигналит. Стало интересно. Мы высыпали на балкон и видим такую картину: под балконом пришвартовались беленькие новенькие с иголочки «Жигули» третьей модели, и у открытой водительской дверцы стоит сияющий Рома Лунгин, по-хозяйски облокотившись на приоткрытую дверцу. Мы с изумлением кричим сверху: «Рома, что это? Откуда? Твоя тачка?» А Рома расплылся в счастливой улыбке, как масленичный блин, кивает и похлопывает своё счастье по крыше. Мы восторженно: «Да она у тебя просто красавица!»

И в этот момент открывается пассажирская дверь, и из машины неторопливо, достойно и тоже как-то по-хозяйски вылезает… наша бывшая одноклассница Анюта Портная с её обычной бессмысленной улыбкой! Мы слегка припухли. Слово «красавица» застряло у нас в горле. Нет, с машиной-то всё было в порядке, но вот её пассажирка… Анюта была на удивление худа и бесформенна, как стиральная доска, с тонкими, словно спички, руками и ногами. Сейчас, пожалуй, её могли бы посчитать анорексичкой. Я уже не говорю о вытянутом овечьем лице в обрамлении вечных мелких кудрей какого-то неопределённого пегого цвета и о круглых серых глазах на выкате, будто она страдала от базедовой болезни, как небезызвестная супруга Ленина Надежда Константиновна. Короче, представьте себе овечку, освобожденную из концлагеря, которая обалдела и ещё не может понять, что произошло, и вы получите почти точный портрет Анюты. Между тем, девчонка она была вполне себе добрая и дружелюбная, но уж больно недалёкая. Это было очевидно даже для нас, неопытных школьников, тогда ещё плохо отличавших дураков от людей нормальных. Словом, менее всего мы могли ожидать увидеть её рядом с нашим Ромой.

При её явлении народу на Ромино сияние набежало лёгкое облачко, он сделал неопределённый жест рукой и на наши призывы немедленно подняться к нам прокричал, что сейчас они никак не могут, что машина прямо из магазина и что они едут срочно страховать эту красавицу от угона. Тогда это было более чем актуально. Машины не только угонялись на раз, но с них, в виду полного отсутствия в продаже запчастей и аксессуаров, тащили всё, что можно: неосторожно оставленные щётки дворников, наружные зеркала, колпаки колес, сами колеса, лобовые стёкла. Даже фары, бамперы и глушители.

В общем, ребята загрузились обратно в экипаж и поехали страховаться, а мы, проникшись важностью мероприятия и радуясь за Рому, вернулись к столу и стали в недоумении обсуждать, что могла делать в его новом автомобиле в такой радостный день эта нелепая «овечка» Анюта, с которой Рома и в школе-то парой слов не перекинулся за всё время совместной учёбы. Этот альянс был тем более невероятен, что наш Рома был высоким ярким брюнетом с густыми чёрными усами, которые он не брил ни разу с самого момента их появления на его верхней губе ещё в восьмом классе, этаким видным темноглазым красавцем, на которого заглядывались девочки.

А надо сказать, что Рома так давно мечтал о машине, так хотел, это была просто его идея-фикс. И вот – свершилось! Мечта сбылась. Поехал на «Варшавку», взял вожделенную машину, едет её страховать! Но при чем тут Анюта? А ларчик, как выяснилось потом, открывался довольно просто. История выглядела примерно так. Пару лет назад папа Ромы, под настойчивым давлением сына, которому новенькие права жгли карман, записался в очередь на машину. Он, как ветеран войны и инвалид, имел такую льготу – записаться в очередь на машину без очереди. Да-да, тогда, чтобы записаться в магазинную очередь на покупку машины, надо было ещё на своём предприятии, где ты работал, отстоять многолетнюю очередь из желающих и достойных!

Правда, папа, у которого уже был «жигулёнок», предупредил Рому, что записаться-то он записался, но вот средств на покупку машины для Ромы у него нет, и изыскивать деньги на новую машину Рома будет сам. И вот, как обычно тогда, неожиданно, если можно считать это неожиданным после двух лет регулярных ночных бдений в толпе у конторы в районе Болотной площади для подтверждения своей записи в очередь, Роме приходит открытка с вызовом в автомагазин для покупки автомобиля «Жигули» третьей модели! Что делать? Срочно нужны шесть тысяч рублей! По тем временам деньги огромные! Напомню, средняя месячная зарплата инженера, на которого Рома учился в Автодорожном институте, где все студенты обучались вождению автомобиля и уже на третьем курсе получали права, составляла сто двадцать рублей! Но откуда студенту взять такие деньги? О чем Рома думал, когда гнал отца на запись? Надеялся на чудо? На случай? Надо полагать, да.

И этот случай благосклонная судьба ему таки подкинула! Но в каком виде! Оказалось, в виде Анюты. Точнее, в виде женитьбы на ней. Похоже, дело обстояло так: Анютин весьма обеспеченный папа выделил Роме необходимую сумму для покупки «Жигулей», может, в долг, может, так, но с условием... Хотя, возможно, и наоборот – сначала сватовство, потом разговор о деньгах. Ну, или одновременно, точно не известно. Как Роме пришла в голову идея таким отчаянным образом добыть средства на машину, это осталось загадкой. Можно предположить, что он кинулся к брату, врачу-венерологу, к дядьке-ювелиру, но, видно, денег они ему дать не смогли, а вот дельный совет, похоже, дали. Скорее всего, они, в силу своих занятий, связей и круга общения, знали и про успешный «бизнес» заведующего крупным московским меховым ателье по фамилии Портной. Ещё, также предположительно, и Ромины родители ему в уши ненавязчиво напели о выгодном соединении семей, а также о возможностях и перспективах, которые ему в связи с этим откроются.

Впрочем, всё это только предположения. Сам же Рома на вопрос, как ему это пришло в голову, как мог он, такой видный красавец, жениться на такой, мягко говоря, глупой дурнушке, кроме всего прочего невнятного, отвечал, что, мол, все вокруг женятся, имея в виду меня и ещё пару своих приятелей, в том числе Мишку Трипунова, ну вот и он подумал, а может, пора, да и чем чёрт не шутит...

К чести Ромы надо сказать, что он быстро пришёл в себя и сделал попытку сбежать от новоявленной жены уже в первый же вечер после свадьбы, а точнее говоря, прямо в разгар свадебного застолья, задолго до его завершения, пристроившись к нашей весёлой молодежной компании его друзей и одноклассников, приглашённых на свадьбу. К тому моменту мы уже съели всего заливного осетра и изрядно устали от бесконечных однообразных, нудных и пустых продолжительных многословных тостов в микрофон на двух языках и плясок под хава-нагилу в огромном ресторане в здании аэровокзала на Ленинградском проспекте, где поместилось больше сотни человек гостей.

Правда, Ромина попытка улизнуть не увенчалась успехом, жена была начеку и поймала его за рукав на выходе из ресторана. Ничего не поделаешь, к нашему общему огорчению и особенно Ромы, пришлось взять с собой и её, всё-таки она была в своем праве. Похоже, она и сама была не против сбежать. Впрочем, настроение у нас было отличное, к тому же мы прихватили с собой со столов изрядное количество выпивки и были в предвкушении веселой ночи с танцами под правильную музыку в суженном кругу друзей. Анютин папа кричал нам вдогонку: «Куда вы? Ресторан и оркестр проплачены до утра!», но мы всей радостной стайкой почти бегом вырвались из этой компании разодетых и украшенных бриллиантами дорогих гостей и поехали догуливать к Мишке Трипунову на Чистые пруды, благо родительский состав их с Ольгой семьи убыл на выходные на дачу, и квартира была в нашем полном распоряжении.

Там мы пропивали Рому до самого утра, когда изнемогающей Анюте, применив всю свою настойчивость, удалось-таки оторвать Рому от нашей тёплой компании и увезти его домой, рассчитывая если не на таинство брачной ночи, которая к тому моменту уже закончилась, то хотя бы на радости брачного утра. Однако, как нам потом доверительно поведал Рома, её сладким надеждам не суждено было сбыться, ибо, прибыв домой, он рухнул без чувств, изобразив крайнее опьянение. Да, девочка так и не дождалась от него исполнения супружеского долга, чудес брачной ночи и трепета первого сексуального опыта. Но ещё больше огорчилась Анютина бабушка, которая так собирала, так готовила свою единственную и, натурально, нецелованную внучку к этому знаменательному событию в жизни каждой девушки. Да, подвёл Рома, не оправдал надежд ни бабушки, ни внучки!

И неудивительно, что Рома с Анютой как стремительно соединились, так же стремительно и развелись, буквально по прошествии месяца после бракосочетания и на радость обеим сторонам. Мне довелось в качестве Роминой моральной поддержки поприсутствовать в суде на их бракоразводном процессе. Доложу вам, это был цирк! Надо было видеть, как супруги делили полученные подарки: чашки, вилки, ложки и прочее разное. А подарков там хватало. На свадьбу собралось человек сто, если не больше, даже из-за границы подъехали Анютины родственники, не говорившие по-русски. Дарили и деньги, конечно, тысячи четыре, по-моему, набралось.

Рома наш, не будь дурак, с утреца после свадьбы, очнувшись пораньше от своего притворного похмельного сна, пока в доме невесты, пардон – жены, все ещё спали после бурной пиршественной ночи, сбегал в сберкассу и положил все денежки себе на книжку. Анюта, увидев меня в коридоре суда, подскочила и, округлив до предела и так всегда круглые глаза, своим громким тонким голосом, упакованным куда-то в нос, и растягивая гласные в конце слов, ошарашила категорическим требованием: «Скажи своему другу-у, чтобы он вёл себя прилична-а!» До сих пор не понимаю, что она имела в виду?

Во время заседания, после того как Анюта зачитала по бумажке свои исковые требования, судья спросил Рому: «Вот поясните суду, почему вы после свадьбы не ночевали дома, напивались, вели себя по-хамски, а жене на её вопросы: «Где ты был, почему не ночевал дома?», отвечали: «Отстань, дура, не твоё дело», как пишет ваша жена в своем иске?» Наш Рома встал, высокий, черноусый, элегантный, такой красавчик в костюме песочного цвета, который и действительно все ночи после свадьбы старался проводить или в доме своих родителей, или в нашей компании, и только молча развёл руками, обернувшись вполоборота на Анюту, которая сидела от него справа сзади, этакой шваброй, повязанной какой-то нелепой белой косыночкой в крупный чёрный горох, с её обычным овечьим выражением лица. Судьи (все трое были тётками в возрасте) только прыснули, нырнув в свои бумажки, и вопросов больше не задавали.

Но эта удивительная история на разводе не заканчивается. После суда Анютин папа приехал к Роме требовать обратно выданные будущему зятю деньги на машину, на что Рома ему спокойно заявил, что деньги, разумеется, вернёт, как только продаст машину. Когда же через пару месяцев машина была продана и Рома привёз деньги бывшему тестю, то тот с возмущением и негодованием стал требовать, чтобы Рома отдал ему и половину навара (а тогда машины продавались с рук дороже, чем в магазине, в силу того, что купить их было просто невозможно, и Рома продал свою новенькую красавицу за две первоначальные магазинные цены), типа, ты на моих деньгах гешефт сделал, да ещё и дочь опозорил! А Рома ему вполне твёрдо и резонно ответил, что деньги брал в долг, а не на финансовую афёру, и излишек не отдаст, так как собирается покупать себе другую машину, а по дочери претензии вообще не принимаются, мол, я её какой взял, такой и возвращаю, ни разу не поюзанной! Тут с бедным Анютиным папой реально случился сердечный приступ!

Да, на что только не пойдёт человек ради своей мечты! Я тут ещё упомянул костюм, в котором Рома был в суде, в этом же костюме он был и на свадьбе. Костюм был поистине роскошный, элегантный, и то, как мы его добывали к свадьбе в то непростое для неизбалованного советского потребителя время, это отдельная история, достойная пера юмориста. Да, тогда пойти и купить приличный костюмчик, да ещё и срочно, не имея нужных знакомств, было, прямо скажем, нереально. Ну, в общем, Рома собрался в экспедицию за костюмом и вытащил меня составить ему компанию и поддержать морально в этом безнадёжном деле. И поехали мы колесить по костюмным магазинам, начиная с фирменного магазина фабрики «Большевичка» в Орликовом переулке недалеко от Роминого дома и кончая всякими ЦУМами-ГУМами. Ну, конечно, безрезультатно – то нет нужного размера и роста, то смотреть страшно, а чаще всего и то и другое.