Тютя

Тютя

Повесть и рассказы

1981-й год, июнь

Когда Пашка Козелков в первый раз увидел Риту Головкову в купальнике, он окончательно понял, что влюбился в нее. Прежде ему казалось, будто бы Ритины ноги начинаются лишь там, где кончается подол ее школьного платья. Теперь выяснялось, что это не так. И Пашка был одновременно взволнован и смущен своим открытием.

Случилось это в летнем трудовом лагере, куда их отправили после окончания седьмого класса, на берегу небольшой речонки Прель, которая крутым изгибом, словно стараясь держаться подальше от беспокойного соседства, обтекала приземистые белые спальные корпуса, выстроенные в расчете только на летнее время - в один кирпич толщиной.

Хотя лагерь и назывался лагерем труда и отдыха, отдыхать ребятам удавалось лишь по выходным. В остальные же дни к лениво встававшему над землей солнцу устремлялось не имевшее ни конца ни края совхозное поле кормовой свеклы, которую нужно было пропалывать от сорняков и прореживать.

Пашка помнил, как в самый первый день, когда они только что пришли на поле, к ним подъехала на своей "Ниве" совхозная бригадирша, удивившая всех глубоко вырезанными солнцем и ветром слишком ранними морщинами, что, в общем-то, было обычным для деревенских женщин, и неожиданно мягким, словно бы уговаривающим голосом:

- Работ`айте поле аккуратненько. Росточки свекольные оставляйте на сант`иметров пятнадцать-двадцать друг от дружки, - играя ударениями, наставляла она. - Как поработ`аете, так мы, совхоз, вашей школе денежки и перечислим. Будете себе парты новые покупать, или еще там чего...

Едва договорив, совхозное начальство тут же развернулось обратно к "Ниве", оставляя за собой рубчатые следы резиновых сапог, похожие на отпечатки гусениц трактора или танка. Через окошечки в дверцах машины виднелись стоящие пирамидкой ящики с прошлогодней картошкой, которую сейчас, пока еще не выросла новая, продавали по самой дорогой цене. И было понятно, что бригадирша торопится успеть в райцентр до открытия рынка - занять место получше.

Проводив нехорошо блестевшими глазами отъехавшую "Ниву", школьники, разобрав валявшиеся на земле тяпки, медленно и уныло, будто их вызвали к доске с невыученным уроком, разбрелись по своим грядкам. Пашка встал в паре с Саней Цыганковым, который сразу же изобрел технологию, позволявшую не слишком напрягать молодые силы двух бывших семиклассников ради покупки для школы новых парт. Один из них шел впереди, срубая тяпкой все, что только сумело взойти на совхозной пашне. Второй выбирал из срубленного более-менее уцелевшие ростки свеклы и втыкал их в землю на положенном (пятнадцать-двадцать сант`иметров!) расстоянии между ними.

Конечно, иногда Козелкову приходила в голову мысль о том, удастся ли собрать с их грядок хоть какой-нибудь урожай, однако слишком долго задумываться об этом ему не хотелось. Тем более что сегодня наконец-то наступил долгожданный выходной, и Пашка с Саней готовились отдохнуть на полную катушку. В такие дни школьникам разрешали купаться, а вечером - Ура! Ура! - устраивались танцы. Пока же, перед танцами, играли в "ручеек".

Парни и девчонки, разбившись на пары, вставали в затылок друг другу, держась за поднятые над головой и разведенные в стороны руки. После этого свободный игрок, нагнувшись, проходил через живой коридор и по пути, схватив за запястье того, с кем он хотел образовать пару, увлекал его за собой. Оставшийся в одиночестве перемещался в начало "ручейка" и, в свою очередь, искал себе нового партнера.

Козелков все время выбирал только Риту Головкову. И каждый раз навстречу его приближающейся занесенной руке радостно улыбались ее губы, светились лукавыми жаркими отблесками черные живые глаза и, словно вымпелы идущих полным ходом кораблей, трепетали на ветру слегка подвитые бигудями темные волосы. Да и вообще Рита школьная, то есть Рита в коричневом форменном платье и с серьезным выражением лица, не имела ничего общего с Ритой летней, одетой в легкий сарафан, сильно открывавший ее руки и плечи с едва заметной россыпью веснушек, похожих на крохотные горошинки черного перца. Из-за этого при каждом взгляде на них воздух вокруг Пашки сразу нагревался и ему тут же вспоминались такие недоступные сейчас автоматы с газированной водой (с сиропом - 3 копейки за стакан, без сиропа - 1 копейка), встречавшиеся в их родном Деснянске почти на каждом шагу.

Неожиданно через проем в заборе, образовавшийся из-за отвалившихся подгнивших досок, блестящей ярко-красной кометой на территорию лагеря влетела "Ява", несущая на себе двух седоков. Описав ревущий мотором полукруг, она резко тормознула возле самого начала "ручейка", который от испуга мгновенно расплескался в разные стороны.

Пашка, оказавшийся поблизости от мотоцикла, ясно ощущал идущий от него горячий запах металла, бензина и налипшей на колеса свежей грязи лесных дорог. При этом он видел, что Рита тоже, как и все, с интересом рассматривает и высоко поднятый по принятой среди деснянской молодежи моде самодельный руль, и навешанные где только можно разноцветные катафоты1, и обклеенный переводными картинками2 с импортными красавицами бензобак. Козелкову вдруг стало неприятно это внимание любимой девушки к такой вещи, которая не принадлежала, да и не могла принадлежать ему. К тому же, разглядывая мотоцикл, она невольно обращала внимание на тех, кто приехал на нем.

Один из них, сидевший сзади, был одноклассник Пашки и Риты Вовка Чалов или, проще говоря, Чалый - коротко стриженный, с остро ограненными широкими скулами и с резко выступавшими из-под коротких рукавов футболки крепкими бицепсами. За рулем "Явы" гордо восседал его приятель Васька Кнут, получивший эту кличку за неестественную, колющую глаз худобу своего длинного тела.

На него-то и обрушилась всей мощью педагогически правильно поставленного голоса директор Деснянской средней школы номер три и, одновременно, начальница лагеря Раиса Валентиновна, подкатываясь вплотную к мотоциклу разгневанным, свернувшимся клубком ежиком:

- Ты что, Василий, в милицию захотел? Смотри, она давно уже по тебе плачет!

Говоря эти слова, Раиса Валентиновна, конечно, знала, что хотя их Деснянск лишь небольшой районный центр Нечерноземной зоны РСФСР, его городской милиции, как и всей милиции Советского Союза, полагалось вести себя стойко и мужественно, а не лить слезы по любому поводу. Особенно если дело касалось Васьки Кнута, не способного самостоятельно придумать ни одной приличной хулиганской выходки. За него это с успехом делал Чалый. Однако Раиса Валентиновна хорошо помнила, с каким трудом ей удалось сплавить Ваську в ГПТУ3. Васькина мамаша, которая работала в буфете райкома КПСС, и поэтому даже с директором школы разговаривала не иначе как через презрительно сжатые губы, ни за что не соглашалась "на такой позор", и Раисе Валентиновне удалось победить ее лишь угрозой оставить сына на второй год в восьмом классе за неуспеваемость. Оттого-то негодование начальницы лагеря, вылитое ею на Кнута, было вполне искренним.

- А чего вы забор никак не поправите? Мы бы и не ездили тут, - ответил вместо своего приятеля, ленивого и на учебу, и на слова, Вовка Чалый.

- Так ты скажи отцу, пусть новых досок нам выпишет, - парировала Раиса Валентиновна, постепенно, малыми порциями, меняя гнев на милость, которая намного больше подходила к ее по-домашнему пухлой, невысокого роста фигуре.

- Я вообще-то думала, что ты, Чалов, с постели не встаешь, а ты на мотоциклах раскатываешь, - продолжала она.

- Это я проститься приехал, Раиса Валентиновна. В последний раз взглянуть в глаза ваши суровые, - легко подхватывая ее тон, отозвался Чалый. - Перед смертью.

- Иди, болтун! Типун тебе на язык, - показывая недовольно нахмуренными бровями, что хочет изобразить возмущение, улыбнулась директриса.

Вовкин отец был одной из самых важных шишек на развесистой верхушке гигантского стекольного завода, на котором работала половина Деснянска, и который, к огромному счастью Раисы Валентиновны, шефствовал над ее школой. Из-за этого ей приходилось делать вид, будто бы медицинская справка, утверждавшая, что Владимиру Чалову по состоянию здоровья противопоказан любой физический труд, не вызывала у нее ни тени сомнения. И сейчас она лишь быстро погрозила Вовке мягким, словно плюшевая игрушка, кулачком и, уже не ощетинившимся иглами ежиком, а мирным колобком откатилась от мотоцикла туда, где старшие ребята уже устанавливали прямо на траве громадные, высотой со взрослого человека звуковые колонки и тянули к ним провода.

* * *

Мягкие и торжественные, не сильно искаженные хрипловатыми динамиками голоса солисток группы "АББА", хотя лето еще только началось, уже поздравляли всех с Новым годом, и Пашкино сердце леденело от горя, потому что Риту Головкову обнимал в медленном танце не он, а Вовка Чалый. При этом губы Риты, внимательно слушавшей Вовкины нашептывания ей на ухо, широко улыбались, глаза пожароопасно искрились, а волосы вились на ветру.

Козелков чувствовал себя почти так же, как в тот день, когда из роддома привезли его младшую сестренку, и он неожиданно отошел на второй план. Даже когда Пашку усадили обедать, мать не уговаривала его, как всегда было прежде, съесть и то, и это, а когда он, в знак протеста, не стал допивать компот, молча выплеснула остатки в раковину и тут же заспешила в комнату, где вдруг захныкал и завозился ребенок.

Так же, как и тогда, Козелков не только не понимал, почему и за что с ним так обошлись, но и не знал, как ему поступить. В то же время он совершенно ясно осознавал, что именно сделали бы Саня Цыганков или, скажем, сам Вовка Чалов, оказавшись на его месте. Однако он никогда бы не смог, засунув руки в карманы и широко раздвинув локти, вразвалку "подгрести" к Чалому и вызвать его "один на один", хотя для многих других парней это было не сложнее, чем поковырять в зубах после еды. Пашка наперед представлял себе, как из-за отсутствия привычки к таким делам он начнет спотыкаться языком об каждое слово, будто ногой об камень, и напрочь испортит все дело. И Козелков тут же решил, что не боится быть побитым, а боится выглядеть смешным.

Волоча за собой невидимый, поджатый по-собачьи хвост незаслуженной обиды, он побрел подальше от танцующих, туда, где за одним из девчоночьих спальных корпусов собирались посидеть на сложенных кучкой старых досках, отвалившихся от забора, любители гитарных аккордов. Уходя, Пашка уже не видел как Рита, выслушав очередное Вовкино нашептывание, утвердительно кивнула головой, сверкнув своими огненными глазами. Взявшись за руки, они медленно пошли по ведущей в лес тропинке, или, иначе, по "дорожке в загс", как называли ее в лагере.

Между прочим, подружка твоя

Рассказала мне все, не тая.

Рассказала мне все, что ты обо мне говоришь.

Только ты теперь не красней,

Для меня все равно всех милей

Только ты, только ты, только ты одна...

Козелков уже не раз слышал эту песню и знал, что ее сочинили ребята из их школьного ансамбля и, как всегда, эти немного простоватые сочетания слов на фоне ласково сплетавшихся друг с другом переборов струн вызвали в нем мягкую и легкую, будто хлопчатобумажная ткань, перемешанную с сожалением о чем-то и надеждою на что-то грусть; грусть забытого в далекой глуши лесного озера или тихого осеннего дождя, вынужденного целый день безответно стучаться в окна домов.

- Паш, а спой нам про Деснянск, - попросил Саня Цыганков, незаметно переместившийся сюда, на старые доски, вслед за другом. Про Деснянск в Пашкином исполнении нравилось очень многим, и ему тут же передали лучшую из двух ходивших по рукам гитар.

Деснянские зори алеют как пламя,

Звенят над рекою в садах соловьи.

Мы любим свой город, и он это знает.

И небо светлеет от нашей любви.

Козелков пел и вспоминал, как на весенних каникулах с ним уже было что-то похожее на первую любовь. Началась она со звонка маминой двоюродной сестры. Поболтав минут сорок обо всем и ни о чем, как умеют только женщины, тетя Марина, словно штандартенфюрер Штирлиц, приберегла самое главное на конец разговора: к ним из Москвы приезжает погостить племянница, так "...может, Паша согласится приглядеть за девочкой, показать ей город, сводить в Музей стекла"?

Едва Козелков увидел московскую гостью, свою ровесницу, одетую в небывалый для Деснянска белый (!) джинсовый костюмчик и обутую в кроссовки с адидасовским трилистником, он сразу понял - перед ним существо с другой планеты. Племянница тети Марины с ходу подтвердила свое внеземное происхождение, сообщив, что, во-первых, ее мама работает не кем-нибудь, а билетером в Большом театре; во-вторых, они с ней однажды ходили не куда-нибудь, а в ресторан "Седьмое небо" на Останкинской телебашне... Кажется, она хотела рассказать о чем-то еще, но, взглянув на Пашку, поняла, что и этого вполне достаточно.

Целую неделю, возвращаясь вечером домой, Пашка, будто советский летчик-истребитель времен Великой Отечественной войны, рисовал на воображаемом фюзеляже "звездочки" за очередные победы. Ему удалось несколько раз пройтись с москвичкой, держась за руку, четыре раза он целовал ее в щеку, и один раз - даже в губы; а потом они долго обнимались в подъезде дома тети Марины, прижимаясь друг к другу так сильно, что немели плечи. Впрочем, иногда Козелков, пожалуй, был бы рад, если бы у его столичной инопланетянки онемели не плечи, а язык.

Выходя из Музея стекла, где было собрано то, что производила половина Деснянска, - цветные витражи, мозаика из смальты4, - и которым гордился весь Деснянск, племянница тети Марины, не обращая внимания на идущих рядом людей, очень громко сказала:

- Ну и ничего особенного! У мамы на работе в туалетах и то красивее!

А однажды, едва только Пашка слишком разнежился в ласковом и, как ему казалось, влюбленном блеске ее продолговатых, с лисьим разрезом, серых глаз, обычно льдинисто-холодных, она вдруг спросила:

- Паш, а почему Деснянск?

- Что значит, почему? - не понял Козелков.

- Да названьице-то прямо из зубного кабинета! Вот я и думаю: почему Деснянск, а не Щеканск или Губянск?

Что мог ответить ей на это Пашка? Он знал - его город, протянувшийся вдоль берега реки Десны и названный в ее честь, намного древнее Москвы, и не раз упоминался в летописях. Деснянск твердо держал в руках меч против монголо-татар, почитая верность Родине превыше жизни; преграждал путь идущим на столицу фашистским танковым дивизиям, провонявшим синтетическим бензином, уходил потом партизанить в окружавшие его дремучие леса, - обо всем этом Козелков уже рассказывал. И теперь ему оставалось только промолчать.

Через два дня, опять некстати расслабившись, Пашка сдуру прочитал своей подруге его первые стихи, написанные год назад:

Лес стоит стеной зеленой,

Не объять его простор.

Каждой веточкой склоненной

Слышит стройный птичий хор.

Но иное помнят ели:

Смерть, военная пора.

И сейчас след виден еле

Партизанского костра.

Пусть судьба меня забросит

Иль на север, иль на юг.

"Ты откуда?" - меня спросят.

"Сын Деснянска, леса внук!"

На это ему мгновенно было сказано:

"Правильно. Я так и думала, что ты в лесу родился!"

А еще дано обидное прозвище "Маугли"...

И снова Козелков не смог найти достойного ответа. Ему оставалось только, придя домой, разорвать все написанное им в мелкую лапшу.

Оттого-то, когда, наконец, проходящий поезд Гомель-Москва уже был готов увезти обратно в столицу слишком трудную для Пашки первую любовь, он, пожалуй, испытывал скорее облегчение, а не грусть. Московская же гостья при расставании почему-то всплакнула, просила Козелкова писать и долго махала ему из окошка вагона. Но Пашка не стал тратить время на то, чтобы попытаться понять загадочную женскую душу, а просто решил плюнуть на нее и постараться поскорее забыть. И все-таки порой вспоминалось...

Между тем, допевая последний куплет, Козелков вдруг услышал, что ему помогает знакомый девичий голосок, терпеливо подстраиваясь под его порой неуклюжие тембровые перепады:

Наверное, скажут: "Названье смешное!"

Наверное, скажут: "И мал городок..."

Но все здесь для сердца такое родное:

Обрыв над Десной и фабричный гудок.

Пашка повернулся и увидел... в общем-то, он уже знал, что увидит именно ее - Риту Головкову.

Вовка Чалый был похож на волка, чья добыча неожиданно выскочила из его лап и, влепив ему хлесткую пощечину, гордо удалилась. Поэтому Васька Кнут, сдерживая губы, чтобы не улыбнуться, молча протянул подошедшему к мотоциклу другану шлем и похлопал по сиденью позади себя:

- Запрыгивай, и покатили обратно.

- Нет, ну ты видел? - возмущение Чалого было беспредельным, словно просторы мирового океана. - Подумаешь, разок за дойки ее потрогал, а она

сразу на дыбы взвилась, как бешеная!

- Да хрен с ней, садись давай.

- Нет, погоди, я еще счас с этой курвой разберусь...

- Ну, разбирайся, только без меня. Я домой поехал. А то мамка, небось, уже икру мечет.

- Она у тебя ее по пять кило в день мечет, и по поводу, и без.

- Не, Чалый, не хочу с ней связываться. Опять ключи от мотоцикла отберет!

Вовка понял, что на этот раз придется смириться, или идти в Деснянск пешком. И "Ява", вдоволь поревев напоследок на холостых оборотах, будто тоже была на кого-то обижена, ринулась вперед, выбрасывая из-под заднего колеса вырванные протектором травинки, перемешанные с комками земли.

* * *

- Паш, ну ты чего завелся-то? Подумаешь, потанцевала разок с Вовкой, разве нельзя?

Рита видела, что Пашка ушел из круга танцующих еще до того, как они с Чалым отправились к лесной тропинке, и поэтому ее глаза казались очень правдивыми, напоминая тем самым учебник по истории СССР, уже столько раз переписанной и вывернутой наизнанку, словно повешенное проветриться старое пальто.

Но, помирившись с Козелковым, Рита продолжала сравнивать их с Вовкой, примеряя к себе то одного, то другого, будто платье. В ее представлении Пашка был милым, тихим, слегка грустноватым, словно классические фортепианные сонаты, которые она играла на уроках в музыкальной школе. Чалый же походил скорее на резкие и агрессивные аккорды тяжелого "металла".

Рите нравилось то, что она играла. Это была ее музыка. Однако первобытная необузданность западного жесткого рока порой манила к себе своей сладкой запретностью. Тем же самым манил Риту и Чалый. И останавливала ее лишь Вовкина привычка нагло действовать руками, едва они оставались наедине, да еще его непробиваемая, беспросветная тупость. Как говорил не один раз сам Чалый, за всю жизнь ему удалось прочитать три с половиной книжки: букварь, сказки Андерсена, "Золотой ключик" Толстого и, где-то до середины, "Муму" Тургенева.

А вот для Козелкова не было секретом даже то, что, к примеру, в философии, кроме Маркса и Гегеля, существовали еще Ницше и Шопенгауэр; в живописи, кроме Васнецова и Репина - Дали и Пикассо; а в музыке, кроме Чайковского и Глинки - Сарасате и Гуно5. При этом он ничем не напоминал часто встречавшийся в школьных стенгазетах тип чахлого зубрилы-отличника. И, если бы Пашка обладал хоть половиной Вовкиной уверенности в себе, еще неизвестно, кто из них оказался бы сильнее.

Внешне они тоже выглядели по-разному. Вовка Чалый, с его приплюснутыми к черепу маленькими ушами, невысоким лбом, чуть прикрытым бесцветной челкой, напоминал незаконченный художником грубый, черновой набросок к портрету. Пашка же был "выписан" более тщательно, с приятными полутонами, привлекавшими к нему девчоночий интерес. Однако Чалый обычно носил привезенный его родителями из заграничных поездок джинсы и футболки, красиво облегавшие его мускулистую фигуру, а Пашке Козелкову, сыну обычных инженеров, приходилось одеваться в бесформенный магазинный ширпотреб, сшитый непонятно на кого, на каких-то несуществующих в природе людей.

Ко всему прочему, Риту уже стала утомлять Пашкина предсказуемость. Всего только одна повышенной нежности улыбка, парочка отлично сыгранн-

ых невинных взглядов, три или четыре поцелуя в тени огромной липы у забора, шепчущей что-то неразборчивое тысячами зеленых языков листвы, пять или шесть ласковых слов - и Козелков вновь от счастья на седьмом небе, а может быть, и еще выше, где-то между восьмым и девятым. Поэтому, прощаясь с ним, Головкова вздохнула и легонько хлопнула его ладошкой по груди:

- Ты, Паш, хороший, добрый. Только жалко, что ты такой тютя.

- Кто? Кто? - не понял он.

- Ну, тютя, тютя-матютя, знаешь? Ни пиво, ни водка, ни колбаса, ни селедка! - загадочно засмеялась Рита и отправилась спать. Но смех этот был невеселым, глаза остывшими, а улыбка приглушенной и усталой. Даже веснушки на ее плечах как будто растворились в темноте.

Пашкино сердце хотело рвануться за нею следом: догнать, остановить, вернуть неизвестно почему ускользавшее счастье! Но Пашкина гордость заставила его остаться на месте. И вслед за этим где-то в самой глубине сознания навозным червяком шевельнулась трусливая радость: "Зато с Чалым теперь разбираться не нужно!" А тут и Саня Цыганков подскакал, будто верный богатырский конь, услыхавший лихой призывной свист хозяина:

- Паш, айда скорее! Женька-Генерал послал срочно тебя найти. Злой, как я не знаю кто!

* * *

- В черной-черной комнате стоял большой черный гроб, - рассказывал Пашка особенным, "страшилочным" голосом.

Длинные одноэтажные жилые корпуса настолько промерзали за зиму, что летнее солнце долго не могло вытравить пропитавшую стены затхлую сырость. Поэтому все сидели на кроватях, завернувшись в одеяла, а Женька-Генерал - высокий, плотный, щекастый, с длинной и косой, "под Гитлера", челкой - даже в два. Второе было взято с койки Лешки Каротина, который неделю назад объелся в лесу незрелой земляникой и загремел в больницу с безудержным поносом.

- В гробу лежал черный-черный человек с бородой до пояса, и пока он лежал там, мертвый, борода все продолжала расти, и уже свешивалась за край гроба почти до самого пола...

- Эй, Сказочник, притормози, - вдруг остановил Козелкова Генерал. - Фуфло гонишь, а?.. Ты ведь про этот гроб травил уже. Забыл? Я тебе велел, чтоб каждый день новая страшилка была, а ты мне начал лапшу вешать! В ухо захотел?

- Жень, извини, я ничего другого придумать сегодня не успел, - краем глаза Пашка видел, как Лом и Кабан, шестерки Генерала, начали освобождать руки из-под одеял.

- Так бы и говорил, - неожиданно миролюбиво зевнул Женька. - Ну и хрен тебе, а не второй компот в обед. Слышь, Лом, завтра всю Каротинскую пайку на двоих с Кабаном поделите. Мне только котлеты оставьте, если будут. Эй вы там, гасите свет!

"Подавись ты своим компотом", - подумал Пашка, предвкушая блаженство укладывания в постель.

А Рита Головкова уже давно спала. И снился ей Вовка Чалый. Он шел к ней навстречу с букетом цветов и улыбался робко и смущенно, совсем как Пашка Козелков.

1986-й год, июль

Солдаты - в путь, в путь, в путь!

А для тебя, родная,

Есть почта полевая...