Тютя

В этот день никаких арестантов на "губе" не было, и Пашка, надраив полы и стены камер до сверкающего состояния, начал думать, чем заняться дальше. Послонявшись по караулке, он скоро понял, что только путается у всех под ногами, и решил завалиться поспать. Но, едва начав придремывать, был разбужен жестоким ударом обутой в кирзовый сапог ноги прямо по коленной чашечке. От страшной боли Козелков подхватился с топчана, словно с раскаленной железной плиты. Перед ним стоял Тимоха, чьи губы, сжавшись в щелочку, от злости были совершенно белыми.

- Ты что, молодой, вконец обурел? - прошипел он с присвистом, будто закипевший от перегрева автомобильный радиатор, с которого сняли крышку. - Делать больше нечего? Пошел отсюда, сука оборзевшая! И скажи спасибо, что связываться с тобой неохота, а то бы я тебе показал, как дрыхнуть. Ты бы у меня на всю жизнь выспался!

Придерживая рукой сползавший вниз ремень со штык-ножом и подсумком с патронами, Пашка быстро захромал обратно на гауптвахту - показывать вид, что продолжает наводить там блеск. Он сразу понял, о чем говорил или, вернее, о чем недоговаривал Тимоха. Козелков знал, что не так давно полк, в который он попал, основательно потрясли насчет неуставных взаимоотношений. Причем, конечно же, не свои, местные, а приезжие из Москвы, из Главной военной прокуратуры.

От этой тряски лычки с сержантских погон летели словно лепестки с цветущих яблонь в ветреный день. Вслед им скатилось несколько офицерских звезд, больших и малых. Десятка два дедов и черпаков, как особо злостных, отправили в дисциплинарные батальоны. Остальные разом присмирели. Поэтому Пашка, можно сказать, легко отделался.

С тех пор Тимоха больше никогда не показывал перед Козелковым свою

волчью натуру. Он даже вроде бы относился к нему вполне дружелюбно. Вот и сейчас, увидев сержанта, Тимоха, выставив в улыбке желтые, прокуренные "Беломором" и "Примой" зубы (сигареты с фильтром он не признавал), громко закричал:

- Привет, гражданин начальник! Собираешься в мой колхоз сено заготавливать?

- Ну нет, больно далековато будет, - поддерживая шутку, отозвался Пашка. - И ты же сам говорил, у вас все коровы давно попередохли. Так что здесь будем траву косить. Кого бы поставить, а?

- Козелков, я не понял! - Тимоха вроде бы сердито всплеснул руками. - Ты черпачнулся, или как? Давайте сами начинайте рогом шевелить, да молодых воспитывать. А я уже человек гражданский.

- Надо Лешего припахать! - встрял Леха Дятел. Без него, быстрого глазами, узколицего, вертлявого, юркого будто водяной уж, не обходилось ни одно дело во взводе. - Я схожу, крикну его?

Леший, рядовой Самонин, по-мужичьему серьезный, молчаливый паренек с мохнатыми бровями и заросшими густым черным волосом ушами и ноздрями, - отсюда и кликуха, - Пашке нравился. Поэтому, согласно кивнув, он тут же отдал Лехе косу и тот, стараясь идти медленно и вразвалку, как полагалось уважающему себя черпаку, зашагал к боксу.

- Ну вот, - продолжил рассказывать Тимоха, жестом руки приглашая сержанта присесть рядом. - Я еще в молодых ходил. Тогда, не то что теперь, черпаки с дедами гоняли нас как котов помойных. Иной раз так в грудину настучат, еле ноги таскаешь. Только и расслабуха, когда в воскресенье в клуб поведут, фильм глядеть. А заведывал этим делом пацан один из хозроты. Он на гражданке на киномеханика учился, вот его и сунули в солдатский клуб кино крутить. Прикидываете, какая лафа парню привалила! Ну, тут у него

мозги и съехали, сам себе, придурок, все обломал. Пришли мы однажды на фильм, расселись, ждем непонятно чего. Потом свистеть уж начали. А в ответ - тишина. Замполит на ушах стоит, дежурный по части - тоже. Давай они к кинокруту этому в будку стучать, а там не открывает никто. Бились, бились без толку, стали уж дверь ломать. Тут он наконец вышел, сонный, пьяный в умат. А в будке у него две девки с военного городка, тоже никакие, валяются на полу. Ну, их сразу пинком под зад, а кинокрута за шкирняк и на губу. После уже отправили его в подсобное хозяйство, свинарники чистить. Там и дослуживал.

Заржали так громко и дружно, что еле видный за лесопосадкой часовой приостановился и повернул к ним голову. У Тимохи от удовольствия веснушки сияли словно маленькие звезды.

- Да, мы в свое время весело жили, - он, наверное, мог балабонить сутки напролет. - Вот еще был случай. В той же хозроте служил тогда рядовой Чулков. Он на лошади с телегой объедки из столовой свиньям возил. В части его почти не видели, только к отбою и приходил. Так на подсобке и околачивался. А тут седьмое ноября, полк на плацу построили, оркестр играет, командир идет нас с праздником поздравлять, начальник штаба ему навстречу, рука под козырьком. И вдруг выезжает на плац рядовой Чулков верхом на кобыле своей, без седла. Подскакивает к командиру, отдает честь, сам, видно, в дупель, и такую пургу несет, что мы чуть не попадали: "Товарищ полковник, части Московского гарнизона для парада на Красной площади построены! Командующий парадом рядовой Чулков!" У командира аж трясучка началась. Рукой перед собой тычет, слюнями брызгает: "Задержать! Задержать

его!" А Чулков кобылу поворачивает: "Врешь, гады, не возьмешь!" И как ломанется с плаца прямо через ёлки, только сучья затрещали!

От нового взрыва хохота часовой опять обернулся и на этот раз заулыбался и сам.

- А что ему было-то потом? - спросил немного погодя Пашка, потирая ру-

кой заболевшие от смеха скулы.

- Да ничего, - отозвался Тимоха, зевая, видно, все-таки притомился работать языком. - Десять суток ареста. Сам знаешь, у нас дальше свинарника не пошлют... Ну, ладно, хорош трепаться, идите с Дятлом дедушек будить, а то скоро ротный с обеда припрется.

С техтерритории возвращались, как положено, строем - молодые впереди, черпаки с дедами за ними. Пашка шел сбоку, то и дело козыряя попадавшимся навстречу офицерам и прапорщикам. На КПП солдат-дневальный, полусонный, с расстегнутым воротником, со свисавшей чуть не до колен бляхой ремня - эх, хороша здесь служба, лучше не бывает! - открыл им ворота.

С той стороны, где висело идущее к закату солнце, растекалась по небу, будто разлитая по листу ватмана тушь, огромная лиловая туча и ветер, совсем распоясавшись, мотал деревья из стороны в сторону, гнал по дороге пыль, завивая ее возле бордюров в крохотные смерчики, поэтому Светланы на скамейке уже не было.

Но она, видно, заметила Козелкова в окно и, выйдя на улицу, громко окликнула:

- Эй, сержант, постой минутку!

Не спеша, лениво постукивая каблучками по асфальту, Рубцова подошла к нему немыслимо близко, положила Пашке руку на погон, надавила, чтобы он нагнулся, быстро чмокнула его в щеку, будто ужалила, и тут же провела по ней тыльной стороной ладони, стирая помаду.

- Пусть твои солдатики обзавидуются, - шепнула девушка, улыбаясь, как всегда, одними только губами, оставляя глаза безучастными. - Слушай, а как тебя зовут-то? Я так и не спросила.

- Пашка, то есть, Павел, - едва владея языком, ответил обалдевший от неожиданности сержант, удивляясь, что сумел вспомнить свое имя.

- А я Света.

- Очень приятно, - снова сморозил Козелков и чуть не застонал от собственной тупости.

- Ну, раз приятно, тогда наслаждайся, - хохотнула Рубцова и повернула обратно к зданию КПП. Отлично зная, что ей вслед, сворачивая набок вытянувшиеся как у страусов шеи, смотрит сейчас весь Пашкин взвод, она шла с выпрямленной словно на параде спиной, потряхивая в такт шагам подвитыми белокурыми кудряшками волос.

- Шагом марш! - скомандовал Козелков, но никто не тронулся с места, и ему пришлось повторить, уже погромче и позлее.

Несколько минут топали молча.

- Ну, Паш, ты даешь! - наконец раскрыл рот Леха Дятлов. - Везет тебе!

- Так ты ее уже оприходовал? - с необычной для него серьезностью спросил Тимоха.

- Нет еще, пока только примеряюсь, - отшутился Пашка, начиная приходить в себя.

- Тогда лучше с этим не тяни, - посоветовал Тимоха, опять-таки без тени улыбки на лице. - А то здесь на нее много охотников.

И больше не сказал ни слова аж до самых дверей казармы. Лишь только Дятел никак не мог успокоиться.

- Когда ж ты ее зацепить успел, а? - снова пристал он к Козелкову, перемещаясь поближе к нему и ломая строй.

- Отстань, - прошипел Пашка, забегая вперед всех и готовясь приветствовать командой "Смирно!" показавшийся вдали "УАЗик" командира полка.

Леха с Пашкой считались друзьями, то есть, они честно делили между собой все самое вкусное из присланных родителями посылок, вместе ходили в свободное время в чайную, в солдатском клубе всегда садились рядом. Дятел

уважал Пашку за его непонятную для Лехи любовь к книгам, а еще за то, что он, хотя и провалился на экзаменах, но все же поступал после школы не куда-нибудь, а в университет, на исторический факультет!

Сыну колхозного комбайнера, бывшему второгоднику и двоечнику Лехе Дятлову до этого было далеко, будто до луны, из-за чего загадочный "университет" представлялся ему местом, в которое, как и в рай, допускаются только люди необыкновенные, рожденные не от мира сего. Зато, в отличие от Козелкова, в делах практических и каждодневных Леха разбирался очень хорошо. Например, при разводе на работы он, словно гончая, издалека улавливающая запах залегшего в траве зайца, мог моментально определить, где будет полегче, и старался попасть именно туда, таща за собой и Пашку. А однажды зимой, когда они оба еще числились в молодых, Дятел сумел убедить своего друга, что старшина, пославший их в холодную каптерку за снеговыми лопатами, может подождать, и повел Козелкова в столовую, в гости к своему земляку-повару. И вот, когда они возвращались с набитыми тушенкой и белым хлебом животами, их на полдороге перехватил злой как целый батальон чертей старшина и тут же объявил обоим по наряду вне очереди.

За час до подъема роту, вместе со всем полком, подняли по тревоге, приказали получить оружие, противогазы и вещмешки и погнали куда-то в занесенную снегом даль. В казарме остался только внутренний наряд, в котором были и Пашка с Лехой. Щедро матерящимся про себя дневальным пришлось, кроме всего прочего, заправлять чужие постели, ровнять табуретки и тапочки, аккуратно вешать на спинки кроватей разбросанные в спешке полотенца.

Лишь ближе к вечеру казарма резко, разом вдруг наполнилась запахом мороза, топотом, громким звоном голосов, кашлем и сморканием. Дежурный по роте Козелков метался по оружейной комнате, принимая из сине-красных, промерзших до костей, еле гнущихся пальцев изукрашенные инеем, холодные будто куски льда автоматы. Глядя на топчущиеся перед ним заметенные до неузнаваемости фигуры в шинелях, Пашка мысленно благодарил Лехину интуицию, позволившую им провести этот день в тепле родной казармы, вдали от покрытых глубокими, до колен, сугробами полей.

В довершение ко всему, пару недель назад Дятлов, оттолкнув в сторону, спас Козелкова от летящей ему прямо в лоб бляхи солдатского ремня, намотанного другим концом на руку здоровенного стройбатовца. Такие сшибки между соседями случались постоянно, но эта оказалась самой страшной. Началось с того, что кучка военных строителей, пьяных в дым, наткнувшись в военном городке на идущих с почты молодых из Пашкиной роты, отняла у них посылки, вывернула карманы и, вдобавок, сбив на землю, отпинала сапогами до крови. Стерпеть такое было нельзя, и деды, посовещавшись, ночью тихо подняли целый батальон и повели его прямо через КПП на разгром врага. Как ни странно, дело обошлось лишь выбитыми зубами, синяками да шишками, без переломов и пробитых голов, и командиры обоих воинских частей, не хотевшие еще раз встретиться с московскими гостями со щитами и мечами на петлицах, кадило раздувать не стали. Но Пашка до сих пор иногда вздрагивал, когда вспоминал, с какой дикой жутью в голосе орали, набегая друг на друга, две толпы одурманенных слитой воедино яростью молодых парней, как ужасно кричал, толкая его в плечо, Леха Дятел: "Паш, берегись!"

Оттого-то, конечно же, Лехе теперь было обидно, что Пашка умудрился втайне от него закрутить любовь с известной всему полку Светочкой Рубцовой!

* * *

Пашка со Светой шли по узкой тропинке мимо подземных хранилищ, похожих на скифские курганы в Причерноморских степях. На их выпуклых вершинах, покрытых слоями привозного грунта, росла трава и даже невысокие кустики и деревца, придавая им совсем мирный вид. И только лишь тяжелые металлические двери с красными звездами выдавали военное происхождение этих громадин. Недовольно взмахивая большими, будто крылья бабочки, ресницами, Рубцова рассказывала что-то о неправильно составленном графике дежурств на КПП, из-за чего у нее чуть ли не все субботы с воскресеньями летят псу под хвост, но Козелков слушал ее, почти не улавливая смысла слов, любуясь холодным сине-зеленым лунным блеском красивых Светиных глаз. Он чувствовал, что в нем медленно, постепенно возникает ощущение собственной значимости, ощущение себя как высшего природного существа, способного мыслить, любить, ценить прекрасное и самому создавать его. Все это, казалось бы, давно задавленное тяжелым прессом армейской жизни, основным назначением которого было воспитание бездумного тупого подчинения, неожиданно проросло в нем, словно трава над крышами подземных хранилищ.

- Паш, идем туда, - дернула его за рукав Рубцова. - Я видела, там зверобоя полным-полно.

Незаметно повернув вверх левое запястье, она мельком взглянула на золотые, с крохотными капельками "брюликов" женские часики, что-то быстренько сообразила про себя и, свернув с тропинки, зашагала прямо по траве к окружавшей техтерриторию лесопосадке.

Они уже почти дошли до первой шеренги белокожих зеленоволосых молодых березок, когда Света вдруг увязла своим острым как стилет каблучком в размытой дождем низинке. Ойкнув, девушка растерянно взглянула на Козелкова, и он тут же одним-единственным ловким движением вскинул ее легко поддавшуюся стройную фигурку на руки. Рубцова крепко обхватила его твердокаменную, загорелую до негритянской черноты шею и Пашкины губы внезапно обожгло огнем.

- Неси подальше, - переводя дыхание после долгого, с игрой языками поцелуя, прошептала Света, - где не увидит никто.

На обратном пути они почти не разговаривали. Козелков был слишком пе-

реполнен тем, что произошло между ними. А на лице Рубцовой, как обычно, не отражалось ни малейшего отблеска того, о чем она думала сейчас. Внимательно глядя себе под ноги, Света осторожно обходила встречавшиеся на пути лужи, окаймленные грязно-белым кантом взбитой водой пыли и, уже не скрываясь, то и дело посматривала на свои дорогущие, совсем не по ее зарплате, часики.

Из-за этого она не сразу заметила выходившего из здания секретной библиотеки прямо наперерез им старшего лейтенанта Сашечку Весенина, генеральского сына.

Сашечка - так звали его все, кто был с ним близко знаком - в общем-то, особенно не заносился, на праздничных офицерских пьянках пил водку наравне с другими и никогда не обижался на тяжеловесные армейские шутки и подначки. Но сейчас его обычно добродушное, толстощекое лицо полыхало злостью, будто охваченный пожаром лес. Не отвечая на Пашкино приветствие, Весенин, уперев руки в бока, яростно набросился на него:

- Это что за вид, сержант? Пилотка на затылке, ворот расстегнут, ремень на яйцах! - старлей, подойдя поближе, дернул вверх-вниз бляху сильно ослабленного и едва державшегося на Пашкиных бедрах солдатского ремня.

Сашечка попал в строевую часть не так давно, - раньше служил в штабе дивизии, но за какой-то залет был переведен оттуда, - и еще не знал, насколько сильно черпаки, а тем более деды отличаются от молодых, почти не имеющих права голоса и трепетавших от малейшего офицерского окрика. И потому он ужасно удивился, когда неожиданно услышал:

- Руку убери!

- Что ты сказал? - переспросил Весенин, не доверяя собственным ушам.

- Что слышал! Руку убери с ремня! - Козелков сейчас готов был отсидеть на губе хоть месяц, лишь бы не позволить унижать себя перед Светой.

- Ах ты!.. - старлей недлинно выругался и схватил Пашку за грудки.

Радостно чувствуя, как его сердце бешеным галопом гонит кровь по жилам, Козелков резким толчком отбросил Сашечкины руки назад. Весенин немного отступил, принимая удобную для удара стойку и вдруг замер на месте, наткнувшись глазами на оскаленное как у бойцового бультерьера Пашкино лицо. Он внезапно подумал, что, наверное, такие лица бывают у людей, идущих в штыковую атаку или ползущих навстречу вражескому танку с гранатой наготове. И медленно разжал кулаки.

- Ты чей, сержант? - хриплым голосом, словно успел за это время сильно простудиться, спросил офицер. - Кажется, капитана Данилина?

- Так точно, товарищ старший лейтенант! - Козелков чувствовал свою победу и уже мог позволить себе быть вежливым. - Командир первого отделения третьего взвода.

- Что ж, влип ты, воин, по самое некуда, - Сашечка изо всех сил старался держаться уверенно, но его сбивала обращенная к нему презрительная улыбка Светы Рубцовой. - Я тебе такое устрою, на всю жизнь запомнишь!

И, круто повернувшись на слишком высоких, не по уставу, каблуках ботинок, пошел прочь.

* * *

Влетев в казарму, вернувшийся с техтерритории Пашкин взвод рассыпался в лабиринтах проходов между двухярусными рядами кроватей. Захлопали дверцы тумбочек, замелькали белыми лебедиными взмахами перекинутые через плечо полотенца, радостно загоготали, перебрасываясь шутками, молодые громкие здоровые глотки, предвкушая ужин, а за ним отбой...

- Козелков! - тормознул Пашку возле входа в умывальник старшина. - Тебя ротный срочно требует. Давай бегом к нему в канцелярию！

- А что случилось, товарищ прапорщик? - настороженно дернул тот головой, комкая полотенце в руках.

- Ни хрена хорошего! - на ходу буркнул старшина и скрылся в каптерке.

Командир роты капитан Данилин напоминал Козелкову героя древних скандинавских саг, по какому-то недоразумению одетого в форму офицера Советской Армии. Двухметрового роста широкоплечий блондин, с глубоко вдавленными в череп отлитыми из серого металла глазами, он и летом и зимой ходил в фуражке, презирая даже самые лютые морозы. А однажды на стрельбище, - Пашка видел это сам, - поспорив с замполитом батальона на две бутылки коньяка, вышел на огневой рубеж, покрепче уперся ногами в землю и, держа тяжелый, с деревянным прикладом "калашников" в вытянутой руке, словно пистолет, разрядил весь магазин, не потеряв даром ни одного патрона, в изображавшую вражеский пулемет мишень.

- Товарищ капитан, сержант Козелков по вашему приказанию прибыл! - доложил Пашка, стараясь не наткнуться на давящий, будто заполненный ртутью, взгляд ротного.

- Вижу, что прибыл, - отозвался капитан, легонько похлопывая ладонью по крышке стола, за которым сидел. - Ну, рассказывай, что у тебя там за кипиш со старшим лейтенантом Весениным. Бабу не поделили?

Пашка молчал.

- А ты знаешь, что тебе светит за драку с офицером? - продолжал Данилин, не отводя от Козелкова взгляда, способного, наверное, прожечь танковую броню, словно кумулятивный снаряд.

- Да какая драка, товарищ капитан! - не выдержал сержант. - Это он хотел мне в репу дать, да зас... , то есть... ну, в общем, передумал. А я его и не трогал совсем. Сказал только, чтобы руки при себе держал.

- Если бы ты к нему хоть пальцем прикоснулся, - тут похлопывавшая по столу ладонь быстро собралась в кулак размером с маленькую круглую дыньку, - я бы сам тебе морду набил.

Козелков невольно отступил на шаг назад.

- Ты пойми своей куриной головой - он офицер, ему родина звезды на погоны не просто так дала! А ты пока дерьмо собачье, и никто еще не знает, что из тебя получится! Вот попадешь в дисбат, там быстро мозги вправят.

После этих слов кулак капитана медленно, будто нехотя, разжался.

- Значит, если офицер, так все можно? - пробурчал Пашка себе под нос.

Данилин сделал вид, что не расслышал. Почесав толстым, еле гнущимся пальцем переносицу, ротный неожиданно расхохотался:

- Так говоришь, Весенин передумал тебе в репу давать? С чего бы это вдруг, а?

- Не знаю, товарищ капитан, - подыгрывая ротному, Козелков с притворным недоумением пожал плечами.

- Да, лихие у меня бойцы! - отсмеявшись, подмигнул ему Данилин. - Ладно, сержант, не тушуйся. Ничего тебе Весенин не сделает. Комполка не даст. Нашему Бате лишний шухер не нужен. А вот на губе все-таки посидишь. Надо же хоть как-нибудь Сашечку поуспокоить. А то еще отцу накапает.

Капитан придвинул к себе бланк под названием "Записка об аресте" и принялся его заполнять. Незаметно запустив глаза под неторопливо царапавшую бумагу лапищу ротного, Пашка разглядел, что в графе "на какой срок арестован" Данилин написал "трое суток" и, переступив с ноги на ногу, громко выдохнул.

- Слушай, Козелков! - приподнял взгляд капитан. - Тебя ведь положено на губу сопровождать, да тут, сам понимаешь, со строевым смотром полная запарка... Давай ты сам дойдешь, лады? Там сегодня начкаром командир нашего второго взвода, я с ним по телефону договорюсь, он тебя встретит... И еще, Паш, знаешь чего хотел спросить... - ротный сцепил руки и, оттопырив большие пальцы, быстро-быстро закрутил ими. - Ко мне друг приехал, вместе в ГСВГ9 служили, привез джинсы фирменные, а они малость узковаты. Главное, в поясе нормально, а штанины - ну, давят, мочи нет. Может, кто из

бойцов купит? Жалко, такая вещь пропадает!

Козелков усмехнулся.

- Да что вы, товарищ капитан! У нас в целой роте таких великанов как вы и близко нет. Но я все равно скажу пацанам, вдруг кто-нибудь для родичей захочет взять.

- Во-во, скажи, Паш, - сбросив с себя бремя явно нелегкого для него разговора, ротный разжал пальцы и откинулся на спинку стула. - Ты не думай, я лишнего не накину. Просто обидно - человек старался, аж через две границы вез...

- Конечно, обидно, - согласился сержант и привычным жестом кинул руку к пилотке. - Разрешите идти, товарищ капитан?

- Ага, двигай, - кивнул головой Данилин, не принимая предложенного ему перехода на официальный тон. - И мой тебе совет: отсидишь, подойди к Весенину, извинись перед ним. От тебя не убудет!

Сдав Лехе Дятлу на хранение часы и деньги, Пашка насовал в потайной карман сигарет, запрятал под погоны горсточку спичек и "тёрку" - отломанную от коробка серную боковинку (курить на губе не разрешали, поэтому арестанты изворачивались кто как мог), потом, доложившись старшине, повел сам себя на гауптвахту.

Небо было чистое, словно выметенное только что купленным в магазине новеньким густым веником. Лишь в самом уголке маячило набухшее синевой облако, раздумывая, превратиться ли ему в дождевую тучу, или уж остаться так.

Козелков шел, мысленно отматывая назад разговор с ротным. Ему вдруг вспомнилось, как пару месяцев назад они показывали приехавшим в полк на переподготовку офицерам новую, только недавно полученную технику. Пашкина рота помогала им проводить практические занятия, на которых офицерам приходилось работать за рядовых, осваивая еще незнакомые операции, чтобы потом, вернувшись в свои рассеянные по всему Советскому Союзу воинские части, учить этому солдат. Командовавший расчетом сержант Козелков поначалу стеснялся, но потом пообвык и в напряженные моменты даже стал позволять себе покрикивать на самых нерасторопных. Тем более что офицеры были одеты в такие же, как и у него, скрывавшие погоны черные комбинезоны, и лишь на головах носили не пилотки, а полевые, темно-зеленого цвета, фуражки.

Однажды они не уложились в норматив и проверяющий заставил повторить все с самого начала. Дело шло к обеду и Пашке, которому почему-то казалось, что сегодня на второе обязательно будет его любимое картофельное пюре, очень хотелось вовремя попасть в солдатскую столовую. Но, как обычно бывает, когда спешишь, кабели, словно нарочно, то и дело запутывались, сплетаясь между собой будто змеи в любовном экстазе, разъемы с фанатичным упорством не хотели соединяться друг с другом, а Пашкин напарник, рослый моложавый офицер, пытаясь помочь, только мешал.

В конце концов, отбросив от себя подававшую ему не тот кабель руку, доведенный до трясучки Козелков вызверился на него цепным псом:

- Куда ты, на х..., лезешь? Вот куда?