Тютя

Пашка шел впереди маршировавшего следом за ним взвода и, наклонив голову к правому плечу, украшенному погоном с сержантскими лычками, едва сдерживал кипятком бурлящий в груди смех, потому как его приятель, рядовой Леха Дятлов, в половину голоса подпевал любимой строевой песне командира их полка своими словами:

Солдату б вдуть, вдуть, вдуть кому-нибудь.

И он "болтом" мотая,

Спешит к тебе, родная...

- Отставить песню! - скомандовал идущий сбоку строя старшина роты - мелкого роста, кривоногий, гниловатый зубами молодой прапорщик. - На-а

месте! Стой!

Привлеченные запахами еды, в солдатскую столовую ввалились неукротимыми мустангами, заглушая топотом тяжелых на подъем кирзовых сапог несущиеся им вслед матюки пока еще слабого на глотку ротного старшины.

За столами рассаживались по десять человек. За Пашкиным, кроме него самого, был еще один "черпак" Леха Дятлов, он же Дятел, с которым они вместе недавно домучили самый трудный в армии первый год. Рядом сидели трое "дедов", отслуживших уже по полтора из двух, остальные относились к "молодым".

Тщательно демонстрируя отвращение, Пашка с Лехой тут же отодвинули на их конец стола бачок со щами из разъедавшей язык словно кислота квашеной капусты, густо заправленными крупными склизкими кусками разварившегося сала. Не глядя на это, молодые, даже узбек Турсунов с дагестанцем Гаджиевым, терзаемые неразлучным с первогодками неутолимым голодом, торопливо выхлебали до дна по полной миске.

Второе - перловую кашу, называемую "шрапнелью", Пашка с Лехой лишь слегка поковыряли, нехотя зачерпывая ложками крупные твердоватые зерна. Тем временем деды налегали на любимую всеми жареную рыбу, оставив черпакам по небольшому хвостику. Молодым от рыбы не досталось ничего. Зато щей да каши у них было вдоволь.

- Козелков! - окликнул Пашку на выходе старшина. - Как перекурите, веди взвод на техтерриторию. Пока офицеры с обеда подойдут, пусть машины драят. Ротный велел, чтоб блестели, как у кота яйца, - тут прапорщик почти по-дружески показал свои подернутые чернотой зубы, и Пашке из вежливости к начальству тоже пришлось улыбнуться в ответ.

- А ты потом вернешься, зайдешь в холодную каптерку, и выберешь там косу поострее. Капитан сказал, надо будет траву возле боксов с техникой скосить, уже в пояс повымахала... И еще, - старшина вдруг сделал шаг вперед и, подняв руку на уровень Пашкиной груди, двумя растопыренными пальцами взялся за металлическую пуговицу с выпуклой звездой, притягивая его к себе, - пока офицеров нет, захватишь мне оттуда набор ключей. Твой кореш Дятел где-то в соседней роте спер и в машине заныкал. Спросишь у него, он покажет.

Прапорщик снова оскалил в усмешке черненые гнилью зубы, наверное, уже предвкушая, как толкнет в военном городке полный комплект автомобильных гаечных ключей не меньше чем за две бутылки водки.

Козелков был перед старшиной в незримом и необсуждаемом между ними, но, конечно же, памятном для обоих долгу. Весной, на полевой выходе,

молодой из Пашкиного отделения, рядовой Толик Дудкин, припаханный дедами помыть после обеда котелки, умудрился оставить у ручья свой автомат, и никому об этом не сказал, видно, побоялся. Тут же вдруг приехал командир полка, скомандовали построение и: "Оружие к осмотру!"

Аккуратно прислоненный к березке "калашников" сразу же нашли, но Пашке вместе с Толиком все-таки объявили по трое суток ареста.

Когда командирский "УАЗик", неторопливо переваливаясь своим небольшим, но по-военному подтянутым и стройным телом на ухабах жестоко избитой тяжелыми колесами и гусеницами грунтовой дороги, скрылся в поднятой ветром пыльной метели, Козелков, махнув Толику, чтобы шел за ним, зашагал к лесу. Чувствуя, как напрягаются от гнева все его мышцы, будто он несет что-то неподъемное, Пашка, свернув с тропинки, машинальными, почти неосознанными движениями легко переступал через сгнившие до влажной, обросшей мохом черноты стволы давно поваленных деревьев, забираясь поглубже.

Дудкин неуклюже продирался следом, то и дело спотыкаясь обо все, что только попадалось под ноги, сапожищами сорок седьмого размера. Козелков помнил, как Толику, когда новый весенний призыв привезли в часть, сперва не смогли предложить ничего, кроме сорок пятого. (Старшина потом несколько раз только из-за этого ездил на гарнизонные склады, возил кладовщикам спирт и сало.） И Дудкин почти месяц колченогим инвалидом замыкал своей двухметровой фигурой бодро марширующий строй молодых солдат, измученный больно стискивавшими ноги узкими сапогами. С тех пор и закрепилось на лице у рядового Дудкина выражение скорбного тупого недоумения перед трудностями армейской службы.

Выйдя на полянку, Пашка, тяжело дыша, словно выскочил из жаркой парилки, обернулся и, понимая, что нужно сказать хоть какие-нибудь слова, неродным ему голосом выдавил из себя:

- Ну, Дудкин?! А? Отвечай, когда тебя спрашивают!

- А чё такое? - голос Толика звучал не нагло, даже растерянно, но у Козелкова от этого "чё" полыхнуло в мозгу как от разрыва гранаты, и он на минуту от злости перестал видеть. Однако, даже не глядя, Пашка удивительно точно заехал Дудкину по скулам почти идеальной боксерской "двоечкой": сначала с левой и, вдогонку, с правой руки. Толик упал, будто сбитый с ног взрывной волной. Охваченный радостным и жестоким чувством осознания своей силы и власти, Козелков заорал: "Вста-а-ть!" И пнул рядового ногой.

- Эй, Козелков, кончайте тут! Отставить! - голос старшины донесся до Пашки словно из космоса. Прапорщик, наверное, заметил их издалека и пошел следом, понимая, насколько близок сейчас взбешенный сержант к отправке в дисбат6.

- Отставить! - еще раз выкрикнул он и наклонился над Дудкиным, помогая ему встать. Убедившись в том, что лицо у Толика не разбито, - лишь на щеках отпечатались от ударов два красных пятна, - старшина уже совсем спокойно скомандовал:

- Шагом марш отсюда!

И больше никогда и никому об этом не говорил.

* * *

Отдав старшине принесенный с технической территории комплект ключей, Пашка решил, что еще успеет сбегать обменять уже прочитанную книжку на новую. Библиотекарша Лариса Викторовна, жена заместителя командира полка по политической части Галицкого, относилась к Козелкову с симпатией, часто возникающей между людьми, одинаково любящими настоящую, умную литературу, написанную живыми, искрящимися как дорогие самоцветы словами. К тому же Пашка часто приходил сюда со своими солдатами наводить чистоту - библиотека была закреплена за их первой ротой.

Все подоконники и стеллажи с книгами стараниями Ларисы Викторовны совсем по-домашнему были щедро уставлены зеленью комнатных цветов. Мохнатые большелапые бегонии, усеянные злыми колючками шары кактусов, длинные побеги мелкокудрявых блехнумов и пушистых араукарий навевали мысли о непроходимых джунглях и необъятных прериях из прочитанных в детстве взахлёб романов Жюля Верна и Майн Рида. Миниатюрные китайские розочки по-молодому ярко радовались переливавшимся на их желтых и красных лепестках солнечным лучам. А из темного угла у самых дверей сурово наблюдал за этим сумасшествием красок и оттенков громадный фикус с широкими, словно старинные генеральские эполеты, темно-изумрудными листьями, посаженный, за неимением подходящего по размеру цветочного горшка, в обыкновенное оцинкованное ведро.

Еще более домашней была сама Лариса Викторовна, белокожая, налитая приятной глазу, не слишком расплывшейся полнотой. Ее длинные русые волосы собирались сзади в сложную, плотно удерживаемую шпильками прическу, открывая круглое миловидное лицо с веселыми и ласковыми карими глазами. Поудобнее устроившись в мягком кресле, она вязала толстый шерстяной носок, судя по размеру, для мужа, - чтобы ноги подполковника Галицкого поменьше мерзли зимой на строевом плацу и на открытых всем ветрам просторах тренировочного полигона.

- Здравствуй, здравствуй, Козелков! - улыбчиво встретила библиотекарша Пашку. - Давненько не заходил ко мне.

- Здравствуйте! Так вы же знаете, проверка была, из самой Москвы, - Пашка показал глазами на потолок. - Мы в поле выезжали, два дня только как вернулись.

- А я тут тебе книжку интересную нашла. Берегу, никому не показываю.

Лариса Викторовна неторопливо поднялась, изогнув спину ленивым гибким движением, и надолго ушла куда-то за самые дальние стеллажи. А Козелков стал рассматривать висящую напротив него стенгазету, броско сиявшую свежей красной краской заголовка "Полковые учения прошли на "отлично"!" Под передовой статьей стояла подпись замполита. Пашка быстро пробежался глазами по привычным, шаблонным сочетаниям слов: "расчеты работали слаженно, перекрывая нормативы", "товарищеская взаимовыручка и солдатская смекалка позволили им выйти на первое место"... И, зевнув от скуки так, что больно отдалось в слегка припухшие от ночевок на сырой земле гланды, равнодушно подумал:

"На первое место вышли, а "Урал" чуть-чуть в болоте не утопили!"

Козелков вспомнил, как на его глазах тяжеленная спецмашина с высоким, скошенным кверху кунгом7, водителем которой был молодой из второй роты, вдруг завиляла из стороны в сторону, сползая с дороги к топкой трясине, а потом встала, будто скованная вечной мерзлотой, завязнув в грязи всеми тремя парами колес. Намертво засевшую громадную махину тащили сперва другим "Уралом", потом "КамАЗом", потом "КрАЗом", порвали два стальных троса, но ничего не добились. В конце концов выпросили в соседней части танк.

Сидевший за рулем молодой получил от командира взвода два наряда вне очереди. А вечером, в каптерке, по зубам от дедов, - чтоб не портил показателей в боевой и политической подготовке.

Лариса Викторовна наконец вернулась, держа обеими руками сильно потрепанную книгу, украшенную рисунком выдыхавшего огонь дракона и маленького человечка с босыми волосатыми ногами. Называлась она "Хоббит, или Туда и обратно".

Пашка недоверчиво перелистал несколько страниц, не зная, улыбнуться ли ему, показывая, что эту шутку он оценил, либо обидеться всерьез. Глядя на него, библиотекарша, насмешливо выпятив слегка подкрашенный помадой розовый бутон своих пухлых губ, сказала снисходительно, но строго, копируя голос ее мужа:

- Так, Козелков, команды шмыгать носом и закатывать глаза не было!

И тут же добавила совсем другим, мягким как шерсть тоном:

- Паш, я тебе когда-нибудь туфту подсовывала? Это написано не совсем для детей. Прочитаешь, и сам поймешь... Только, знаешь что... - Лариса Викторовна, разыскивая подходящие слова, обежала глазами комнату, наткнулась взглядом на сверкающую алым стенгазету, и поспешно отвела его в сторону. - Ты никому книжку не показывай, пожалуйста. Видишь ли, ее автор... он не запрещенный, нет, но, как бы тебе сказать... в общем, лучше, чтоб о ней никто не знал, хорошо?

Козелков медленно нагнул голову, демонстрируя понимание и обещание молчать, попрощался, взял "Хоббита" под мышку и, стараясь не цокать по полу металлическими подковками сапог, вышел.

К зданию библиотеки примыкала выкрашенная в странный красновато-желтый цвет одноэтажная казарма хозроты, состоящей из поваров, штабных писарей, слесарей-ремонтников, заправщиков, водителей продуктовых и прочих нестроевых машин. Дальше, за забором из бетонных плит с рядками колючей проволоки на самом верху, была уже другая воинская часть - стройбат. Прямо перед Пашкой - выметенный до немыслимой чистоты строевой плац, обсаженный со всех сторон голубыми елями с красивыми пушистыми сине-зелеными веточками. За ним - высокие белокирпичные казармы Пашкиного полка, а справа - классы для занятий и казарма учебной роты. Здесь, в сержантской школе, Козелков провел свои первые армейские полгода, здесь же, после выпуска, получил на погоны по три желтых лычки.

Еще правее был спортгородок с полосой препятствий, с длинными рядами турников и параллельных брусьев, а совсем далеко, за лесом - тренировочный полигон и, рядом с ним, соседи-танкисты.

Слева от Пашки, дугой вытягиваясь мимо штаба, шла дорога, ведущая через КПП-18 в военный городок, где жили офицеры и их семьи. Солдатский клуб, медсанчасть, баня, прачечная, магазин, торговавший сапожными щетками, ваксой, одеколоном "Шипр", подворотничками, нитками, иголками, чайная, предлагавшая загрубевшим от перловки желудкам солдат Советской Армии молоко, лимонад, пирожные и пряники, довершали замкнутое в бетон и "колючку" однообразное существование, начавшееся для Пашки четырнадцать месяцев назад.

А за плацом и за полковыми казармами с пристроенными к ним холодными каптерками или, проще говоря, дощатыми сараями, в которых хранились лопаты, скребки для уборки снега и прочий хозяйственный инструмент, начиналась дорога на техтерриторию, где в громадных кирпичных боксах с тяжелыми металлическими воротами стояла уже отмытая после учений от пыли и грязи, вновь вернувшая себе суровый темно-зеленый защитный цвет боевая техника.

Хотя выстроенный вокруг части неприступный для чужих глаз забор охватывал своими белыми бетонными крыльями и техническую территорию, она была огорожена еще и двумя рядами столбов с колючей проволокой, между которыми по отведенным только для них дорожкам ходили часовые, яростно отмахиваясь от мух и комаров. А за часовыми вдоль всего периметра тянулись узкие полоски лесопосадок для дополнительной маскировки.

Поэтому пройти сюда можно было только через КПП-2, где сидели, проверяя пропуска, женщины-военнослужащие. Сегодня здесь дежурили прапорщик Людмила Николаева и младший сержант Светлана Рубцова, яркая как вспышка молнии красивая блондинка с остро заточенным маленьким дерзким подбородком, молочно-бледным, плохо поддающимся загару лицом и замороженными зимним холодом глазами, не изменявшими своего всезнающего и всевидевшего усталого выражения ни тогда, когда Рубцова грустила, ни тогда, когда она радовалась.

Солнце припекало жарко, но ветер дул прохладный и влажный, грозя дождем, а то и сильным ливнем. Светлана сидела на скамейке перед КПП, прикрыв веки, легкими кивками головы отвечая на приветствия последних из спешащих на обед припоздавших офицеров. Так сытая, довольная жизнью кошка, примостившись на крылечке отдохнуть, все-таки краем глаза посматривает на суетящихся неподалеку воробьев - вдруг один из них замешкается, подойдя слишком близко, и подставит себя под ее молниеносный хищный прыжок.

- Светочка, привет! - остановился перед ней высокий, кудрявый, с симпатичной, растянутой до ушей улыбкой юный старший лейтенант. - Решила воздухом подышать?

- Ну да, - охотно отозвалась Рубцова и, потягиваясь, выставила перед собой сомкнутые пальцы рук. - Холодно же было, все дожди да дожди, соскучилась по теплышку.

- Давай погрею! - продолжал улыбаться старлей.

- У вас, кобелей, одно на уме, - нахмурила тонко выщипанные брови Светлана. - Иди уже обедать, а то все съедят, голодный останешься.

- Ух, какая! - офицер сдвинул на затылок мокрую от пота тяжелую фуражку с высоко поднятой тульей, явно сшитую где-то на заказ. - Я ж к тебе со всей душой, а ты...

- Знаю я вашу душу, - Рубцова встала, собираясь вернуться на КПП, - которая между ног болтается!

Молодой старлей, видимо, давно ждавший повода рассмеяться, раскатился радостным хохотом, ущипнул младшего сержанта за талию, получив в ответ ленивый, незлой шлепок по руке и, шутливо-почтительно приложив ладонь к козырьку, торопливо зашагал по дороге к военному городку, в офицерскую столовую.

- Отшила голубчика? - поинтересовалась у Светы прапорщик Николаева, уже давно махнувшая рукой на свою внешность мать троих детей, следившая за бурной личной жизнью незамужней подруги со скрытым превосходством женщины с безупречным и незапятнанным семейным положением.

- Отшила, - Рубцова осторожно присела на ненадежную казенную табуретку рядом с окошечком, через которое они проверяли пропуска. - На что он мне сдался? По кустам с ним прятаться? Он меня уж в который раз в посадку зовет, цветки зверобоя собирать, - мол, полезно в чай заваривать.

- А я б сходила, - Людмила мечтательно и безнадежно прижмурила глаза. - Сашечка такой красавчик, да еще и генеральский сын... Где ж мои годы молодые!

- Верни тебе годы молодые, ты дала бы Сашечке в первый же день, и ни с чем осталась. Мы с тобой ему не ровня. Он на маршальской внучке женится, сам хвастал, что родители уже о свадьбе сговариваются.

- Ну, пока до дела дойдет, ты бы этому жениху мозги закрутила как следует. Ты ж умеешь!

- Не, не выйдет! - Света встала, собираясь снова выйти на улицу, подальше от неприятного разговора. - Его отец скорее нас обоих застрелит, чем согласится. Он уже, поди, третью генеральскую звезду на погоны примеряет, не нарадуется на новую родню. Да и Сашечке твоему от меня совсем другое надо.

Людмила усмехнулась, глядя на младшего сержанта понимающе и немного свысока.

- Ну а этот твой, который нам про политику партии рассказывает, чего тебя замуж не берет?

- Он-то как раз и рад бы взять молоденькую, да разводиться ему нельзя. Сама знаешь, какие у них там порядки. Мигом с должности вышибут.

- А ты бы за него пошла?

- Чего ж не пойти? У него и звезды немаленькие, и положение... - Рубцова с силой двинула ногою табурет. - Эх, не тревожь ты мое сердце! - сказала она протяжно, будто пропела строчку из романса.

Света подошла к двери, взялась за ручку и вдруг, всхлипнув носом, прижалась плечом к стене:

- За какого-нибудь солдатика либо выскочить? За такого, знаешь, неиспор-

ченного. Чтоб меня одну любил! И уехать с ним подальше. А то здесь, в городке, уже каждая собака брешет про меня чего ни попадя.

И, выйдя, резко захлопнула за собой дверь, словно расставаясь с последними надеждами быть счастливой.

Света чувствовала себя как человек, который уверенно и беззаботно шел да шел себе по дороге, и вдруг увидел, что она оканчивается тупиком. Еще никогда своя собственная жизнь не представлялась ей такой неправильной и нескладной, будто надетая наперекосяк, застегнутая не на те пуговицы форменная рубашка.

Впрочем, Рубцова вовсе не собиралась каяться ни в том, что заводила романы с женатыми офицерами, ни в том, что кружила головы сразу нескольким поклонникам. В той невидимой войне, которую испокон веков ведут женщины за удачное замужество, у нее был свой окоп со своим сектором обстрела, и она пока не собиралась его покидать. Но ей сразу становилось больно и противно, когда Света начинала вспоминать подробности некоторых наступательных операций, - уж очень подлое и циничное оружие порой использовалось в них.

Опустив голову, она осторожно переступала на тоненьких каблучках-шпильках, спускаясь по ступенькам к выходу. И вдруг, испуганно вскинув подбородок, уперлась взглядом в подходившего к КПП Пашку Козелкова, несущего на плече длинную косу.

- Господи! Это что, смерть моя уже пришла? - почти всерьез ужаснулась Рубцова слишком громким от волнения голосом, быстро-быстро моргая глазами, на короткое время утратившими обычное для них равнодушно-скучающее выражение.

Пашка замер, словно подорвавшийся на мине танк, залившись багрово-красным цветом, таким же, как у хранившегося в штабе знамени полка. То,

что перед ним, простым сержантом в замызганной форме и в протертой на сгибах до дыр пилотке стояла так близко, совсем рядом, самая прекрасная из считанных по пальцам служивших в части девушек и женщин, казалось ему волшебной сказкой, похожей на ту, которую ему сегодня выдала в библиотеке Лариса Викторовна.

- Хотя, на смерть ты не похож, - продолжала Света, продлевая Пашкину сказку. - Уж больно хорошенький. И реснички такие пушистые, как у девочки. Откуда ты взялся, солнце мое?

- Из первой роты второго батальона, - глупо брякнул Козелков.

- А я думала, от папы с мамой! - успокоившись, Рубцова снова стала прежней - невозмутимой и язвительной, остро жалящей мужчин приправленными жгучим перчиком кокетства насмешками. - И почему я тебя раньше не замечала?

- Не знаю, - Пашка, неожиданно решившись, даже перестал краснеть. - А я вас видел, и много раз. Вас невозможно не заметить, вы очень... очень красивая!

- Ну и ну! - Света всплеснула руками. - Ты еще и разговаривать умеешь! Да тебе же цены нет! Надо поскорее прибрать к рукам сокровище такое, пока другие не увели. Все, решено, будешь женихом моим. Будешь?

- Смеётесь, - Козелков медленно перекинул косу на другое плечо, будто та потяжелела втрое. - А я, между прочим... вы мне безумно нравитесь!

- Да кто это смеётся, солнце мое! - Рубцова держалась молодцом, хотя ее так и распирало изнутри закипавшим в груди смехом. - Я серьезно.

Тут Света подошла к Козелкову почти вплотную, так, что он сумел разглядеть тщательно замазанный тональным кремом прыщик на ее щеке. И этот прыщик вдруг внезапно, разом убедил его в том, что перед ним не видение, не призрак, а живая молодая женщина, и она, наверное, может когда-нибудь разрешить ему взять себя за руку, обнять и... тут Пашка снова покраснел.

- Ну, ты чего молчишь? - спросила Света, намеренно глубоко вздохнув, хорошо зная, как действуют на мужчин волнующие движения ее слишком пышной по сравнению с тонкой талией и маленьким ростом груди.

- Да вы... Да я для вас... что хотите... - только и смог выудить из себя мокрый от пота сержант.

- Ладно, все понятно. Приходи завтра в обеденный перерыв, поможешь мне зверобой для заварки собирать. Придешь?

Пашка лишь кивнул.

- Ну, иди, куда шел. Смотри косу от радости не потеряй. Чего косить-то собрался?

- Траву, - чуть слышно отозвался безнадежно поглупевший Козелков.

- Ясно. Так не забудь про завтра, буду ждать, - и, отвернувшись в сторону, лицом к солнышку, Рубцова взмахом руки отпустила измученного Пашку на волю.

Уже подходя к боксам своей первой роты, Пашка Козелков наконец-то смог снова увидеть дневной свет и услышать ссору цвиркающих друг на друга злыми голосами воробьев, делящих валявшийся в пыли у дороги кусок хлеба, шелест крыльев низко пронизывавших небо стрижей, напоминавших идущие в атаку реактивные истребители, нарастающий шорох ветра, все сильнее раскачивавшего ветки деревьев в прикрывавшей техтерриторию лесополосе.

"Ну ты и лапоть! - думал Пашка, обращаясь к себе, словно к другому человеку в неосознанной попытке поскорее забыть о том, каким дураком он выглядел несколько минут назад. - Двух слов связать не мог! Правильно тебя Ритка Головкова тютей дразнила. По-другому и не скажешь!"

Козелков еще не знал, что Света Рубцова давно привыкла видеть, как в разговоре с ней многие мужчины теряют способность связно произносить слова, и это ей даже нравилось. Хотя, в глубине души, она все-таки предпочитала тех, которые умели достойно и остроумно защищаться от ее колкостей.

Через настежь распахнутые ворота боксов была заметна суета молодых, готовящих ротные машины к строевому смотру: кто смоченной в солярке тряпкой натирал резину шин, чтоб блестела поярче, кто подкрашивал белой краской колесные диски, кто подметал полы самодельным веником из гибких березовых прутьев с не успевшими еще завянуть треугольными пахучими листочками.

Рядом с ближайшим к Козелкову торцом бокса, на густо заросшей травой лужайке, будто на мягком матрасе, на боку, подперев голову рукой, лежал Тимоха, рядовой Тимошин, последний в роте дембель, еще не отправленный домой, и, видно, как всегда, что-то веселое травил собравшимся вокруг него черпакам - гогот стоял, словно от потревоженной гусиной стаи. Никого из дедов Пашка рядом с ними не заметил, наверное, пошли покемарить на сложенных тюками вдоль задней стены маскировочных сетях.

Тимоха был небольшого роста, крепенький как молодой боровичок деревенский парень с конопушками на вздернутом кверху носу, со светлой, очень короткой шерсткой волос на крупной круглой голове и вечно растянутыми в улыбке белесыми губами.

Но Пашка хорошо знал, что за этой веселой и ласковой ухмылочкой, прикрываясь ею, будто густой лесной порослью, таится опасный лютый зверь. И однажды Козелков его видел.

Пашку только-только перевели тогда в первую роту после учебки. Должности командиров отделений в его взводе пока еще были заняты ждущими со дня на день дембель старыми сержантами, и он, по меткому выражению любившего порядок ротного старшины, "временно болтался как г...но в проруби". Поэтому, когда пришел их черед идти в караул, начальство долго размышляло, куда бы его деть и, наконец, определило Козелкова выводным - охранять пристроенную к караульному помещению маленькую, всего на три камеры, полковую гауптвахту.