Пепельная вечность

Пролог: Глаз бездны

Месяц Келемвар, 2002 г. Э.С.

Глубокая ночь

Глубинная Бездна, Запретные земли

Прошло несколько недель после падения Нергал. После того, как Лекс, ведомый собственной волей и при помощи друзей. Проник в небесные чертоги, разбил ядро богини тьмы, погрузив её в долгий сон. После битвы на Равнинах, где армии баронов против объединённых сил людей, дворфов, орков, гоблинов и эльфов дома Силь'вариэн.

Мир выдохнул. Но, как оказалось, слишком рано. Прорывалось то, что жаждало вторгнутся в этот мир десятки тысячелетии.

Глубинная Бездна, где-то в Запретных землях. Где никогда не жил ни один разумный, не потому что там было опасно хотя и не без этого. А всё, потому что само место подавляло и угнетало на ментальном плане. Ниже всех известных уровней, ниже дворфийских шахт, ниже гоблинских нор, ниже даже тех глубин, куда спускались Архитекторы Древних в свои последние дни.

Здесь никогда не было света.

Здесь никогда не было звука.

Здесь никогда не было жизни.

До этой ночи.

Тьма в Бездне была не простым отсутствием света. Она была вещью. Плотной, осязаемой, как замёрзшая смола. Она давила на камень, на кости, на саму ткань реальности, заполняя каждую трещину, каждый зазор, каждый атом абсолютной тишиной, которая была даже старше самих звёзд.

И в этой тьме стоял обелиск.

Чёрный. Абсолютно чёрный, если бы на него посветили он не отразил бы от своих граней не лучика света. Настолько чёрный, что даже тьма вокруг казалась серой по сравнению с ним. Он был создан не из одного известного материала, камня, металла, эфира. Он был создан из самой идеи запрета. Изначальные, прародители всех рас, выковали его в последние дни Войны Мнений, когда их цивилизация уже пожирала саму себя изнутри. Они назвали его «Выключателем» — последним, отчаянным доводом против того, что пришло из Пустоты.

Пятнадцать тысяч лет обелиск стоял не тронутым. Неподвижно, никто к нему не прикасался. Пятнадцать тысяч лет он сдерживал то, что находилось по ту сторону реальности. Пятнадцать тысяч лет его поверхность была ровной, как очень старательно отшлифованный камень.

И вот теперь по ней пробежала трещина.

Это произошло без какого-то звука. Не было грохота, не было содрогания земли, вспышки. Просто — трещина. Тонкая, как волос. Короткая, как вдох умирающего. Но достаточная чтобы мироздание содрогнулось.

Из трещины нет не хлынул свет или тьма — тьма была здесь всегда. Не полезли какие-то мерзкие твари. Из неё хлынуло само нечто, опровергающее присутствие чего бы то ни было. Нечто худшее. Нечто, что находилось выше любой тьмы. Оно пришло, за тишиной. За смертью. Это было само небытие, обретшее голод.

И впервые за пятнадцать тысяч лет Бездна наполнилась звуком.

Но это было тем звуком, который могло бы уловить ухо смертного. Это была вибрация, прошедшая сквозь камень, сквозь эфир, сквозь само время — низкая, неощутимая, но заставляющая саму реальность дрожать, как натянутую струну. Там, где она проходила, на стенах пещер проступали трещины, а в глубинах земли просыпались твари, не знавшие света тысячелетиями.

И в этой вибрации было значение. Не слова — Пожиратель не говорил на языках смертных. Он не был голосом, не был мыслью, не был образом. Он был потоком чистого смысла, который каждый воспринимал через призму своей природы. Он был всем и ничем одновременно.

Для одних он звучал как приказ, не терпящий никаких возражений. Для других — как обещание, от которых невозможно отказаться. Для третьих — как запах, как боль, как холод, как тишина. Но для всех он значил одно:

«Наконец-то... снова...»

А где-то далеко, за пределами Айроса, за пределами солнечной системы, за пределами известного космоса, далёкие звёзды на мгновение погасли. И Архитекторы на мёртвых станциях, дрейфующих в пустоте между галактиками, зафиксировали всплеск — и замолчали уже навсегда.

В тысяче лиг к северу от обелиска, в самом сердце Запретных земель, стояла почти разрушенная Чёрная цитадель. Когда-то это был храм Древних — место, где они поклонялись не богам, самому знанию. Теперь от храма остался лишь остов: колонны чёрного обсидиана, оплетённые венами застывшей Пустоты, покосившиеся арки, уходящие в никуда, и Зал Вечной Ночи — огромное помещение без стен, где пол был зеркальной гладью, не отражающей ничего.

В этом зале стояли семеро.

Они не пришли сюда откуда-то издалека — они были здесь всегда, погружённые в анабиоз, похожий на смерть, но не бывший ею. Они ждали. Пятнадцать тысяч лет они ждали, пока их сны наполнялись голодом, а их тела — пустотой.

Теперь же они открыли глаза — и каждый услышал Голос по-своему.

Верховный Лич Архон услышал приказ. Холодный, точный, как формула заклинания. Его серый балахон, расшитый серебряными нитями, даже не запылился за тысячелетия. Два голубых огонька зажглись в провалах капюшона. Он не дышал — ему не нужно было дышать. Он просто стоял, смотрел на проекцию обелиска, пульсирующую в центре зала. Трещина на проекции расширялась, Архон чувствовал, как сила, дремавшая в нём пятнадцать тысячелетий, пробуждается, возвращается назад.

— Оно зовёт, оно вернулось — прошелестел он. Его голос был похож на скрежет как будто кости трутся друг об друга. — Пора.

Мор'Тал, Теневой Клинок, услышал боевой клич. Зов, от которого его не-кровь вскипела жаждой битвы. Его тело — сгусток тьмы, пронизанный багровыми жилами, — всколыхнулось. Когти, оставляющие в воздухе тающий багровый след, нетерпеливо сжались.

— Долго, очень долго — прорычал он голосом, похожим на скрежет металла о металл. — Слишком долго. Я жажду кровавой охоты.

— Ты получишь её, — ответил Архон. — Всю, какую сможешь вместить.

Ледяная Королева Силь'Ара услышала обещание. Не слова — ощущение. Ощущение боли, такой чистой, такой глубокой, что её пустые белые глаза на мгновение вспыхнули наслаждением. Её кожа была белее снега, её губы кривились в улыбке, от которой кровь стыла в жилах. Она провела пальцем по короне из острых ледяных осколков — каждый осколок содержал чей-то застывший крик.

— Я чувствую жизнь, — прошептала она голосом, похожим на колыбельную для умирающих. — Так много жизни. Так много боли, которую ещё никто не собрал. Я хочу её всю.

— Ты получишь свою долю, — пообещал Архон.

Морбус, Гниющий Лорд, не услышал ничего — он унюхал. Запах. Гниль, разложение, плесень — ароматы, которые были для него слаще любых благовоний. Его тело, гора разлагающейся плоти, оплывало у колонны. Там, где он стоял, камень покрывался плесенью, а воздух наполнялся запахом тошнотворного тления.

— Я слышал, — прохрипел он. — Я слышал всё. Мир всё ещё жив. Всё ещё цветёт. Всё ещё... гниёт и всё это без меня.

Мать Скорби не услышала — она почувствовала. Голос Пожирателя прошёл сквозь неё волной, каждый из её десятков ртов издал стон, каждый из её десятков глаз наполнился слезами чёрной жидкости. Из её бесформенного тела выпали новые демоны боли — крошечные твари с жалами, которые тут же разбежались в стороны. Она не обладала разумом, она была, по сути, ульем, инстинктом, голодом — и этот голод требовал утоления.

Жнец Душ не услышал ничего — он увидел. Перед его внутренним взором промелькнули миллионы душ, которые ему предстояло собрать. Его гигантский скелет в рваном плаще остался неподвижным, коса из темного зараженного эфира пульсировала в такт далёкому, нечеловеческому сердцебиению. Он был терпением. Терпением жнеца, который знает, что урожай созреет и он его обязательно соберёт.

И только Нулл, Безмолвный Странник, не воспринял Голос никак. Потому что он сам был тишиной. Под его чёрным балахоном не было ничего — только пустота, принявшая форму человека. Он никогда не говорил. Его мысли не читались. Его присутствие ощущалось только по холоду, который расползался от него во все стороны, и по тишине, которая становилась ещё тише там, где он стоял.

Архон поднял руку, все замолчали. Даже стоны Матери Скорби быстренько стихли.

Проекция Трещины в центре зала за пульсировала ярче. Голос Пожирателя снова наполнил зал — и снова каждый воспринял его по-своему. Но смысл был един для всех:

«Трещина расширяется. Барьер слабеет. Скоро я смогу выйти полностью. Но есть одна помеха. Наследник. Человек. Лекс. Он может восстановить барьер. Этого нельзя ни как допустить».

Архон склонил голову. Его голубые огоньки-глаза едва заметно мерцали.

— Я предвидел это. Мы нанесём удар сейчас, как можно скорее, чтобы вам не приходилось опасаться чего-то такого.

Мор'Тал оскалился, обнажая клыки из чистой тьмы:

— Дай мне легионы. Я прорвусь к его логову и принесу тебе его голову.

Силь'Ара холодно улыбнулась:

— Ты уже пробовал, Теневой Клинок. В прошлой войне. И отступил.

Мор'Тал развернулся к ней, его тень всколыхнулась:

— Я не отступал. Я перегруппировался.

— Тихо, — произнёс Архон, оба замолчали. — Споры бессмысленны. Наследник не будет ждать. Он сам пойдёт к Трещине. Наша задача — не дать ему дойти.

Он простёр руку, и над проекцией Трещины развернулась голографическая карта континента — точная, детальная, украденная из архивов Древних тысячи лет назад.

— Мор'Тал поведёт авангард. Гончие Пустоты, Глубокие Тени, Ткачи. Ты ударишь первым, когда они выйдут из своей норы.

— Силь'Ара и Морбус зайдут с флангов. Вы отрежете им путь к отступлению. Заморозьте землю, отравите воздух, превратите камни в гниль.

— Мать Скорби и Жнец Душ ударят в центре, когда они будут наиболее ослаблены. Пусть их воины увидят, как их товарищи корчатся от боли и как их души вырываются из тел.

— Нулл...

Архон посмотрел на безмолвную фигуру.

— Ты будешь ждать. Твоя цель — сам Наследник. Не атакуй, пока он не останется один. Ударь тогда, когда он меньше всего ждёт. Ты — наша главная надежда.

Нулл не ответил. Только холод вокруг него стал чуть сильнее.

— А я, — закончил Архон, — буду координировать из цитадели, а также на мне сбор информации. Уверен мир сильно изменился во время нашего бездействия. А если понадобится, выйду лично. Наследник скорее всего силён. Иначе господин не опасался бы его. Но он всё ещё смертен. А также он всё ещё человек. А люди... люди, к счастью, умирают.

Морбус издал булькающий звук, который мог бы быть смехом:

— А что насчёт городов? Они же есть? Мы можем выжечь их прямо сейчас. Я чувствую скопление жизни — там столько жизни, столько плоти, готовой гнить...

— Города не важны, — перебил Голос Пожирателя, Морбус осёкся. — Важен Наследник. Когда он умрёт, миры падут. Все миры. Не только этот. Терпение.

Архон кивнул:

— Выступаем на рассвете.

Они расходились молча, им нечего было обсуждать друг с другом. Каждый в свою тьму, в свой холод, в свою пустоту. Последним ушёл Архон. Он стоял у проекции Трещины и смотрел, как расширяется трещина на обелиске. Его голубые огоньки-глаза мерцали — единственное, что осталось от мага, которым он был пятнадцать тысяч лет назад. Помнил, как был тем самым Древним

Он помнил всё. Помнил, как первым из Древних не смотря на запрет начал изучать нечто. А следом с группой таких же энтузиастов смог открыл портал Пустоты. Помнил, как его коллеги по изучению называли его безумцем. Помнил, как они оказались правы во всем что говорили — и как это уже не имело никакого значения, когда Пустота заговорила с ним.

Теперь он служил только ей. Не из страха. Не из жажды награды. Из убеждения. Жизнь была ошибкой. Бытие — болезнью. Всё живое было ошибкой бессмысленной и пустой искрой бытия. Пустота давала ответ. Тишину. Покоем. Концом всему.

— Пятнадцать тысяч лет, — прошептал он. — Пятнадцать тысяч лет я ждал этого момента. И теперь какой-то инженер из другого мира смеет вставать на их пути.

Он сжал посох. Кристалл на его навершие вспыхнул чёрным пламенем.

— Ничего. Он умрёт. Они все умрут. И тогда наступит абсолютная тишина.

В ту же ночь, за тысячу лиг к югу, в горах, где тихо спала база Лекса, произошло нечто странное. Прошла волна, погасившая все огни как магические, так и обыкновенное пламя свечей.

В главном полуразрушенном храме Стального Шпиля тоже погасли все свечи. Верховный жрец Нергал который чудом выжил, читавший ночную молитву, захрипел и рухнул на алтарь, из его рта хлынула кровь. Смерть всё же настигла его.

В кузнице Кор-Дума на базе Лекса горн, горевший даже ночью, вдруг погас. Металл, который старый дворф держал в щипцах, мгновенно остыл и потускнел.

В Механосе магические светильники на главной площади замигали и погасли, погрузив город во тьму. В таверне «Пьяный гоблин» старый Зиг, торговавшийся с клиентом, вдруг осёкся и уставился в потолок, чувствуя, как по спине бежит холодок.

В небесной кузнице, на орбитальной станции Древних, Кователь уронил молот. Тот ударился о наковальню, звон разнёсся по пустым залам. Бог-кузнец, покровитель ремесла и тайный защитник людей, застыл, глядя в глубины мироздания. Его лицо, обычно суровое, исказилось от сильной боли. Он опустился на одно колено — впервые за всю свою вечную жизнь — закрыл лицо рукой.

— Прости, Наследник, — прошептал он. — Я думали, у тебя есть еще время. Мы жестоко ошибались.

Лирна, богиня жизни, появившись когда тоже почувствовала неладное и стоявшая рядом, опустила голову. Из её глаз текли слёзы — нет не вода, а чистый свет, который, падая на пол кузницы, заставлял камень цвести крошечными белыми цветами.

— Мы должны, нет мы обязаны им помочь, — произнесла она.

— Да мы поможем. — Кователь поднялся. — Но будет ли этого достаточно?

Лекс проснулся от пронизывающего холода.

Не от того холода, что приносит зимний ветер или метель в горах. От холода, который шёл изнутри из самого его бытия — от цепочки на его шее. Той самой цепочки, которую он носил с первого дня как очнулся в этом мире, на Кристаллических полях, везде, где бы он не находился. Он снимал ее лишь пару раз. Она холодела перед каждой опасностью, которая спасла ему жизнь больше раз, чем он мог сосчитать.

Сейчас она была не просто холодной. Она была ледяной. Такой холодной, что кожа под ней горела. Терпеть было почти невозможно.

Он открыл глаза. Темно. Свет кристалла в их с Айрин комнате почему-то погас. Рядом спала Айрин — её дыхание было ровным, она не чувствовала того, что чувствовал он, да и не могла этого сделать. Так как, по сути, была обычным человеком, пусть и некоронованной королевой.

Он встал — осторожно, чтобы не разбудить свою любимую девушку, — подошёл к бойнице.

Над горами висели всё те же звёзды. Те же две луны — золотая и серебряная — как и всегда светили ярко. Ничего не изменилось в небе. Но внизу, на земле, как будто что-то изменилось.

Он активировал эфирное зрение — замер в испуге.

Лей-линии мира дрожали. Как струны, по которым ударили невидимым молотом. Они вибрировали, искажаясь, от этой вибрации по всему континенту расходились волны — медленные, неотвратимые, как круги от брошенного в воду камня. Никогда в этом мире после ухода Древних такого не происходило. Там, на севере, за горами, за перевалами, за Запретными землями, куда не ступала нога живого уже тысячелетия, он увидел это!

Дыру. Дыру в самой реальности, которая медленно, но неотвратимо расширялась, дышала, жила — смотрела на него.

В этот миг, когда его эфирное зрение было открыто полностью, он увидел ещё кое-что. Не глазами — внутри, в сознании. Образ, вспыхнувший на долю секунды: Кователь, бог-кузнец, покровитель ремесла, стоит на коленях в своей небесной кузнице. Его молот лежит на полу. Его лицо — лицо бессмертного — искажено болью. Он шепчет, и его шёпот проходит сквозь пространство, сквозь эфир, сквозь саму ткань реальности:

«Прости, Наследник. Мы думали, у тебя есть время. Мы ошибались».

Лекс вздрогнул. Образ исчез. Но цепочка на его шее стала ещё холоднее. Быстро обмотал медальон тряпкой, но всё равно холод просачивался сквозь неё.

Он понял. Не разумом — чем-то более древним, самим инстинктом, что просыпается только перед лицом неминуемой опасности или гибели. Он понял, что началось то, ради чего Древние создали Выключатель. То, от чего они погибли. То, ради чего он, Лекс, инженер с Земли, был приведён в этот мир. Не просто освободить угнетенных и победить богов.

— Что-то идёт, — прошептал он.

Айрин проснулась. Он не слышал, как она встала, — только почувствовал её теплую руку на своём плече.

— Лекс? Что случилось?

Он обернулся. В лунном свете её лицо было бледным, но спокойным. Живот, уже заметный под простой рубахой, делал её одновременно уязвимой и несокрушимой. Но в тоже время такой неотразимой и любимой.

Он взял её за руку. Цепочка на его шее холодела всё сильнее.

— То, ради чего Древние создали Выключатель, — повторил он. — То, что они запечатали пятнадцать тысяч лет назад. Ценой своего существования. Оно вновь пробудилось.

Она не спросила: «Ты уверен?» Она не сказала: «Может, ты ошибаешься?» Она просто сжала его пальцы, спросила:

— Сколько у нас есть времени?

— Не знаю. Может, год, месяцы. А может и дни.

— Тогда не будем терять ни минуты.

Он посмотрел на неё. На её лицо, на её живот. На ту которая всегда и во всем поддерживала его. Кто любил его не за силу или власть, а просто за то, что он есть.

— Знаешь я боюсь! Боюсь так как никогда в жизни не боялся — сказал он.

Это были слова, которые он не говорил никому. Даже себе.

— Я тоже, — ответила она. — Но мы справимся. Мы всегда справлялись.

Он не знал, что в этот самый миг, в тысяче лиг к северу, в Чёрной цитадели, семеро Архитекторов Пустоты уже делили весь мир между собой, чтобы собрать последний урожай. И погрузить его в ничто.

Он не знал, что на рассвете их легионы уже выступят на юг.

Он не знал, что боги, которые его не поддерживали и выступали всегда против, уже объявили его врагом.

Он знал только, что цепочка на шее холодеет, что где-то далеко, за горами, за перевалами, за гранью реальности, открылось нечто похожее на глаз — и этот глаз смотрел только на него.

Пожиратель проснулся.

И мир ещё не понимал, что это значит, и к чему приведёт.

Акт I: Враг моего врага

Глава 1. Хрупкий мир

Месяц Келемвар, 2002 г. Э.С.

Раннее утро

База Лекса в Красных горах — главный зал

Свет и даже огонь не желают просыпаться.

Так говорила старая Агафья, когда кристаллы-светильники начинали барахлить. А костры затухать по неизвестной причине. «Свет и огонь наверное очень устали», — ворчала она, подкручивая расшатавшееся крепление или подсыпая в гнездо светильника свежей толчёной эфирной пыли. Но сегодня даже это не помогало. Кристаллы в главном зале или не горели вовсе, или горели вполнакала, едва разгоняя тени по углам, и в их желтовато-синем, больном свечении лица людей казались выцветшими, измождёнными, будто сама жизнь понемногу вытекала из них.

Агафья стояла на коленях перед очагом, на котором постоянно готовила утреннюю еду, для дозорных и всех тех, кто в меру своей занятости не мог сделать этого сам. Перед ней лежали кресало, трут и горка сухих щепок — всё, что нужно, чтобы развести огонь. Она чиркала кресалом уже в шестой раз. Искры сыпались, попадали на трут, но тот лишь дымил, не желая заниматься огнем.

— Да что ж ты... — прошептала старуха, поднося трут поближе ко рту и тихонько дуя. — Ну давай же, родимый. Давай.

Трут замерцал оранжевым, по нему пробежала тонкая алая полоска — и снова погасла. Агафья выругалась сквозь зубы, помянула Кователя, духов очага и того неизвестного, кто отвечал за невезение, и снова ударила кресалом. На этот раз искра упала то ли более удачно, или Кователь смиловался над ней. Над кучкой сухого мха заплясал робкий небольшой огонёк. Старуха замерла, боясь спугнуть его дыханием, осторожно подложила щепку. Огонь несмело, как будто чего-то опасаясь лизнул дерево, затрещал, разгораясь.

— Вот так-то, — выдохнула она, пересаживаясь на корточки и вытирая лоб тыльной стороной ладони. — А то «свет спит». Свет не спит. Свет боится. Тфу на это всё.

Лада, тоненькая девочка с вечно серьёзным лицом, расставляла на длинном столе глиняные миски. Ей было не так много лет, но двигалась она с сосредоточенностью взрослой женщины. Ложки она раскладывала слева от каждой миски, хлебные лепёшки — справа, и ни разу не перепутала. Она знала, что у Клыка миска с отбитым краем — он к ней привык, что Кор-Дум любит, когда хлеб лежит на салфетке, а не прямо на столе, что Шило обязательно заговорит с ней, пока она будет накладывать кашу, и скажет что-нибудь смешное, от чего она фыркнет. Сегодня она ждала этого. Ждала, что всё будет, как всегда.

Но всё уже не было, как всегда.

Кристаллы горели тускло. Огонь в очаге разгорался неохотно, словно ему что-то мешало. Даже Барс, её мохнатый друг, существо, созданное магами, но выбравшее свободу, сегодня не спал. Он лежал у очага, положив огромную голову на лапы, и водил ушами — туда-сюда, туда-сюда, — ловя какие-то звуки, недоступные человеческому слуху. Лада знала эту его привычку. Так он делал, когда поблизости были хищники.

— Бабушка Агафья, — тихо спросила она, — а почему все сегодня такие... странные?

Старуха выпрямилась, потирая поясницу, посмотрела на девочку. Та стояла с миской в руках, в её больших серых глазах застыл вопрос, на который Агафья не знала ответа.

— А ты сама не чувствуешь?

Лада замерла. Чувствовала. С самого пробуждения — смутное, липкое беспокойство. Оно не имело ни формы, ни названия, но оно было здесь, в воздухе, в тенях, в том, как дрожал огонь в очаге. Как будто его постоянно кто-то пытался задуть. Только ветра никакого не было — за окнами, насколько можно было судить из глубины горы, стояла ясная осенняя погода.

— Вроде чувствую, — призналась она. — Как перед грозой. Только грозы нет.

— Вот именно.

Агафья могла бы рассказать ей. О том, что проснулась сегодня от холода, хотя очаг ещё горел. О том, что слышала, как Кор-Дум ругался в кузнице — его горн погас сам собой, и он никак не мог раздуть его заново. О том, что воздух в базе стал другим — не спёртым и тёплым, как обычно, а словно выстуженным, хотя зима ещё даже не началась. Еще она могла бы рассказать, что старые люди — как и старые звери — чуют беду загодя, что сегодня ощущением этой беды пропитано всё вокруг.

Но она не стала пугать девочку, не за чем ей эти переживания.

— Неси миски, малая, — сказала она, погладив Ладу по голове. — Людей надо кормить. Остальное — как Кователь рассудит.

Лада кивнула и понесла миски дальше расставлять на столы.

Лекс стоял у бойницы смотря на горы и небо над ними.

Он не спал. Он даже не ложился, после того как проснулся от обжигающего холода. После того, что он увидел несколько часов назад — дыра, расширяющаяся на севере, дрожащие лей-линии, Кователь на коленях в своей небесной кузнице, — сон казался чем-то невозможным, сюрреалистичным. Почти преступным. Как можно закрыть глаза и забыться, когда сама реальность трещит по швам?

Сжимая рукой цепочку на шее. Маленькую, тонкую, почти невесомую — и всё же она была тяжелее любого груза, который ему приходилось таскать. Она уже не обжигала холодом, как ночью, но всё ещё немного холодила кожу. Лекс прижимал её к груди, пытаясь согреть теплом собственного тела, но тепло тела не помогало согреть ее. Холод шёл не снаружи. Холод шёл изнутри неё самой.

За спиной, на лежанке, застеленной грубым шерстяным одеялом, спала Айрин, он всё-таки уговорил её еще поспать. Её дыхание было ровным, спокойным — дыхание человека, который не чувствует всего того, что чувствует Наследник. Она была обычным человеком. Не оператором древних машин, не приёмником эфирных сигналов, не тем, кому Архитектор нашёптывает в сознание схемы и прогнозы. Для него она была просто любимой женщиной. Той, которую он любил больше всего на свете. Будущей матерью его ребёнка.