Пепельная вечность

Глава 9. Освобождение

Месяц Хельгаст, 2002 г. Э.С.

Середина зимы

Старый Город — лаборатория Вэл'Шана, Кристаллические поля

Путь до Старого Города занял почти три дня. Они вышли затемно, когда небо над горами только начинало сереть. Отряд собрали не очень большим — Лекс не хотел привлекать лишнего внимания. Кроме него самого, шли Грым с Писком, Серафима и Эринния. Айрин настояла на том, чтобы сопровождать их, и Лекс, помня её доводы перед штурмом Шпиля, не стал спорить. Она командовала резервом в битве — сможет постоять за себя и в этом походе. В конце концов, именно на Кристаллических полях они впервые встретились. Было что-то правильное в том, что она будет рядом, когда страдающие души наконец обретут свободу и покой.

Кор-Дум остался в Шпиле — его рана всё ещё давала о себе знать, хотя старый дворф и ворчал, что «какая-то царапина» не помешает ему идти в бой, не будь он дворфом. Лекс всё же вынужден был настоять. Ему нужен был кто-то, кому он мог доверить город, и Кор-Дум, при всех его протестах, был лучшей кандидатурой.

— Присмотри за ними, — сказал Лекс на прощание, кивая в сторону оставшихся в Шпиле соратников.

— Присмотрю, — буркнул Кор-Дум. — А ты присмотри за моим сыном. Если с ним что-то случится...

— Не случится.

— Вот и славно. — Дворф хлопнул Лекса по плечу — всё ещё сильной, хоть и перевязанной рукой, — развернулся к кузнице, откуда уже доносился раскатистый стук молотов. — Возвращайся скорее. У нас ещё много работы.

И вот теперь они шли через заснеженные перевалы, туда, где в глубине гор прятался Старый Город, в котором они скрывались некоторое время. Снег скрипел под сапогами, дыхание вырывалось облачками пара, а ветер, холодный и колючий, забирался под плащи, заставляя кутаться плотнее. Но никто даже не думал жаловаться. Все знали, ради чего они идут.

Эринния шла первой. Её золотая жилка пульсировала ровно, но чем ближе они подходили к руинам, тем ярче она светилась. Бывший аватар Нергал чувствовала остаточную магию своей бывшей хозяйки — та всё ещё витала над частью Старого Города, как запах гари после пожара. Эринния не говорила об этом, но Лекс видел по её лицу: каждое прикосновение к этой магии причиняло ей боль. Не физическую — другую. Боль воспоминаний.

— Ты в порядке? — спросил он, поравнявшись с ней.

— Да, — коротко ответила она. Потом, помолчав, добавила: — Это странно. Раньше я чувствовала её присутствие как... как приказ. Как волю, которой нельзя противиться. Теперь это просто эхо. Слабое, умирающее. Она больше не властна надо мной.

— Ты свободна.

— Да. — Эринния посмотрела на свою ладонь, на золотую жилку. — Но свобода — это страшно. Когда у тебя нет приказов, ты должен сам решать, что делать. Я всё ещё учусь этому.

— Мы все учимся, — сказал Лекс.

Старый Город встретил их тишиной. Те самые руины, где Лекс когда-то скрывался от Вэл'Шана, где нашёл свой браслет и впервые услышал голос Архитектора. Теперь они были ещё более заброшенными — время и эфирные бури не пощадили даже эти древние камни.

Эринния вела их уверенно. Она останавливалась у развилок, закрывала глаза, прислушивалась к чему-то, чего не слышали остальные, и уверенно указывала путь. Пару раз Грым с Писком находили ловушки — нажимные плиты, замаскированные под каменную крошку, растяжки, активирующие обвал, — успешно обезвреживали их. Лекс наблюдал за работой сына Кор-Дума с тихой гордостью. Мальчишка, который когда-то не мог починить простейший механизм, теперь работал как заправский инженер.

Наконец, после нескольких часов блуждания по подземным коридорам, Эринния остановилась перед глухой стеной.

— Здесь, — сказала она. — Я чувствую её магию. Она сильнее всего.

Лекс активировал эфирное зрение и увидел то, что скрывала иллюзия: массивную дверь, запечатанную сложной вязью заклинаний. В центре двери пульсировал символ — личный знак Вэл'Шана, который Лекс уже видел однажды, в его лаборатории в башне.

— Это его кровь, — сказал Архитектор через браслет. — Эфирная метка, настроенная на владельца. Только тот, кто носит в себе такую же метку, может открыть эту дверь.

Лекс подошёл ближе и положил ладонь на символ. Дверь задрожала, заклинания вспыхнули и погасли, тяжёлая каменная плита медленно отъехала в сторону. За ней открылся тёмный коридор, уходящий вглубь скалы.

— Добро пожаловать в личную лабораторию Вэл'Шана, посмотрим, что он тут прятал ото всех, — пробормотал Грым. — Надеюсь, здесь нет таких же сюрпризов, как в его башне.

— Е…сть, — отозвался Писк, сканируя проход. — Т…ри ло…ву…шки. Две маг…иче…ские, од…на меха…ни…чес…кая. О…без…вре…ди…ть?

— Обезвредь.

Писк зажужжал и пополз в темноту.

Лаборатория оказалась не такой уж большой, как ожидалось, но доверху заполненной каким-то оборудованием. Стеллажи с колбами и ретортами, верстак с инструментами, кристаллы-накопители, подключённые к сложной системе проводов и трубок. Вдоль стен стояли шкафы с книгами и свитками — личные записи Вэл'Шана, которые он не доверял никому.

Но внимание Лекса привлекло другое. В центре лаборатории, на небольшом постаменте, лежал кристаллический жезл. Он был длиной около локтя, тонкий, изящный, с навершием в виде огранённого кристалла. Он светился. Не багровым, не золотым — чистым, белым светом, который, казалось, исходил из самой его сути.

— Это он, — прошептал Лекс. — Ключ, за которым мы пришли.

— Да, Наследник, — подтвердил Архитектор. — Артефакт, созданный Вэл'Шаном для разрыва связи между кристаллами и душами. Принцип действия основан на инверсии эфирного потока. Проще говоря, он обращает процесс заточения вспять.

Лекс осторожно взял жезл в руки. Тот был тёплым — не обжигающим, а каким-то приятно тёплым, как рука матери или любимой. Он вибрировал, словно живое существо, словно ждал именно этого момента тысячи лет.

— Идём, нам нужно возвращаться, — сказал Лекс. — У нас мало времени.

Кристаллические поля встретили их снегом. Они вышли из подземного хода на рассвете четвёртого дня, и первое, что увидел Лекс, было белое покрывало, укрывшее землю до самого горизонта. Снег лежал повсюду — на камнях, на развалинах старых бараков, на кристаллах. Но даже сквозь снег было видно, как кристаллы мерцают — тусклым, багровым болезненным светом, который не имел ничего общего с тем золотистым сиянием, что Лекс видел в зале Кризалисов. Эти кристаллы не были домом. Они были тюрьмой.

Айрин стояла рядом, её лицо было бледным. Она помнила эти поля, хоть она и не работала на них. Но иногда приезжала с Кор-Думом. И то, что она видела, невозможно забыть. Она помнила запах — смесь пота, страха и дешёвого масла, который, казалось, никогда не выветривался отсюда. Помнила, как её, тогда ещё совсем юную, привезли сюда после падения Ингрии. Помнила, как она впервые увидела Лекса — грязного, избитого, но несломленного. Она не думала тогда, что когда-нибудь вернётся сюда. И уж точно не думала, что вернётся, чтобы освободить тех, кто остался здесь навсегда.

— Ты как? — спросил Лекс, беря её за руку.

— Держусь, — ответила она. — Просто... это место. Оно всё ещё пахнет смертью.

— Сегодня это изменится.

Он вышел в центр поля — туда, где когда-то стоял его барак. Снег скрипел под ногами. Вокруг, насколько хватало глаз, тянулись ряды кристаллов — одни размером с кулак, другие выше человеческого роста. И в каждом из них, словно муха в янтаре, застыла душа.

Лекс неуверенно поднял жезл. Тот вспыхнул ярче, он почувствовал, как артефакт резонирует с его собственной эфирной меткой. Архитектор начал читать протокол, но Лекс уже не слушал его. Он активировал эфирное зрение — и ошеломлённо замер.

Он видел сеть. Миллионы, миллиарды тонких нитей, связывающих кристаллы и души. Они были повсюду — под землёй, над землёй, в воздухе. Они пульсировали, переливались, и каждая нить была чьей-то болью. Чьим-то страхом. Чьей-то надеждой, которая так и не сбылась. Все эти нити вырабатывали эфир на людских страданиях.

Лекс, стиснув зубы, уже не сомневаясь поднял жезл над головой, активируя его. И сразу будто провалился куда-то в глубину.

Первый миг не было ни света, ни образов — только темнота и ощущение собственного тела. Лекса будто вывернуло изнутри. Воздух исчез, лёгкие схлопнулись, словно их сжали чужие ладони, он рефлекторно дёрнулся, пытаясь вдохнуть, но грудь не слушалась. По позвоночнику прошёл сухой, ломающий спазм — не боль, а запрет, приказ телу перестать существовать в привычной форме. Кожа загорелась сразу вся, не огнём — а жаром, как если бы его опустили в расплавленный металл и тут же вытащили, оставив это ощущение жить внутри. Сердце ударило раз, второй — и сбилось, перескакивая, будто не находило, за что зацепиться в новом ритме. Он почувствовал собственную кровь — не как поток, а как давление, как миллионы крошечных игл под кожей. Пальцы свело, челюсти сжались так, что в висках хрустнуло, боль была невыносимой, и где-то там, на краю сознания, мелькнула сухая, почти равнодушная мысль: вот так тело ломается перед смертью.

И только после всего этого пришли голоса.

Сначала он почувствовал, как артефакт пропускает через него эфир — не грубо, но настойчиво, словно прося разрешения. Лекс дал его. Артефакт перестроил его тело, он открыл себя полностью, позволяя жезлу черпать его силу, его волю, его решимость.

Следом пришла вибрация. Низкая, глубокая, проходящая сквозь всё тело. Она началась где-то в животе, поднялась к груди, к горлу, к голове. Лекс чувствовал, как его зубы начинают ныть, а перед глазами плывут круги. Но он, призвав всю свою волю, даже не думал останавливаться.

В этот момент перед ним начали всплывать лица. Все, кого он повстречал на своём пути. Старик, который учил его выживать в бараке и умер у него на руках, но не рабом, а свободным человеком. Молодая женщина, которая пыталась бежать вместе с ним и была застрелена. Мальчишка, плакавший по ночам и звавший мать. Зураб, Пахом, Егор — все, кого он потерял. Тысячи других, чьи имена он уже не помнил, но чью боль теперь чувствовал, как свою. Вина обожгла грудь: «Я должен был прийти раньше… Я был слишком слаб, слишком занят выживанием, слишком медлил…» Слёзы смешались с кровью, но он продолжал. Эта боль была платой. И он готов был платить.

— Лекс! — крикнула Айрин, делая шаг вперёд, но Серафима удержала её. — Не сейчас, — прошептала жрица. — Он должен пройти этот путь сам.

Жезл вспыхнул ещё более ослепительным белым светом. И в этот момент Лекс увидел их всех. Души. Тысячи, десятки тысяч. Мужчины, женщины, дети — те, кто погиб на этих полях за долгие столетия. Они смотрели на него — с тихой, бесконечной благодарностью. Они ждали. Они верили в него, в его волю.

Лекс, видя и чувствуя всё это, начал ритуал. Он не знал, как именно это делать. Никто не учил его этому. Но жезл, казалось, сам вёл его — направлял эфир, разрывал нити одну за другой, высвобождал души из их хрустальных вечных тюрем. С каждой разорванной нитью Лекс чувствовал, как что-то внутри него меняется. Словно он сам становился частью этого процесса — не просто проводником, а соучастником. Соискупителем.

Из носа потекла кровь. Тёплая, липкая, она стекала по губам, по подбородку, капала на снег. Но боли не было. Только усталость — глубокая, всепоглощающая, словно он только что пробежал десятки миль без остановки.

— Наследник, — произнёс Архитектор, в его голосе — впервые за всё время — прозвучало что-то похожее на тревогу. — Уровень эфирной нагрузки превышает все расчётные показатели. Рекомендую прекратить.

— Нет, — выдавил Лекс. — Мы закончим это раз и навсегда.

И он продолжил, ещё крепче стиснув зубы.

И вот в какой-то момент души начали вырываться на свободу. Визуально это было похоже на взрыв — но беззвучный, без огня и дыма. Просто в воздухе одна за другой начали появляться светящиеся фигуры. Полупрозрачные, сотканные из чистого света, они парили над кристаллами, их лица — те самые, что когда-то были искажены болью и страхом, — теперь были спокойными. Умиротворёнными. Свободными.

Старик, умерший на этом поле сорок лет назад, улыбнулся и растворился в небе. Женщина, погибшая при попытке побега, протянула руки к солнцу — и исчезла. Ребёнок, так и не узнавший, что такое детство и свобода, на мгновение задержался, словно не решаясь уходить, и растаял, оставив после себя только слабое свечение.

Тысячи и тысячи душ. Они поднимались вверх, к серому зимнему небу, их свет был таким ярким, что на мгновение стало казаться, будто с неба льётся волшебный водопад. Серафима упала на колени, по её щекам текли слёзы — благоговения. Она видела чудо. Она видела то, о чём молилась всю свою жизнь, но во что до конца так и не могла поверить. Эринния же напротив стояла неподвижно, её золотая жилка пульсировала в такт уходящим душам. Её лицо было спокойным, но в глазах так же стояли слёзы.

— Я чувствую их, — прошептала она. — Они свободны. Они... благодарят. Они благодарят тебя, Лекс.

Айрин не плакала. Она смотрела на души, уходящие в небо, в её глазах была только гордость. Гордость за человека, который когда-то был просто рабом на этих полях, а теперь освобождал тех, кто был здесь заточён столетиями. Её муж. Её король. Её единственная любовь.

Грым стоял рядом с ней, Писк на его плече тихо жужжал, сканируя происходящее.

— Я не понимаю, — пробормотал Грым. — Как это работает? Это же нарушает все законы эфира. Все законы магии.

— Это уже не магия, — ответила Айрин. — Это чудо.

Когда последняя душа растаяла в небе, Лекс рухнул. Он упал на колени, потом на бок в снег. И снег, попавший за воротник, обжёг холодом. С трудом лёг на спину, он лежал, глядя в серое небо, и чувствовал, как жезл выскальзывает из ослабевших пальцев, сделав то единственное, для чего был создан. Тело было чужим, непослушным, словно он только что заново учился им управлять. Но внутри — внутри было тепло. Тепло и покой.

Айрин бросилась к нему первой. Она опустилась рядом, подняла его голову, положила себе на колени. Её пальцы пробежали по его лицу, стирая кровь.

— Ты жив, ты смог? — спросила она с дрожью в голосе.

— Кажется, — прохрипел он. — Проверь пульс на всякий случай.

— Дурак. — Она улыбнулась, и в этой улыбке было всё: страх, облегчение, любовь. — Ты хоть понимаешь, что ты только что сделал?

— Освободил несколько тысяч душ. — Он попытался усмехнуться, но вышло больше похоже на гримасу боли. — Мелочь.

— Это не мелочь. — Серафима подошла и опустилась рядом. Её лицо всё ещё было мокрым от слёз, но глаза горели огнём, который Лекс видел в ней с самой первой встречи. — Ты сделал то, что не удавалось никому за всю историю этого мира. Ты освободил невинных. Ты дал им покой.

— Это не я, — сказал Лекс. — Это все мы. Все, кто боролся. Все, кто погиб. Все, кто верил и дошёл до этого дня.

Он попытался сесть, и мир на мгновение поплыл перед глазами. Айрин поддержала его, он благодарно сжал её руку.

А потом он понял. Боль ушла. Не та боль, что приходит после долгого боя или тяжёлой работы. Другая. Та, что сопровождала его с самого первого дня в этом мире. Боль от эфирного зрения — тупая, ноющая, выкручивающая виски, — исчезла. Он чувствовал эфир, чувствовал его течение, его пульсацию, но это больше не причиняло страданий, как будто это стало частью его.

И не только это. Он посмотрел на жезл, лежащий на снегу, и вдруг увидел его прошлое. Увидел, как Вэл'Шан создавал его — долгими ночами, в тайне от всех, терзаемый сомнениями. Увидел, как он прятал его здесь, надеясь, что никогда не придётся им воспользоваться. Увидел его страх — перед правдой, которую он не решался принять.

Он посмотрел на Айрин и увидел её будущее. Не ясное, не определённое — скорее, вероятности, развилки, возможные пути. Их сын. Их дом. Их победа. Это было похоже на карту, нарисованную акварелью — контуры размыты, но общий рисунок угадывался. Ведь будущее ещё не определено.

— Лекс? — Айрин заглянула ему в лицо. — Что с тобой?

— Я... — Он помолчал, пытаясь подобрать слова. — Я вижу. По-другому. Не так, как раньше. Я вижу прошлое вещей. Их память. И их возможное будущее.

— Это дар, — тихо произнесла Эринния. Она подошла ближе, и её золотая жилка пульсировала в такт его сердцу. — Мироздание наградило тебя. За освобождение невинных. За то, что ты сделал то, на что не решился никто до тебя.

— Это не награда, — возразил Лекс. — Это... ответственность. Теперь я вижу ещё больше. Чувствую ещё больше. И я не могу закрыть на это глаза.

— Ты и раньше не мог, — сказала Айрин. — В этом весь ты.

Он посмотрел на неё — на её лицо, на её улыбку, на корону из звёздного железа, которая мерцала на её голове даже здесь, посреди заснеженного поля. Он посмотрел на Серафиму, чей амулет всё ещё светился ровным золотистым светом. На Эриннию, чья жилка пульсировала спокойно и размеренно. На Грыма, своего бывшего ученика — мальчишку, ставшего мужчиной, и его верного железного друга.

И в этот момент он понял: они победят, не имеют права не победить. Не потому, что у них есть оружие, магия или технологии Древних. А потому, что они — вместе. Потому, что они верят друг в друга. Потому, что они готовы отдать всё ради тех, кого даже не знают.

— Идём, — сказал он, поднимаясь. — Нам нужно возвращаться. Нас ждут.

— Ты уверен, что можешь идти? — спросила Айрин.

— Нет, солнце моё. Но я пойду.

Она покачала головой, но ничего не сказала. Просто взяла его за руку, и они пошли прочь от Кристаллических полей, которые теперь были просто полями. Обычными, пустыми, заснеженными. Без боли. Без страха. Без заточённых душ.

Свободными.

Эфирный резонанс от освобождения душ прокатился по всему Айросу. Его почувствовали все, кто был хоть немного чувствителен к эфиру. Маги, что остались после победы Лекса в Стальном Шпиле, замерли на полуслове. Жрецы в Механосе прервали молитвы. Кователь в своей небесной кузнице поднял голову и улыбнулся — впервые за долгое время. Лирна, богиня жизни, заплакала — её слёзы, упавшие на землю, превратились в первые весенние цветы, пробившиеся сквозь снег. А где-то далеко на севере, в Чёрной цитадели, Верховный Лич Архон почувствовал этот резонанс и понял: Наследник сделал ещё один шаг. И этот шаг приближал их финальную встречу.

Но это всё было потом. А сейчас Лекс шёл через заснеженные поля, опираясь на плечо Айрин, в его груди, там, где раньше была только боль и решимость, теперь горел новый огонь. Огонь надежды. Огонь веры. Огонь, который не могла погасить даже сама Пустота.

Глава 10. Сбор ингрийцев

Месяц Хельгаст — Ингвар, 2002-2003 гг. Э.С.

Несколько недель спустя

Лагеря беженцев-ингрийцев в лесах и предгорьях, Стальной Шпиль

Весть о том, что королева Ингрии созывает свой народ, разнеслась по землям Айроса быстрее, чем зимний ветер разносит холод по земле. Это было как долгожданный глоток воздуха для тех, кто уже почти перестал дышать.

Айрин разослала гонцов на четвёртый день после возвращения вместе с Лексом с Кристаллических полей. Она стояла в том самом зале, где когда-то заседал Магистериум, а теперь висели карты с пометками, а по углам стояли трофейные знамёна. Сердце у неё билось часто и сильно, ладони слегка вспотели, когда она диктовала послание Эрвину. Старый ингриец записывал его на пергаменте — медленно, старательно, выводя каждую букву с той особой тщательностью, с которой пишут только очень важные послания.

«Ингрия не погибла. Мы здесь. Я жду вас. Приходите все — мужчины, женщины, старики, дети. Приходите, чтобы снова стать единым народом». Возродить потерянное.

Она не стала добавлять ничего про корону, про победы, про Шпиль. Не стала упоминать ни о богах, ни о Пустоте, ни о грядущей войне. Только это. Простые слова. Слова, которых её народ не слышал уже много лет. Слова, которых многие уже и не надеялись услышать уже никогда. Внутри у неё самой дрожало — она понимала, какую огромную надежду сейчас дарит людям, и как страшно будет, если они не поверят.

Эрвин дописал последнюю строку, посыпал пергамент песком, стряхнул его и поднял глаза на Айрин.

— Ты уверена, что они придут?

— Они ждали этого много лет, — ответила она, хотя в груди у неё самой было тревожно. — Они придут, не могут не прийти.

— Многие боятся. Многие забыли, что значит быть свободными. Некоторые даже не знают — они родились уже после падения.

— Значит, мы им напомним, покажем, что значит свобода, — тихо сказала она, положив руку на живот.

Эрвин кивнул, отнёс пергамент писцам, которые сделали с него копий. А на рассвете следующего дня гонцы выехали из ворот Шпиля, разъехались во все стороны — на север, к лесам, где всё ещё прятались выжившие; на восток, к предгорьям, где ютились беглецы; на запад, к побережью, где рыбацкие деревушки скрывали тех, кто не желал больше жить под гнётом эльфов.

Каждый гонец вёз с собой не только свиток, но и весть — устную, живую, передаваемую от человека к человеку. «Королевская династия вернулась. Шпиль пал. Ингрия возрождается». Эти слова передавали, где шёпотом на рынках от человека к человеку, а где-то выкрикивали на перекрёстках, вырезали на коре деревьев. Они расходились кругами, как волны от брошенного в воду камня. И волны эти достигали самых дальних уголков.

Первые отряды начали прибывать уже через неделю после отправки гонцов.

Они шли пешком. Ехали на старых телегах, запряжённых низкорослыми лошадёнками и горными пони. Вели за собой детей, несли на руках младенцев, поддерживали стариков. Их одежда была настолько изношена до дыр, а где-то это были вообще грязные тряпки, обмотанные вокруг тела, обувь разваливалась на ходу, а кто-то шёл вовсе босиком, и всё же в глазах, несмотря на усталость, горел тот самый огонь, который не могли погасить десять лет рабства, скитаний и страха. Огонь надежды. Огонь веры. Огонь народа, который отказывался покорно умирать.

Первым прибыл отряд из северных лесов — более трёхсот человек. Они вышли из чащи, где скрывались со времён падения Ингрии, и теперь стояли у ворот Шпиля, щурясь от яркого зимнего солнца, отражавшегося от снега. Многие из них никогда не видели такого большого города. Дети жались к матерям, мужчины сжимали в руках топоры и луки — оружие и инструмент, с которым они охотились в лесах, чтобы выжить. Старики молча смотрели на башни Шпиля, в их глазах стояли слёзы.

Айрин вышла к ним сама. Она была в простом платье, без доспеха, и только корона из звёздного железа мерцала на её голове. Живот, уже заметно округлившийся, она не пыталась скрывать — наоборот, держалась прямо, словно несла его как знамя. Как символ того, что жизнь продолжается. Сердце у неё сжималось от жалости и одновременно от огромной гордости за этих людей.

— Добро пожаловать домой, — сказала она, и её голос дрогнул. — Вы — первые. Но верю, что далеко не последние.

Старый охотник, стоявший впереди, опустился на одно колено. За ним — его сыновья. За ними — их жёны и дети. А следом и все остальные, как волна за волной, ряд за рядом. Триста человек стояли на коленях в снегу перед своей королевой, многие из них не смогли сдержать слез.

Айрин шагнула вперёд и подняла старика за плечи.

— Нет, — сказала она, чувствуя, как у самой щиплет в глазах. — Не смейте вставать на колени. Никогда больше. Мы — были и есть свободный народ.

Старик посмотрел на неё, его глаза — уже выцветшие, старческие, но всё ещё живые — наполнились слезами.

— Я думал, что умру рабом, — прошептал он дрожащим голосом. — Я думал, что мои дети тоже умрут рабами. А теперь...

— А теперь вы будете жить свободными, какими и родились изначально, — закончила Айрин, с трудом сдерживая собственные слёзы. — Все вы. Все мы.

За первым отрядом последовали многие другие. Они прибывали каждый день — по несколько десятков, по несколько сотен, иногда приходили по одному и семьями. Из восточных предгорий, где выжившие ингрийцы ютились в пещерах и заброшенных шахтах. Из западных рыбацких деревушек, где они скрывались под чужими именами, или вообще не показывались на глаза чужакам. Из южных равнин, где они работали на эльфийских фермах, притворяясь покорными рабами. Из всех уголков континента, куда разбросала их война.