Пепельный путь. Гнев богов
- -
- 100%
- +
Он протянул руку. Клык сжал её.
— До встречи, старик. Подначил его Клык.
— До встречи, командир.
Шило не сказал «береги себя». Не сказал «прощай». Только сжал руку Клыка и разжал. Потом достал из-за пазухи старую выщербленную деревянную ложку — единственное, что осталось от бабки — и сжал в кулаке. Клык молча развернулся и пошёл к южной тропе не оглядываясь назад.
Уже когда все взялись за поводья, когда первые лошади ступили на тропы, из тоннеля выбежал запыхавшийся разведчик. Его лицо было красным, пар валил изо рта, глаза горели тревогой.
— Командир! — крикнул он, хватая воздух ртом. — В горах… эльфийские разведчики… Десяток, не меньше. Идут зачем то к перевалу.
— К перевалу? — переспросил Лекс, хмурясь. — Зачем?
— Не можем знать. Мы проследили. Они не к нам, как будто мы им вообще безразличны. Они уходят на восток, к Старому Городу.
Лекс переглянулся с Айрин.
— К Гнезду, — тихо сказала она.
— Значит, ищут что-то. Или кого-то. Что ж это может быть, нехорошее предчувствие поселилось где-то глубоко — Лекс помолчал. Вытащил из-за пазухи карту, быстрым движением поставил красную метку у восточного перевала, сунул обратно. — Сейчас нам не до них. Отправь двоих проследить, остальным — по местам.
Разведчик кивнул и исчез.
У развилки, на камне, сидел ворон. Чёрный, с блестящими глазами. С виду обычная ничем не примечательная птица Он появился ещё затемно — кто-то из часовых заметил его, но не придал значения. Теперь ворон сидел неподвижно, поворачивая голову, провожая взглядом каждого, кто собирался в путь. Никто не знал, откуда он взялся — в горах вороны не жили. Но сегодня по какой-то причине он был здесь.
Эрвин, опираясь на посох, подошёл к Айрин. Старик шёл медленно, каждый шаг давался ему с трудом, но он не пропустил бы этот момент ни за что на свете.
— Дитя моё, — сказал он тихо. — Дай руку.
Айрин протянула ладонь. Эрвин взял её, посмотрел на линии, провёл пальцем по старому шраму на запястье — память о Кристаллических полях.
— Что ты видишь? — спросила она.
— Тени, — ответил старик. — Три дороги. И одна из них… изменит всё. Не смерть, нет. Испытание. Такое, после которого вы не останетесь прежними.
— Кто? — спросила Айрин. — Кого оно ждёт?
— Всех, — Эрвин поднял глаза. — Каждый из вас вернётся другим. Но вернётся. Запомни это.
Ворон каркнул — раз, другой, третий. Звук разнёсся над развилкой, и все, кто был рядом, на мгновение замерли.
— Не бойся, дитя, — добавил Эрвин. — Волчья стая сильна, пока помнит своих. Ты — в стае и ты есть — стая. Не дай им забыть.
Он помолчал, глядя на птицу, и тихо добавил:
— Есть старая примета: ворон прилетает, когда решается судьба. Сегодня она решается.
Айрин кивнула, сжала поводья.
Серафима вышла вперёд, подняла амулет Бога-Механизма над головой. Она перекрестила уходящих широким, размашистым жестом — как учили старые жрецы, — и только потом заговорила. Голос её, сначала тихий, набирал силу, разливаясь над снегом, над скалами, над тремя дорогами.
— Утерянный Творец, чей дух рассеян, но не уничтожен,
Мы — осколки твоего замысла,
Мы — кузнецы своей судьбы,
Мы плавим руду и страх.
Благослови наш труд, наш тайный сход,
Пусть враг в земле сгниёт, а мы — вперёд!
Она опустила амулет на мгновение, перевела дух, а потом продолжила — уже не громко, но так, что каждое слово слышали все, даже ветер затих:
— Благослови идущих по трём дорогам,
Тех, кто оставляет дом, чтобы защитить дом,
Тех, кто сжимает оружие дрожащими пальцами,
Тех, кто смотрит в глаза разлуке и не отводит взгляд.
Пусть снег не заметёт их следы — мы пойдём по ним,
Пусть тьма не поглотит их сердца — мы зажжём им свет,
Пусть каждый шаг приближает не к смерти, а к возвращению.
Кователь, Великий Кузнец, скуй для них невидимую броню —
Броню из нашей памяти, нашей надежды, нашей любви.
А если кто падёт — пусть падёт не впустую,
А как молот, выковавший свободу для тех, кто останется.
Во имя Творца, чья искра живёт в каждом из нас,
Да свершится. Да вернуться.
Она опустила руки. Айрин перекрестилась по-ингрийски широко. Лаэрон склонил голову. Грук, стоявший у южной тропы, глухо прорычал: «Хорошие слова». Клык только кивнул — он не верил в богов, но в этот миг ему показалось, что кто-то действительно смотрит на них сверху.
Лекс подошёл к Айрин. Взял её за руки. Пальцы холодные, бледные, но хватка — твёрдая. Он смотрел на неё и не мог произнести то, что хотел. Слова застревали в горле. Вместо слов он шагнул вплотную, обхватил её лицо ладонями — почти грубо, почти отчаянно — поцеловал.
Не коротко, не по-боевому. А так, как целуют, когда не знают, увидятся ли снова. Так, как целуют женщину, которую боятся потерять больше, чем собственную жизнь.
Айрин на мгновение замерла — от неожиданности, от того, что при всех, у развилки, где смотрят десятки глаз. Она случайно бросила взгляд вниз и увидела отражение в лезвии меча Вэл'Шана, висевшего у Лекса на поясе. Там, в холодной стали, они были вдвоём — прижавшиеся друг к другу, будто уже никто и ничто не могло их разлучить. А потом она ответила. Её руки взметнулись к его шее, пальцы вцепились в воротник куртки, притягивая ближе. Она целовала его так, будто хотела выпить до дна, запомнить вкус, тепло, дрожь губ — всё.
Снег падал, но они не замечали. Ворон молчал. Даже ветер затих, будто отвернулся, давая им эти последние секунды единения.
Лекс не хотел отпускать. Пальцы скользнули в её волосы, прижимая голову, не давая отстраниться. Он чувствовал, как бьётся её сердце — часто, громко — и своё, которое колотилось в унисон.
Но всё же отпустить пришлось. Сейчас не время было проявлять малодушие и слабость.
Он оторвался от её губ, но руки не убрал. Лоб к лбу. Дыхание сбитое, горячее.
— Я жду тебя, — прошептал он. — Не просто так. Жду. Возвращайся чтобы не случилось.
— Я вернусь, — выдохнула она, не открывая глаз. — Обязательно.
Он поцеловал её ещё раз — коротко, в лоб, как благословение. Потом разжал руки. Шаг назад. Ещё шаг.
Айрин открыла глаза. В них стояли слёзы, но она не плакала. Принцесса Ингрии не плачет при людях, хотя вроде и целоваться не должна. Она взялась за поводья, вскочила в седло — и только тогда позволила себе один раз посмотреть на Лекса сверху вниз, запоминая каждую черту.
— Береги себя, — сказала она.
— Ты тоже.
Она развернула лошадь и направилась к восточной тропе. Серафима и Лаэрон двинулись следом.
Кор-Дум подошёл к Грыму. Дворф обнял сына — крепко, по-мужски.
— Смотри за Лексом, ему нужна поддержка — сказал он. — И за кузницей. И береги Писка.
— Я справлюсь, пап, — ответил Грым. — Ты возвращайся. Как не храбрился Грым но все же на последних словах его голос предательски дрогнул.
— Вернусь.
Кор-Дум развернулся и зашагал к западной тропе, не оглядываясь. Грым смотрел ему вслед. Писк издал длинный, печальный писк.
— Вернись, — прошептал Грым одними губами.
Три дороги: снег всё не унимался. Белые хлопья кружились в воздухе, ложились на плечи, на волосы, на камни. Лекс стоял, глядя на три тропы, уходящие в горы.
На восток — Айрин. В лесную чащу, к эльфам, которые когда-то сожгли её родину. Она ехала, выпрямив спину, не оглядываясь. «Королева», — подумал Лекс. — «Настоящая моя Королева».
На запад — Кор-Дум. В Стальгорн, к дворфам, которые презирали его за союз с людьми. Он шёл быстро, широким шагом, и его фигура таяла в темноте тоннеля. «Он вернётся», — сказал себе Лекс. — «Должен вернуться».
На юг — Клык и Грук. В степи, к драконидам, которые убивали всех, кто осмеливался приблизиться к их землям. Их уже не было видно — только следы на снегу, которые быстро заметало.
Лекс остался у развилки только с близкими. Рядом — только Зураб, Грым с Писком и малый гарнизон неподалеку.
Зураб подошёл ближе, встал плечом к плечу.
— Ты думаешь, они смогут вернуться? — спросил он.
— Знаю, что вернуться, — ответил Лекс. — Не такими, как ушли. Они станут сильнее, пусть не в физической мощи, но обретут уверенность в себе.
— Откуда такая уверенность?
Лекс посмотрел на пустые тропы.
— Потому что им есть ради кого и чего возвращаться.
Он постоял ещё немного, глядя, как снег заметает следы. Потом развернулся и пошёл к командному центру.
Агафья, стоявшая у входа в тоннель, перекрестилась, глядя вслед уходящим. Провела рукой по лицу — устало, по-бабьи, — вздохнула.
— Остынет без огня-то, — сказала она негромко. — Пойду, подброшу дров то.
Лада, сидевшая рядом с Барсом, подняла голову.
— Бабушка, а они…
— Вернутся, касатик, как им не вернуться то — перебила Агафья, не давая девочке договорить. — А пока — пойдём-ка, картошку почистим. Дело не ждёт.
Лада кивнула, поднялась и, прижимая к груди куклу, побрела за старухой в глубину коридора. Барс, потянувшись, трусил следом.
В командном центре на столе лежала карта Гнезда. Лекс сел, провёл пальцем по маршруту.
— Завтра на рассвете выступаем, — сказал он, не поднимая головы.
— Я готов, — ответил Грым.
Писк жужжал — сог.. лас.. ен, оп.. тим.. ально!
Зураб подошёл к карте.
— Ты уверен, что справишься?
— Не один, — Лекс посмотрел на Грыма. — С ним.
— И с Писком, — добавил Грым.
— И с Писком, — согласился Лекс.
За окном занимался рассвет. Холодный, серый, но живой.
Война уже шла с того момента, когда они освободили первых рабов. А вот новая битва, которая потрясет устоявшиеся устои только начиналась. Но сегодня они сделали первый шаг к своей цели — отправили послов, доверились тем, кто ушёл в неизвестность.
Лекс склонился над картой. Грым достал свои инструменты. Писк жужжал — тихо, спокойно, будто ничего не случилось.
А в горах, на трёх разных тропах, шли послы. Каждый — к своей судьбе. Каждый — с надеждой и страхом. Каждый — с молитвой, которую никто не произносил вслух.
Это была дорога без возврата — назад к прошлому, к тому, кем недавно они были. Потому они шли только вперёд. Чтобы вернуться. Другими. Но вернуться.
Глава 9. Память погибших звёзд
Месяц Тирион, 2002 г. Э.С.
Время: Раннее утро — следующий рассвет
Место: Старый Город («Гнездо») — глубинные уровни, куда не ступала нога смертного уже тысячи лет
Лекс стоял у входа в тоннель, затягивая последнюю пряжку на разгрузочном жилете. Кожаный ремень скрипнул, поддаваясь, — старый, но надёжный, как и всё, что им предстояло тащить с собой в эту тьму. Рядом Грым возился с Писком: дроид мигал зелёным, но Грым всё равно вскрыл панель, проверил контакты, протёр линзу краем рубахи. Писк терпеливо ждал, только изредка издавая короткие писки — мол, всё в порядке, хозяин.
— Ты уверен, что не хочешь взять кого-то ещё? — спросил Шило, прихрамывая, подошёл к Лексу. Он остался за старшего — по настоянию Клыка, хотя сам ворчал, что «без меня там пропадёте». В руке он сжимал свою неизменную кружку с грибным чаем, но не пил — просто грел ладони.
— Уверен, — ответил Лекс, даже не подняв головы. — Чем меньше нас, тем меньше шума. А в Гнезде под старым городом шум — это смерть.
— Тогда хоть Писка береги, — Шило кивнул на дроида. — Грым без него как без рук.
— Сам знаю.
Шило хлопнул его по плечу — тяжело, по-свойски, так, что Лекс чуть не пошатнулся.
— Возвращайтесь. Без вас тут скучно. И… — он запнулся, посмотрел в глаза. — Если что, я приду. Даже если придётся ползти.
Лекс усмехнулся — невесело, но искренне.
— Не придётся.
— Эх, командир, — Шило сделал глоток чая, поморщился — остыл уже. — Ты, главное, эту железяку притащи. А мы тут пока… гоблинов от пещер отгонять будем. Они, знаешь, в последнее время совсем обнаглели. Вчера один у Марфы пирожок спёр. Прямо из-под носа. Я ему сказал: «Ты, братец, если ещё раз так сделаешь, я из тебя такой же пирожок сделаю, только с начинкой из твоих ушей». Он, зараза, обиделся и спёр у меня запас сушёных грибов.
Лекс покачал головой.
— Ты бы ещё гоблинам сказки рассказывал.
— А что? — Шило пожал плечами. — У них, говорят, от моих баек животы сводит. От смеха. Или от страха — не помню, надо эксперимент провести.
Лекс оглядел оставшихся, махнул рукой, шагнул в темноту тоннеля. За спиной остался свет, тепло базы, голоса людей. Впереди — неизвестность, которая уже ждала его. Слизкая, холодная, голодная.
Тоннель сужался с каждым шагом. Сначала можно было идти в полный рост, но чем дальше они шли, тем ниже становились своды: сначала пришлось чуть пригнуться, а ещё через сотню шагов — почти ползти, касаясь плечами холодных, влажных стен. Воздух здесь был густым, тяжёлым, пах сыростью, древней пылью и ещё чем-то — сладковатым, тошнотворным, от чего начинало сосать под ложечкой.
Грым шёл первым, подсвечивая путь кристальным фонарём. Свет выхватывал из темноты грубые стены, покрытые барельефами — фигуры коренастых существ с тяжёлыми кирками, те самые Террексы, предки дворфов. Они смотрели на идущих пустыми каменными глазами, и в их застывших лицах не было ни угрозы, ни привета — только равнодушие вечности.
— И как тут люди работали? — проворчал Прохор, в очередной раз спотыкаясь о камень. — Тьма кромешная, того и гляди, из стены что-то полезет.
— Не полезет, — отозвался Грым, не оборачиваясь. — Если соблюдать тишину и идти не спотыкаясь о каждый камень.
— Я тихо иду. Это камни под ногами орут, как резаные.
— Камни не орут, — вставил Демид, стараясь ступать бесшумно. — Это ты кряхтишь, как старый ящер.
— Ах ты, щенок…
— Заткнитесь оба, — рыкнул Зураб. — Грым сказал — тихо. Значит, тихо, чего непонятного?
Ворчание стихло, но напряжение осталось. Оно висело в воздухе, как туман, липкое, тяжёлое. Каждый шаг давался с трудом — не физически, а где-то на уровне подсознания, не хотелось идти в эту тьму от слова совсем. Контролировать каждое движение, каждый вздох — это выматывало быстрее, чем бег.
Лекс чувствовал, как пот стекает по спине, как рубаха прилипает к телу. В ушах пульсировала кровь — гулко, тревожно. Он посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Но внутри, где-то в груди, поселился холодок — тот самый, который появлялся перед боем. Только сейчас боя не было. Была тишина. И тьма.
— Грым, — вдруг сказал Прохор, когда они прошли ещё полчаса. — А тебе там, в Гнезде, страшно было?
Грым помолчал. Писк на его плече издал короткий, обеспокоенный писк.
— Страшно, — наконец ответил он. — Очень. Особенно когда эфирная буря накатывала. Тогда стены начинали двигаться, и голоса… голоса звучали в голове. Я думал, схожу с ума.
— И что помогло? — спросил Демид.
— Писк. И амулет отца. И… — он запнулся. — И мысль о том, что Лекс придёт. Или отец.
— А если бы не пришли? — спросил Прохор.
Грым остановился, обернулся. В свете фонаря его лицо казалось бледным, почти прозрачным, но глаза горели.
— Тогда бы я всё равно вышел. Потому что там, наверху, меня ждали.
Он повернулся и пошёл дальше.
— Слышь, командир, — тихо сказал Прохор, обращаясь к Лексу. — А ты веришь, что мы выйдем?
— Верю, — ответил Лекс. — И вообще, хватит каркать. Нам не только выйти нужно, но и выполнить цель нашего похода. Потому что у нас нет иного выбора.
Зал, в который они вошли, был огромным — настолько, что свет фонарей терялся в темноте, не достигая ни стен, ни потолка. Куполообразный свод уходил вверх и терялся в вышине; казалось, что над головой не камень, а чёрное небо без единой звезды. Это завораживало и одновременно пугало.
Стены были идеально гладкими — как будто полированными, какие-то неведомые мастера отполировали их до зеркального блеска тысячами лет назад. Они отражали свет фонарей, создавая сотни бликов, от которых рябило в глазах. И тишина. Тишина такая, что Лекс слышал биение собственного сердца — глухое, тяжёлое, как удары молота по наковальне.
— Акустическая ловушка, — очень тихо прошептал Грым. — Любой звук усиливается в семь раз. Если кашлянешь — разбудишь стражей.
— Каких стражей? — спросил Демид, оглядываясь.
— Увидишь. Если не будешь держать рот на замке.
Они сняли обувь. Холодный камень обжёг ступни — не физически, а тем особым, глубинным холодом, который проникает в кости. Прохор выругался сквозь зубы, но быстро заткнулся, вспомнив, где находится. Тряпки, заготовленные заранее, легли на пол, и отряд двинулся вперёд — почти беззвучно, стараясь не издавать ни единого звука.
Каждый шаг давался с трудом. Не потому, что было тяжело идти, а потому, что приходилось контролировать каждое движение, каждый вздох. Демид задерживал дыхание так, что лицо его покраснело. Прохор, обычно ворчливый, сейчас молчал, стиснув зубы.
Лекс шёл вторым. Он старался ступать бесшумно, но камень был скользким — покрытым тонкой плёнкой вековой пыли, которая превращалась в смазку под весом тела. Нога подвернулась на невидимой неровности, он, потеряв равновесие, больно ударился плечом о стену.
Гулкий, низкий звук разнёсся по залу, как удар колокола в полночь.
— Чёрт… — прошептал Лекс, замирая.
На стенах, там, где свет не доставал, что-то шевельнулось. Тени. Но не те, что отбрасывают люди. Живые тени — они перетекали, пульсировали, вытягивались к отряду длинными, тонкими щупальцами. От них веяло холодом — не физическим, а ментальным, ледяным, проникающим в самую глубину сознания.
— Бежим, — одними губами скомандовал Лекс.
Они рванули к выходу, уже не особо стараясь не шуметь. Тени задвигались быстрее, щупальца почти коснулись Прохора, когда последний переступил невидимую границу. Щупальца втянулись обратно, тени замерли, и через секунду зал снова стал пустым и безмолвным, ожидая новых неосторожных путников.
— Живы, — выдохнул Прохор, привалившись к стене. — Живы.
— В следующий раз смотри под ноги, — бросил Зураб, но беззлобно.
— Я смотрел. «Это вообще не я споткнулся», —обиженно сказал Прохор.
— Значит, смотри лучше, и поддерживай товарищей, если кто-то будет в беде.
Лекс стоял, прислонившись к стене, чувствовал, как колотится сердце. Руки дрожали — не от страха, от напряжения. Он заставил себя выдохнуть и шагнуть дальше.
Коридор, в который они вошли, казался самым обычным, если здесь что-то можно было назвать обычным. Те же гладкие стены, тот же гул вентиляции где-то там далеко. Внезапно Писк издал тревожный сигнал — высокий, пронзительный, от которого у Лекса заломило в висках от ощущения предстоящих неприятностей.
— Гра… вита… цион… ная ано… малия, — пропищал дроид. — Поле меняет полярность через каждые двадцать секунд. Рекомендую двигаться быстро и цепляться за стены.
— И что это значит? — спросил Демид, вглядываясь в темноту потолка.
— Это значит, — ответил Грым, указывая вверх, — что, если не успеешь зацепиться, гравитация перевернётся, и потолок станет полом.
Лекс поднял голову. В темноте потолка тускло поблёскивали длинные, уже с налётом ржавчины шипы. На некоторых всё ещё виднелись тёмные пятна — не хотелось думать, что это засохшая кровь, въевшаяся в металл за тысячелетия.
— Красота, — прокомментировал Прохор. — Как я люблю это место.
— Заткнись и двигайся, — сказал Зураб.
Грым первым шагнул в коридор. Секунда — он шёл нормально. Двадцатая — его ноги оторвались от пола, и он повис в воздухе, вцепившись в выступ на стене. Писк заверещал, но удержался на плече.
— Давай! — крикнул Лекс.
Зураб рванул следом. Демид — за ним. Прохор — последним.
Смена гравитации. Тела потянуло вниз, заставив присесть. Бег, прыжки, хватка за стены — каждый сантиметр пути давался с боем. Пальцы скользили по гладкому камню, ноги не находили опоры.
Демид оступился. В самый неподходящий момент, когда гравитация снова переключилась, его нога не нашла опоры, и его понесло вверх — прямо к шипам, которые уже ждали новую жертву.
— Держи! — заорал Прохор, бросаясь вперёд и хватая Демида за лодыжку.
Вес двоих потянул вниз, но гравитация была на стороне потолка. Прохор заскрипел зубами, его пальцы скользили по сапогу Демида, кровь из сорванных ногтей закапала на пол.
— Отпусти! — закричал Демид, глядя, как шипы приближаются. — Упадёшь со мной!
— Заткнись! — рявкнул Прохор. — Я тебя не брошу! Слышишь?! Не брошу!
Лекс, не раздумывая, прыгнул, ухватился за ремень Прохора. Зураб — за ногу Лекса. Гравитация сменилась в последний раз — и вся связка рухнула на пол, больно ударившись о камни.
Демид лежал на спине, тяжело дыша. Из рассечённой брови текла кровь, заливая глаз, смешиваясь со слезами.
— Жить будешь? — спросил Прохор, помогая ему подняться.
— Буду, — прохрипел Демид. — Спасибо.
— Не за что. В следующий раз смотри под ноги.
— Я смотрел.
— Значит, смотри лучше.
Зураб подошёл к ним, молча похлопал обоих по плечам. Ничего не сказал — и не нужно было.
— Пошли, — устало бросил он. — Дальше — зал с дроидами. Там отдыха тоже не будет.
Зал с дроидами встретил их гулом и запахом озона. Гул был низким, вибрирующим — он проникал в грудь, заставлял ныть зубы. Озон щипал ноздри, напоминая запах грозы, только многократно усиленный.
Вдоль стен, в нишах, стояли десятки мёртвых машин — их сенсоры погасли, манипуляторы безжизненно свисали, покрытые паутиной и пылью. Но три — в центре — светились багровым, пульсировали в такт чему-то невидимому. Их корпуса были покрыты царапинами и вмятинами, кое-где виднелись следы старой крови — чьей-то, давно высохшей.
— Они активны, — сказал Писк. — Программы повреждены. Идентифицируют всё живое как угрозу безопасности. Рекомендую уничтожить как можно быстрее.
— Сколько их? — спросил Зураб, сжимая топор.
— Трое. Но они связаны в сеть. Если атаковать одного, остальные придут на помощь.
— Тогда бьём всех сразу, — решил Лекс. — Зураб, ты берёшь левого. Демид и Прохор — правого. Я — центрального.
— А если не получится? — спросил Демид, и голос его дрогнул.
— Получится, хватит кликать беду.
Дроиды ожили. Их манипуляторы завращались, превратившись в острое оружие — лезвия, свёрла, клешни, покрытые засохшей кровью и ржавчиной. Они двигались быстро, почти бесшумно, скользя по полу, как насекомые. Их багровые глаза сканировали пространство, фиксируя каждое движение.
Зураб атаковал первым. Топор описал дугу, лезвие скользнуло по бронированному корпусу, высекая сноп искр. Дроид ответил ударом — острая клешня пропорола воздух вблизи от лица кузнеца, оставив на щеке тонкий кровавый след.
— Крепкий, гад, — выдохнул Зураб, уклоняясь от следующего удара.
Демид и Прохор отвлекли второго дроида. Демид стрелял из арбалета, болты вонзались в корпус, но не причиняли серьёзного вреда — только оставляли вмятины. Прохор бил ножом, целя в сочленения, пытаясь добраться до проводки. Металл звенел, искры летели во все стороны.
— Не пробить! — заорал Прохор, когда дроид ударил его в плечо, отбросив к стене. — Броня слишком толстая!
— Держите их! — крикнул Лекс, активируя эфирное зрение на полную мощность.
Боль привычно кольнула висок — не такая острая, но всё же режущая, будто кто-то вогнал раскалённое шило прямо в мозг. Перед глазами вспыхнули линии — структура дроидов, их энергетические центры, слабые места. Он видел, как эфир перетекает от одного к другому, пульсирует, усиливается. И главное — центральный блок управления, спрятанный за бронеплитой у третьего дроида.