Пепельный путь. Книга 1: Раб с Земли

Глава 5. Пять дней, или Цена мастерства

Месяц Лаэриэль, 2000 год Эры Синода / 800 год Торговой Эры

Погрузчик поднял пробный груз, подержал и плавно опустил на подкладки. Грым заглянул под правое плечо, провёл сухой тряпицей по соединению и показал её отцу. Кор-Дум провёл большим пальцем по чистой ткани.

Лекс стоял у двери. Ему хотелось подойти, посмотреть на шкалу, спросить, как машина повела себя после ночного простоя. Вместо этого он поправил ворот рубахи. Пальцы задели цепочку; он поспешно спрятал её под ткань.

— Проверили и на холодную, и после прогрева, — сказал подошедший Грым. — Держит. Отец велел до вечера оставить погрузчик у этого верстака, далеко не отгонять.

— Хорошо.

Грым помолчал, затем сунул ему сложенный лист.

— Запись вчерашнюю переписал. Потом посмотришь, ничего не пропустил?

Лекс взял лист левой рукой.

— Потом.

У ворот уже запрягали лошадь. Сегодня был десятый день после рынка — именно на этот день магистр назначил повторный осмотр.

Айрин догнала Лекса и Кор-Дума возле повозки. Подала Лексу флягу и свёрток с хлебом, дождалась, пока он устроит их возле ног.

— Возьми. Вдруг задержитесь.

— Мы же ненадолго.

— Всё равно возьми.

Она отступила, освобождая место дворфу. Лекс хотел спросить, что будет, если его не привезут обратно, но увидел, как Айрин стиснула край фартука.

— Вернусь, — сказал он тише, чем собирался.

В приёмной Магистериума пахло воском и мокрыми плащами. Вдоль стены сидели два человека с одинаковыми браслетами. Один дремал, уронив подбородок на грудь; второй следил за дверью, за которой время от времени звенело стекло.

Кор-Дум передал служащему бумаги. Тот сверил клеймо на браслете Лекса с записью, задержал взгляд на приложении с рынка и велел ждать.

Лекс сел на скамью и посмотрел на таблички над дверями. Один знак он узнал: Айрин вчера показывала его, когда писала своё имя. Целиком прочесть слово он не смог.

Когда служащий вернулся, Кор-Дум поднялся вместе с Лексом.

— Владельцам оставаться здесь.

— Магистр велел принести сведения с участка. Они у меня.

Служащий протянул руку. Дворф не отдал папку.

— Я объяснить должен. Там две записи расходятся.

Из комнаты донёсся знакомый голос:

— Пусть войдёт.

На этот раз прибор стоял на каменном столе. Шнуры были убраны в прорези вдоль края, под кольцами не лежало ни крошек, ни оборванной оплётки. Вэл’Шан сам проверил прибор на служащем. Голубой свет поднялся по шкале и остановился; отдельная белая точка над ней продолжала гореть.

— Теперь ты.

Лекс положил ладони в кольца. Правое кольцо пришлось придвинуть ближе: тянуться к нему было больно.

Магистр заметил это, но ничего не сказал. Свет у основания шкалы дрогнул и остался внизу. Белая точка не погасла.

Его молчание оказалось неприятнее насмешки. Вэл’Шан смотрел не на лицо Лекса, а на то, насколько высоко поднимается повреждённая рука, как быстро возвращаются пальцы в исходное положение и меняется ли показание прибора вместе с болью. Если бы магистр получал удовольствие от чужого страдания, его было бы проще ненавидеть. Здесь не было ни удовольствия, ни жалости — только точность исследователя, которому важно, не исказит ли повреждённый образец результат опыта.

Вэл’Шан дождался, пока помощник сделает запись, и вынул прозрачный камень. В пальцах эльфа золотая искра внутри камня вытянулась тонкой иглой. Когда камень оказался у Лекса, свет снова сжался почти в неподвижную точку. Ни линий, ни знакомого провала не было.

— Убери руки.

Он послушался не сразу. Магистр уже отвернулся к Кор-Думу.

— Покажи, что принёс.

Дворф разложил бумаги. Вэл’Шан прочитал короткую запись Кор-Дума, затем вынул из своей папки другое донесение и положил рядом.

— Это прислали вчера с Седьмого участка, — сказал он. — Пульт включился, когда человек положил руку на панель. До того не работал. После включения человеку стало плохо.

— Затвор остался открыт, — ответил Кор-Дум. — Вчера Брун поставил новую проушину и палец. Без этого там опять всё сорвало бы.

— О железе я прочитал.

Кор-Дум коснулся второго листа.

— Здесь каждый день записывали, что он здоров. А это заключение лекаря, когда мы вернулись. Я потому сам и пришёл.

— Заключение оставишь мне.

Вэл’Шан отложил донесение и посмотрел на Лекса.

— Что ты сделал?

В приёмной кто-то закашлялся. Лекс успел отметить, что дверь за ним не заперли, и машинально поискал ручку.

— Искал ручной спуск. Там была скоба, я потянул. Она не шла. Потом упёрся ладонью в стекло.

— Зачем?

— Женщина возле камня падала, а руки оторвать не могла.

Магистр подождал продолжения. Лекс сглотнул.

— Надо было воду пустить в обход. Я видел, куда тяга идёт. Решил, что смогу её сдвинуть.

— И смог?

— Пульт загорелся. Что потом было, я плохо помню.

Вэл’Шан посмотрел на его ладони.

— В прошлый раз ты заметил повреждение измерителя.

— На кольце. Его сбоку было видно.

— Ты уже говорил.

Лекс замолчал. По виску скользнула капля пота, хотя в комнате было прохладно.

Магистр попросил показать рисунки. Кор-Дум вынул их из папки. Несколько минут Вэл’Шан переворачивал листы, время от времени задерживая взгляд на отдельных линиях.

— Где тебя учили?

— Далеко отсюда.

— Я просил тебя назвать город.

— Я его помню. Вы не знаете этого города.

Вэл’Шан дочитал строку до конца и лишь затем поднял взгляд.

— Ты решил за меня?

Живот неприятно свело. В голове мелькнуло родное название, вывеска над проходной, номер автобуса. Как объяснить всё это человеку, перед которым он сидел с клеймом владельца на руке? Начать с другого мира — и уже не выйти из этой комнаты.

— Я не знаю, как отсюда туда добраться, — выговорил он. — Меня везли связанным. Очнулся в фургоне.

Эльф ещё несколько мгновений смотрел на Лекса. Узкие зрачки в золотых глазах почти не двигались; затем Вэл’Шан сделал пометку на полях.

— Хорошо. К этому вернёмся.

Он повернулся к Кор-Думу:

— Пока оставь в мастерской. Истощение ещё не прошло; снова отправишь на поля — будешь объяснять, почему испортил мне наблюдение. Если что-нибудь повторится, известишь в тот же день.

— Извещу. Работать ему можно?

— Смотря что ты называешь работой.

Кор-Дум положил сверху запись о погрузчике.

— Вчера клапан нашли. Он смотрел, мы разбирали. Лекарь тяжести запретил.

Вэл’Шан пробежал глазами страницу.

— Пусть занимается знакомым делом. К старым устройствам без присмотра не подпускать. На следующем осмотре понадобятся эти записи.

Он вернул папку и уже взялся за другую, лежавшую рядом, когда Лекс спросил:

— А сейчас всё?

Магистр посмотрел на него поверх листа.

— Сейчас всё.

На улице Лекс присел на край ступени. Кор-Дум придержал его за локоть, потом убрал руку.

— Воды выпей.

Лекс выпил из фляги, потом развязал свёрток с хлебом. Несколько крошек упало на колени.

— Он меня не отпустил, — сказал Лекс тихо.

Дворф посмотрел на людей у входа.

— Здесь не говори.

Уже в повозке Кор-Дум дождался, пока Магистериум скроется за поворотом.

— Теперь всё такое сразу попадёт ему в отчёт. Обморок, кровь, странная реакция на старое железо — всё.

— Я понял.

— Нет, — мрачно сказал дворф. — Пока ни черта не понял. Ещё раз какая-нибудь железка заговорит — сначала меня зови. А потом уже решай, куда руки совать.

Только на обратной дороге Лекс поймал себя на другом, куда менее удобном выводе: за последние дни он уже начал мысленно делить хозяев на хороших и плохих. От самой формулировки стало мерзко. Кор-Дум кормил их, слушал возражения, спорил с магистром и сам останавливал тех, кто считал рабский браслет разрешением делать с человеком что угодно, но железный браслет на запястье Лекса всё ещё открывался не его рукой. Разница между Кор-Думом и Хрычом была огромной — и всё же не превращала покупку человека в нормальную вещь.

Спорить не хотелось.

Лекс снова достал хлеб. Откусил немного, но жевал долго, запивая каждый кусок водой.

Когда они въехали во двор мастерской, Айрин выглянула из складской двери. Лекс поднял флягу и попытался улыбнуться. Она прислонилась к косяку и провела ладонью по лбу.

* * *

Следующие несколько дней быстро приучили Лекса к простой вещи: после удачного ремонта никто не давал времени порадоваться. Кор-Дум ставил на верстак следующую сломанную деталь ещё до того, как предыдущую успевали убрать. Грым приходил уже без приказа отца, но учеником себя не называл; Лекс, в свою очередь, всё реже пытался объяснять ему то, что дворф и без него знал.

С ручным насосом управились быстро. На третий день застряли с приводом складской лебёдки.

Лекс предложил выправить крышку, из-за которой зажимало вал. Грым унёс её Бруну и вернулся через несколько минут.

— Нельзя греть. Лопнет возле ушка.

— А холодную поджать?

Грым повернул крышку к свету и ткнул ногтем в почти незаметную тёмную черту.

— Вот. Трещина. Вчера под грязью не видно было.

Лекс ещё раз осмотрел металл и отложил деталь.

— Тогда новая.

Грым явно ждал спора, но не дождался.

Кор-Дум велел отлить крышку заново, а Лексу снять размеры. Тот успел перепутать один местный знак меры и начертил деталь втрое длиннее. Грым приложил линейку к рисунку.

— Нам для неё стену разобрать придётся.

Лекс посмотрел на собственную запись и рассмеялся.

— Отцу не показывай.

— Поздно. Он эту книгу мер сюда и принёс.

С тех пор книга лежала рядом с доской, прижатая тяжёлой гайкой.

Зураб работал у Бруна. Первые дни он подгонял небольшие заготовки для захватов, часто откладывая напильник, чтобы дать рукам отдохнуть. Потом показал мастеру, как делал клещи для тонких полос. Брун долго вертел их в руках, несколько раз попросил подправить губки. На третий день новые клещи висели возле горна.

Лекс увидел их, когда пришёл за водой.

— Твои?

— Теперь общие, — ответил Зураб. — Брун сказал ещё одни сделать.

Он отвернулся к огню, но Лекс успел заметить улыбку. На месте зажившего ожога кожа у кузнеца оставалась розовой, борода отрастала неровными клочьями.

Вечером Зураб принёс ему небольшой захват.

— Для твоих мелких деталей. Вчера опять голыми пальцами держал.

— Я только примерял.

Кузнец молча потянулся к забинтованному пальцу Лекса. Тот убрал руку.

— Ладно. Спасибо.

Зураб помог разобрать ящик, а Грым предложил сначала проверить длину новой рукояти на деревянном обрезке, прежде чем портить металл. Лекс уже не пытался решать за них, как именно делать каждую мелочь.

Самому ему становилось лучше. Правое плечо всё ещё ныло к вечеру, а после часа над рисунками буквы начинали двоиться. Раньше он пытался поработать ещё немного. Теперь Грым замечал это раньше, чем сам Лекс, и молча забирал доску.

Айрин по-прежнему приносила лекарский отвар. От одного его запаха Лекс уже морщился, но кружку всё равно выпивал до дна. Сама она большую часть дня сидела над складскими книгами. Однажды вечером она положила перед Лексом черновик с выписанными суммами.

— Посчитаешь?

— Давай.

— Только свои числа сначала научись писать.

— Складывать-то я умею.

— Вот и проверим.

Одна сумма не сошлась. Айрин посмотрела на расчёт, перевернула лист и показала пропуск между двумя записями.

— Два листа не хватает.

— Тогда я всё правильно посчитал.

— На этот раз.

* * *

Складская подвода вернулась к вечеру. Пустая корзина бросилась в глаза раньше, чем возница успел снять её с борта.

— Дошло?

— Дошло. Марфа просила мыло. Корней жив, Гринька воду носит. Больше не знаю — у калитки долго стоять не дали.

Лекс задержал возницу ещё на мгновение. Главное он услышал: они пока живы, а на Седьмом участке ничего не изменилось.

Лекс спросил, можно ли послать записку. Айрин принесла обрезок бумаги.

Он долго сидел над листом. Про новую комнату и про то, как здесь кормят, писать не хотелось. В конце концов Лекс продиктовал, что они с Зурабом работают вместе, что плечу легче и что Марфину просьбу передали.

— Имя сам поставишь? — спросила Айрин.

Лекс взял уголёк. Буквы вышли неровные, но Айрин ничего не поправила. На следующий день она вложила записку в корзину с хлебом и мылом, которую Кор-Дум разрешил отправить с очередной подводой.

Вечером, когда в цеху стало слишком душно, Лекс вышел во двор. Грым сидел у порога и чистил пазы в металлической оправе.

— Тут можно?

Дворф подвинулся. Лекс опустился рядом, осторожно вытянул ноги.

Над узкой полосой крыш горели звёзды. Три стояли почти на одной прямой, и он долго искал возле них знакомое созвездие. Дым из трубы закрывал половину неба. Лекс ждал, пока дым не отнесло в сторону, но, когда звёзды появились снова, всё равно не смог понять, узнаёт их или только хочет узнать.

Грым подул в оправу. Пыль защекотала нос.

— Ты чего улыбаешься?

— Вспомнил кое-что.

— Хорошее?

— Обычное.

Вспомнилась кружка возле раковины, тёмный след на дне. Вечером он постоянно забывал её вымыть и утром наливал кофе, даже не сполоснув кружку. Если открывал форточку, с улицы тянуло сыростью, а по мокрому асфальту шуршали шины.

Теперь Лекс отдал бы многое, чтобы снова услышать этот обычный городской шум.

— У вас там тоже кузницы? — спросил Грым.

— Есть. Только я в другом цеху работал. Там больше трубы, насосы…

Он замолчал. Грым поскоблил оправу и протянул ему.

— Здесь, посмотри, ещё осталось?

Лекс повернул деталь к свету из двери. В углублении блестела тонкая полоска нагара.

— Вот тут.

Грым принялся её вычищать. Они просидели у порога, пока не погасла лампа над складской дверью.

* * *

На восьмой день после ремонта Грым принёс со склада старый накопитель из разобранной шахтной машины. Мутный многогранник был зажат в медном ободке; через одну грань шла старая трещина, а скол возле неё был отмечен чёрной краской.

— Отец сказал: списанное разбирайте. К рабочему без него лапы не тянуть.

Сначала они проверили накопитель в учебной стойке. Белая точка на боковой планке загорелась, сам камень не ответил. Для проверки Грым поставил исправный образец; тот сразу дал слабый синий отблеск.

— Пустой, — сказал дворф. — Его ещё отец лет десять назад проверял.

Трещина позволяла разнять корпус по старому расколу. Брун осмотрел её, разрешил снять ободок под стеклянным щитком и велел после разборки записать осколки отдельно, чтобы никто потом не принял их за целый накопитель. Снятый ободок он положил в отдельный лоток: даже списанное здесь не смешивали с ломом до отметки мастера.

Грым взял тонкий резец. Лекс остался сидеть и следил за краем трещины. Ободок снялся легко; две половинки удерживала тонкая мутная прослойка, которую сперва приняли за грязь.

— Подожди, — сказал Лекс. — Тут что-то есть.

Грым убрал резец.

В щели блеснула мутная плёнка. Она не рвалась, когда половинки чуть расходились, а тянулась вслед за одной из них. Лекс придвинул лампу. Внутри показалась небольшая полость; в ней лежало что-то белёсое, слоистое, со множеством тонких перемычек.

— Будто паутина, — прошептал Грым.

Из цеха донёсся удар молота. Плёнка дрогнула, и Лексу послышался низкий протяжный звук. Он посмотрел на дверь, потом опять на камень.

— Слышал?

— Молот?

— Нет. Здесь.

Грым нахмурился и потянулся к щитку.

— Руки убери. Отца позовём.

Лекс уже поднял лупу над краем щитка. Одну половинку он придержал пальцем, чтобы повернуть её внутренней стороной к свету.

Камень был холодным.

Белёсые слои вдруг разошлись в глубину. Верстак исчез, будто Лекс шагнул туда, где только что лежал расколотый многогранник. Перед ним растянулись светящиеся каналы. Одни обрывались, другие уходили так далеко, что их невозможно было проследить. В тесных узлах толкались тёмные сгустки.

Он попробовал отвести глаза, но не смог.

Каналы приблизились, заполнили всё. Лекс больше не чувствовал ни пальца на камне, ни табурета под собой. В висках ударило так сильно, что он попытался закричать. Вместо крика из горла вырвался чужой хрип, а за ним — ещё один.

В тёмных сгустках проступали лица. Открытые рты, стиснутые зубы, чьи-то глаза совсем близко. Лекс не мог понять, смотрят ли на него или он вспоминает то, чего никогда не видел.

Он рванулся назад. Боль усилилась.

Сквозь крик пробились слова:

«Ты коснулся эфирной матрицы».

Лекс пытался вдохнуть. Чужой голос не торопился.

«Разум ещё не готов. Ищи убежище, Наследник».

Последнее слово раскатилось гулом. Лица исчезли; на их месте осталась одна светлая нить. Он потянулся к ней, уже не понимая, тянется ли рукой или только мыслью.

— Отпусти! Лекс, отпусти, чтоб тебя!

Что-то ударило об пол. Свет оборвался.

* * *

Он лежал щекой на чьей-то куртке. Из носа текло, верхняя губа была мокрой. Лекс попробовал втянуть воздух и закашлялся.

— На бок, на бок его, — сказал Зураб совсем рядом. — Плечо не трогай.

Его осторожно повернули. Лекс открыл глаза и увидел ножку табурета, две медные стружки возле неё и сапог Грыма.

Челюсть сводило так, будто он несколько минут стискивал зубы изо всей силы. Во рту стоял вкус меди; кровь из носа успела затечь к губам и на ворот. Пальцы правой руки не сразу разжались — ногти вдавились в ладонь полумесяцами, а в мизинце и безымянном ещё несколько секунд не было чувствительности. Лекс пошевелил ими и только тогда поверил, что рука по-прежнему его.

— Слышишь меня? — голос дворфа дрожал. — Лекс!

— Слышу.

Он произнёс это едва слышно, но Грым сразу выругался и сел прямо на пол.