Академия «Ковчег» 2 (Том 3)
- -
- 100%
- +
«Оно не должно было проснуться так рано», — забилась в голове мысль, что даже вытеснила собой ожидание смерти. — «Мы должны были питать его ещё...»
Паническая мысль прервалась, ведь я увидел её.
Не полностью и не во всей красе, как видел годы назад её мать. Она, а это было не аморфное существо, как я ожидал, а именно что она. Темная девушка проступила в изнанке, будто силуэт за мокрым стеклом. Тонкая, обманчиво хрупкая, с неправильными пропорциями тела. Она была одновременно и юной девушкой, и в то же время неведанным существом, сплетенным из темного тумана.
Она не должна была быть такой... человечной и не должна была рождаться так рано.
Если бы кокон дозрел, если бы прошли те самые десятки лет, из него должно было выйти не это. Не маленькая девочка с испуганным лицом, большие глаза которого неотрывно смотрели на меня, словно пытались запомнить моё лицо до малейших деталей, и с рваными тенями за спиной, что были похожи на крылья, которые в данный момент пытались замедлить наше падение и рвались от потоков безумного потустороннего ветра.
— Папочка, нет! — и это были первые её слова после рождения. И голос... Голос был детский, тот самый, что я слышал в отдалении, когда творилась кровавая резня среди людоедов.
Именно это пробрало меня сильнее всего. Не её вид, не тьма крыльев за спиной, а голос. Испуганный, сорванный и почти обиженный. Так кричит ребёнок, когда видит, что взрослый сейчас сделает что-то непоправимое.
После крика за её спиной окончательно сформировались и раскрылись крылья. Они не походили ни на что, видимое мной ранее, скорее напоминая рваные лоскуты тьмы, которые держались вместе только потому, что она заставляла их держаться. Края распадались, вытягивались дымом, снова собирались. Она дёрнула ими, и меня ударило болью под рёбра, хотя в реальности никто меня не трогал, а тело продолжало свое падение.
Но тут в изнанке она буквально вцепилась в меня. Её когти на руках и ногах пробили моё тело, словно огромные мясницкие крюки для подвешивания туш на бойне. Но, несмотря на адскую боль, что разрывала мою и без того израненную душу, я улыбался, ведь даже в ней я отчетливо ощущал безмерную любовь и заботу, что проникали в меня сквозь нашу нерушимую связь.
Меня выгнуло в воздухе, и на секунду мне даже показалось, что наше падение, пусть и ненамного, но замедлилось. В реальности я всё равно летел вниз. Но на изнанке она вцепилась в меня и всеми силами упёрлась своими рваными крыльями о воздух, с каждым мгновением тормозя моё крутое пике.
— Держись, милая, — и это то единственное, что я смог выдавить из сведённых калейдоскопом райской боли и адского блаженства губ.
Не знаю, услышала ли она меня, но, увы, сделать я больше ничего не мог.
Она пронзительно кричала, заставляя содрогаться всё вокруг, а в реальности ей солировали морские волны, что грохотали, сталкиваясь друг с другом. Чёрные крылья её дёргались, рвались, снова собирались и так раз за разом. Вокруг нас в изнанке летели обрывки тьмы, похожие на пепел.
Краем реального зрения я смог вырвать обрывки системных сообщений, которые Джулия не переставала отправлять ни на секунду.
Скорость падения: снижена.
Причина: неизвестна.
Вероятность выживания: пересчитана.
Итоговая оценка: крайне низкая.
«Ну хоть не нулевая, уже неплохо», — с сонной неторопливостью прокрутились мысли в моей голове. — «Значит, побарахтаемся».
До воды оставались секунды.
Я выпрямил ноги. Руки скрестил на груди. Челюсть сжал так, что зубы скрипнули. Внизу в очередной раз схлестнулись волны, отмечая место моего падения толстой шапкой морской пены.
Девочка в изнанке прижалась ко мне сзади. На ощупь она была холодная и почти невесомая. Её руки с когтистыми пальцами стискивали меня в объятьях, будто она боялась меня потерять.
— Не умирай, пожалуйста, — прошипела она, и в её голосе я услышал всю вселенскую любовь и заботу, что только могла быть в этом мире.
После этих слов мои глаза распахнулись. Меня пробила судорога, я будто получил разряд тока, что потряс всё моё тело и наполнил меня новой, неведомой доселе силой, а мои клыки прокусили губы, превращая их в кровавую бахрому.
И именно в этот момент я... нет, не нырнул, я буквально протаранил это чёртово море.
Первичный удар пришёлся в ноги и, не затухая, прямиком в позвоночник. В этот момент мне даже показалось, что тот вот-вот осыплется мне в трусы, как дженга. Следом пришедшая сбоку новая волна свернула тело пополам и тут же приложило о бок. Боль вспыхнула везде и сразу. В треснувших рёбрах, во многострадальном позвоночнике и в голове. Воздух вылетел из лёгких сам, без моего согласия. Рот раскрылся в немом крике агонии, и туда тут же хлынула солёная вода, что будто хотела наполнить меня собой по самое горло.
Мир, что секунду назад был кроваво-красным, вдруг наполнился тьмой изнанки. Вода же сменилась ветками, что, словно когтистые лапы десятков чудовищ, стремились разорвать мою душу в клочья.
И в следующую секунду я снова ощутил себя под водой, что болтала меня туда-сюда, словно безвольную куклу, угодившую в стиральную машинку. Вода крутила, ломала, тянула за потяжелевшую одежду и била по лицу. Я не понимал, где верх, а где низ. Система забивала весь обзор паническими сообщениями, чем ещё больше мешала мне взять под контроль вестибулярный аппарат.
Критическое воздействие.
Потеря дыхательного ритма.
Вероятное повреждение грудной клетки.
Вероятное повреждение правого плечевого сустава.
Вакцинный контур нестабилен.
Регенеративный ответ активен.
Ресурс недостаточен.
Ресурс недостаточен.
Я попытался вдохнуть, но лишь хлебнул ещё воды напополам с пеной. Зубы сомкнулись сами, разрывая и без того пострадавшие губы. В горле горело от соли. Лёгкие требовали воздуха с такой силой, что все мысли сжались до одной концентрированной, как игла, идеи.
Вверх.
«Надо вверх».
«Но где этот верх?»
Потом пузырьки прошли мимо лица, и я рванул за ними.
Правая рука не работала нормально. В плече что-то щёлкало и жгло. Левая слушалась куда лучше. Ноги свело почти сразу, но они хотя бы двигались. Я грёб криво, просто выталкивая себя из глубины.
В груди не хватало места для боли.
Всё тело стало одним большим переломом.
Ещё гребок.
Ещё.
Вода светлела.
Я ударил ногами, вытянул шею и вырвался наружу.
Первый вдох не получился. Вместо воздуха в рот снова попала вода. Меня накрыла волна, крутанула, но теперь я хотя бы знал, где поверхность. Я забился, вынырнул второй раз и сумел вдохнуть.
Воздух ободрал горло, но боль, что я сейчас испытал, я принял за блаженство.
Кое-как держась на воде, я закашлялся. И это сразу отозвалось в груди таким коктейлем ощущений, что перед глазами пошли чёрные пятна. Рот тут же заполнился кровью. Она была тёплая, солёная и... своя, так что, взяв себя в руки, я с усилием проглотил её. Смешавшись с морской водой, её вкус стал ещё более мерзким и каким-то металлическим.
Я держался на поверхности.
Плохо, но держался.
Вокруг было море. Вблизи оно оказалось не ровным и не тёмным, а тяжёлым, живым и злым. Волны то поднимали меня, то опускали в провалы. Академия была где-то сбоку. Я видел огни, но они расползались пятнами. Небо серело. До рассвета оставалось немного.
Система пыталась построить маршрут.
Навигация нестабильна.
Вестибулярное нарушение.
Рекомендация: сохранять плавучесть.
Рекомендация: ожидать спасения.
«Ждать?» — поморщился я мысленно. — «Ну уж нет».
Я повернул голову и едва снова не ушёл под воду.
Попытался сориентироваться в пространстве, но не получилось. Глаза видели одно, изнанка накладывала другое. Там, где в реальности было море, внизу подо мной всё ещё шевелилась чёрная чаща. Волны превращались в кроны. Пена — в серый туман между ветками. Иногда мне казалось, что из леса смотрят глаза его темных обитателей, что никуда не торопятся и просто ждут, когда я сдамся или окончательно устану.
А я и так уже устал. Всецело и полностью.
Я перевернулся на бок и начал активно грести. Направление сначала было неопределённым. Но затем я ощутил присутствие своих. Хотя я не видел и не слышал их, я чувствовал, что они где-то впереди.
Это ощущение не проходило через глаза. Оно сидело глубже. Как тепло за стеной. Как запах дыма во тьме, когда человеческое жилье ещё далеко, но ты уже знаешь, в какую сторону идти. Там были люди, связанные со мной клятвой. Там был мой ковен. Моя команда. Моё...
Я грёб одной рукой, потом другой. Правая плохо слушалась, но двигалась. Ноги сводило судорогой. Иногда волна бросала в лицо столько воды, что я терял ритм и несколько секунд только кашлял. Потом снова начинал плыть.
Время исчезло.
Остались короткие куски.
Вдох.
Вода.
Боль.
Гребок.
Красный текст системы.
Тёмные ветви подо мной.
Снова вдох.
Пару раз меня почти выключало, но тогда внутри снова шевелилась она. Слабо, очень слабо. На этот раз она ничего не говорила. Просто сжимала где-то под сердцем своими маленькими холодными пальцами. И я просто продолжал плыть дальше.
Система бомбардировала меня сообщениями. Некоторые мне даже удавалось читать, пусть и обрывками.
Температура тела снижена.
Риск потери сознания: высокий.
Регенеративный ресурс на критическом уровне.
Рекомендация: немедленная медицинская помощь.
Я бы с радостью. Только сначала надо было не утонуть.
Потом я услышал мотор.
Сначала решил, что это рокот крови отдаётся в моей голове. После такого количества ударов там могло гудеть вообще что угодно. Но звук повторился. Низкий, тяжёлый и настоящий. Потом второй. С другой стороны.
Я поднял голову.
Волна тут же ударила в лицо, но между гребнями я успел увидеть оранжевое пятно.
Спасбот.
Но стоило только моргнуть, как пятно исчезло. Потом появилось снова, но уже ближе. Рядом ещё одно. Оранжевые борта прыгали на воде, то пропадая, то выныривая из-за волн.
Я попытался поднять руку, но она поднялась лишь на пару сантиметров и тут же опустилась. Попытался крикнуть, но из горла вырвался лишь хрип. Однако меня и так уже заметили.
Ближайший бот резко поменял курс. Его мотало на волнах, круглый нос то задирался, то проваливался вниз. На его крыше кто-то стоял, держась за веревочный поручень, и показывал в мою сторону. До меня донеслись голоса. Сначала неразборчивые. Потом один прорезался яснее остальных:
— Там он! Правее! Правее, мать твою!
Русский мат посреди японского моря прозвучал почти как музыка. Я попытался улыбнуться, но израненное лицо не слушалось.
Бот подошёл ко мне вплотную, и каждой новой волной его могло просто бросить на меня. Но мне повезло, и меня не накрыло оранжевым корпусом. Сначала с борта в мою сторону кинули конец. Верёвка упала в паре метров. Я посмотрел на неё и понял, что не доплыву даже эти два метра.
Кто-то выругался.
Потом с борта прыгнул человек.
За ним второй.
Они погребли ко мне сквозь волны, тяжело, зло, ругаясь и захлёбываясь. А стоило первому из них до меня добраться, как схватил меня за ворот и сразу ушёл со мной под волну. Я не сопротивлялся, ведь сил уже просто не было.
Он вытащил меня обратно и заорал прямо в лицо:
— Живой?!
Я хотел ответить, что это спорное утверждение, но, увы, у меня не вышло даже такой малости.
Второй поднырнул сбоку, зацепил меня и протянул верёвку под грудью. Она врезалась в рёбра так, что я почти потерял сознание. Потом сверху начали тянуть. Я ударился коленом о борт. Потом плечом. Кто-то сверху схватил меня за ремень, а когда его рука соскользнула, то он без грамма стеснения схватил меня за волосы, затаскивая мою израненную тушку на крышу спасбота.
— Держи голову!
— Да держу я!
— Осторожно, у него рука переломана!
— Потом разберемся, тащи давай!
От удара спиной о мокрый пластик из моей груди снова вышибло воздух. Я закашлялся так, словно мою грудь буквально раскрыли изнутри. Кто-то из ребят предусмотрительно повернул меня на бок. Вода, смешанная с кровью, рывками выходила из моего тела.
Голоса вокруг смешались в кашу.
— Это он?
— Он, кто ещё.
— Живой?
— Пока да.
— Его в капсулу надо!
— Мари-сама уже занимается этим!
— Не трясите его, идиоты!
Я всё так и продолжал лежать на боку, пока из меня выходили последние остатки воды. Потом меня осторожно перевернули на спину, что вызвало во мне новую волну боли, но мне было уже плевать, и просто смотрел вверх, игнорируя всю чехарду, что происходила вокруг меня.
Реальное небо было бледным. Серые облака тянулись над морем ровными слоями. Между ними проступал слабый свет. День начинался спокойно, как будто ночью никто не падал с неба и не бился со стихией на грани смерти.
Система снова вывела сообщение.
Состояние: критическое.
Сознание: нестабильное.
Необходимо немедленное погружение в медицинскую капсулу.
Я бы снова сказал ей спасибо, но сил на язвительность не осталось.
Сознание и так отступало, как вода после волны. Сначала исчезли голоса. Потом холод. Потом боль стала глухой и далёкой.
И тогда я почувствовал её рядом. Я видел её не глазами. Скорее знал, что она там на изнанке.
Маленькое тёмное тельце. Узкие плечи и рваные крылья, что спадали, словно это потрёпанный плащ. Она была холодна, измучена и почти полностью пуста. Всё, что могло гореть в ней, сгорело во время падения.
Она робко легла рядом со мной, придвинувшись ко мне плотнее, положив голову на моё плечо и накрыв нас обоих своими крыльями, как одеялом. От неё исходил приятный запах леса, мокрой земли и свежей крови.
— Теперь всё будет хорошо, папочка, — сказала она, засыпая.
Я расслабился и провалился в сонное марево небытия.
Глава 2
Сознание возвращалось настолько медленно и неохотно, будто давало мне явственно понять, что оно и так натерпелось с таким тираном, как я, и требует отпуска. Но, увы, для него, да и для меня, собственно, тоже, не в этой жизни.
Я попытался открыть глаза, но веки, как и всё остальное тело, слушались с сильной неохотой. В первое мгновение оно вообще показалось мне не моим и настолько чуждым, что я даже ненадолго занервничал. Но на благо моей и без того расшатанной психики я всё же ощутил то самое, что подтверждало: тушка всё же моя, пусть и ощущается странно.
Меня накрыла волна фантомной боли. Моя старая подруга, что сопровождала меня на всём пути становления тем, кто я есть сейчас, будто обиделась и решила отыграться за то, что я, негодяй эдакий, посмел сбежать с нашего рандеву и просто-напросто вырубился.
Шутки шутками, но мне было реально херово. Болело всё, что могло и не могло болеть, но во всём списке костей, мышц и сухожилий выделялась челюсть.
Я попытался пошевелить языком в надежде понять, что тут, собственно говоря, не так, и тут же зацепился за аномалию. Я нащупал зуб. Да-да, прямо удивительно, великий и ужасный я нашёл у себя во рту зуб, и даже, сука, не один, но тут, как говорится, есть нюанс: это лишний зуб. Нет-нет, уточню, это лишние зубы.
Продолжив своё исследование, я понял: рядом с обычным клыком сидело что-то, что на фоне остальных зубов было длиннее и острее. Справа то же самое. Снизу два выраженных клыка тоже стали больше, чем полагалось нормальному сертифицированному сучьему человеку, который не собирается кусать чужие шеи.
— Великолепно, — прохрипел я. — Просто охерительно, я бы даже сказал.
От выдавленных с таким усилием фраз моя изменённая челюсть заныла с новой силой, а сами слова показались мне глухими и надтреснутыми, словно я слышу самого себя через фонящую от сторонних сигналов рацию.
Я осознал, что нахожусь в знакомом пенале медицинской капсулы. Стоило только определить, где я, собственно говоря, нахожусь, как перед глазами всплыл полупрозрачный интерфейс.
Студент Иван Колесников.
Состояние: стабилизировано.
Жизненные показатели: в рамках допустимого.
Регенеративный ресурс организма: критически истощён.
Последствия травматического воздействия: частично устранены.
Остаточные повреждения: под наблюдением.
Рекомендация: сохранять неподвижность до завершения диагностики.
— Ага. Сейчас. Только шнурки поглажу, — ответил я этой меткой сволочи, что с первого же залпа снесла транспорт, на котором я мчался в её удушающие объятья.
Система сделала вид, что издевку не услышала. Или услышала, но решила не поощрять моё словоблудие своей реакцией.
Зафиксировано нештатное продление действия вакцинного контура.
Механизм не установлен.
Зафиксированы остаточные мутационные изменения.
Часть изменений откатить удалось.
Часть изменений признаны функционально допустимыми.
Я лежал, смотрел на текст и пытался понять, сколько во мне нынешнем осталось от человека. И не превратился ли я в какую-то жуткую кракозябру, что местная хозяйка решит утилизировать чисто для сохранения генофонда.
— Что это значит «функционально допустимый»? — спросил я, с радостью отметив, что речевой аппарат, который жутко троил до этого, начинает приходить в норму.
После заданного мной вопроса Джулия сделала небольшую паузу. Да, это всего лишь доли секунды, но я всё равно это заметил.
И вот именно это всегда меня и раздражало в местной хозяйке. Она то отвечала как живая вредная девчонка, наделённая богомерзким количеством власти над всеми нами, то вдруг становилась сухой машиной, у которой вместо души воткнули Excel-табличку. И ведь никогда заранее не угадаешь, какой вариант тебе сегодня достанется.
Функционально допустимой является модификация, не снижающая жизнеспособность студента и не препятствующая выполнению учебных, боевых и социальных задач.
— Социальных? — переспросил я и снова зацепил языком клык. — Серьёзно? С вот этим?
Данные внешние изменения не признаны критическими. Они находятся на стадии изучения реакции других индивидов на данную аномалию в своей среде обитания.
— Что, блять? — от данного заявления я был не просто в шоке, я охерел. — Ты мне прямым текстом говоришь, что тебе любопытно, как другие студенты будут шугаться от моей новой ослепительной улыбки?
От данной тирады у меня с новой силой заболел рот, но мне было уже плевать. Ведь это мелочи на фоне того, что творит эта доморощенная вивисекторша.
Вместо ответа медицинская начинка внутри капсулы едва заметно шевельнулась, а где-то под моей спиной щёлкнуло невидимое мной крепление, что фиксировало меня в лежачем положении. Острый укол боли под лопаткой, заставивший меня вздрогнуть, превратился в волну тепла, перешедшую через плечо в ещё вчера переломанную в щи руку и остановившуюся в районе кончиков пальцев. И только тогда я понял, что теперь могу шевелить ещё и рукой, что стало той самой хорошей новостью, полностью смывшей моё негодование от неконвенциональных социальных экспериментов одной отдельной личности.
Джулия продолжила как ни в чём не бывало:
Зафиксировано употребление биологического материала незарегистрированных человеческих особей.
Характер материала: нестандартный.
Степень загрязнения: высокая.
Влияние на вакцинный контур: подтверждено частично.
Запрос: уточнить обстоятельства употребления биологического материала.
Я закрыл глаза.
Ну вот и началось.
— Кровь я пил, — сказал я и тут же продолжил: — И много. Но не потому, что каннибал и людоед. Ну, вернее, не только из-за этого, короче, так вышло.
Поясните.
— Чё тут пояснять, собственно. Попал в говняную ситуацию, где расклады были между «сдохнуть и стать чьим-то ужином» и «сожрать этих негодников». Я сполна выбрал второй вариант. Не первый раз, в принципе.
Употребление человеческой крови не является подтверждённым способом продления действия вакцины.
— У тебя не является. А у меня сработало. Я этот, как его... — сделал вид, что запнулся, но тут же продолжил: — а, вспомнил: юный и растущий организм, — и тут же вспомнил, как носился по тёмным коридорам лайнера и кромсал местных бабулек и дедулек, вставших на скользкую дорожку радикального человеколюбия.
Как вдруг эти красочные моменты моей юности прервала дотошная Джулия со своими расспросами.
Такой механизм требует изучения.
— Всё в этом мире требует изучения, особенно если уж очень хочется залезть к испытуемому, так сказать, под капот и покопаться в его содержимом.
Своё приподнятое настроение и прочие шутки-прибаутки, что я сейчас вовсю генерировал, хотя тема разговора была нихера не смешная, я списывал на остаточный эффект препаратов, коими меня стопудов накачали, когда собирали по кускам, и на радость от того, что я всё же жив, пусть и не совсем в том виде, в котором мне бы хотелось.
Цель изучения — нормализация физического состояния студента, а не нарушение права на личную тайну.
— Надо же, — от этой новости я вот прям сильно удивился. — У меня мало того, что есть права, так я ещё и могу свои секреты сохранить.
Новость прямо и без иронии шикарная. А то я да и все наши — те ещё Плюшкины, что тащат за спиной гору шкафов, по маковку забитых скелетами. И мы ну уж очень не хотим их открывать, да и у других студентов — мало того что они почти все мажоры, но даже если не у них самих, то у их семей есть такие тайны, о которых вслух даже после конца света не скажешь. И Джулия это только что подтвердила.
У студентов могут быть индивидуальные, групповые и родовые закрытые практики, если они не угрожают стабильности Академии.
Я хмыкнул, и от этого рёбра отозвались болью так остро, будто их решили проверить на прочность молотком.
— Родовые практики, значит, — проговорил я, морщась от уже вновь затихающей боли. — Красиво звучит. Запиши тогда: секрет мой и моего ближнего круга. Скопировать нельзя.
Причина невозможности копирования?
— Секрет.
Недостаточно данных.
— Зато честно.
Пауза.
Информация принята. При добровольном решении раскрыть метод Академия предоставит исследовательские и кредитные бонусы.
— Спасибо за столь щедрое, пусть и невнятное предложение, но нет, я, пожалуй, при своих останусь.
Я прекрасно понимал, что Джулия могла просканировать моё тело буквально насквозь, но она не видела главного. Да и, будем честны, не могла увидеть. Она не видела мою душу.
Я осторожно потянулся вовнутрь себя, не разумом даже, а тем странным чувством, которое после всех наших ритуалов, жертв и прочих кровавых безобразий стало почти привычным.
И я увидел её.
На спине моего астрального тела, если эту дрянь вообще можно было так назвать, висел кокон. Тяжёлый, тёмный и плотный. Будто кто-то живой нитью пришил к моей душе рюкзак и сказал: неси, мальчик, долго неси. Десятки лет неси. Корми. Терпи. Потом, может быть, из него вылупится то, что тебе, возможно, даже откусит голову в качестве первого приветствия.
Так должно было быть.
Ещё тогда при нашей первой встрече «Та, кто хранит» подсадила этот кокон мне, и он должен был питаться мной, через меня и всем нашим ковеном и теми жертвами, кровью и силой, которую мы собирали бы годами.
Но на том лайнере я устроил себе шведский стол. Кровь людоедов текла рекой, а я пил её жадно и всеми силами старался не упустить никого из них. Догонял, хватал, рвал и пил. Пил, пока не заполнился кровью тех, кто сам пожрал хрен знает сколько людей. Грязная, тяжёлая, насыщенная чужим страхом, смертью, безумием и мерзкой человеческой жадностью. Я пил её, потому что искренне думал, что умру. Потому что вакханалия, что смешалась с безжалостной бойней, требовала топлива, а мне уже было плевать на последствия.
И кокон нажрался вместе со мной. Нет, он не обманул время, созрев раньше положенного. Он именно что нажрался, получив такую порцию концентрированного и токсичного допинга, что его распёрло до предела, а когда я падал в море, он раскрылся, чтобы спасти меня и себя.