Психиатрия

Глава 3

Сегодня в смене с Арсением были медсестра Анна Петровна очень возрастная женщина, давно работавшая в психиатрии, и несмотря на свои года, чрезвычайно эмоционально устойчивая и добросовестная.

Медсестра Милана – девушка еще молодая, но побывавшая уже замужем. Довольно привлекательная собой, бывающая резкой на язык, и вполне уверенно держащая себя в таком специфическом мужском окружении, как мужское отделение принудительного лечения.

Эти дамы, с точки зрения Арсения, были сильными звеньями смены. Слабым же звеном был медбрат Иван Никитич, тоже возрастной, как и Анна Петровна. Но в отличие от последней, Иван Никитича нельзя было назвать ни эмоционально устойчивым, ни добросовестным. Это был человек, старавшийся отбыть положенные ему 24 часа, как можно более безучастно; нисколько не заботясь, что будет твориться в это время вокруг него. Все его кредо на рабочем месте сводилось к формуле: пусть хоть пожар с потопом, лишь бы меня не касалось.

Впрочем, у Ивана Никитича было и одно положительное свойство: его грубоватая манера общения с больными часто вызывала положительные эмоции у последних. Особенно это проявлялось, когда его призывали к работе, вынимая из сна, в который он часто погружался в течение смены.

Например, это могло быть так: он сидел с больными на «широком» коридоре перед телевизором, и, не слыша шума телетрансляции, негромко похрапывал, чему-то улыбаясь во сне. Анна Петровна, подходила к нему, и говорила:

– Иван Никитич, идите за лекарствами, раздавать уже пора.

То есть пришло время приема больными лекарств (в основном в виде таблеток). Для этого надо было пройти на «узкий» коридор, там взять лоток с разложенными для каждого больного препаратами, и далее — уже на «широком» — выдать каждому ему положенное. При этом нужно было еще проследить, чтобы лекарства были действительно приняты, проглочены, а не выброшены или спрятаны больным тем или иным образом.

Услышав это, или что-то подобное, Иван Никитич с некоторой отсрочкой просыпался, оглядывал обстановку вокруг, и обычно говорил примерно следующее:

– Ну, сейчас я вам, мудозвоны, задам корму, всех вылечу к чертям собачим.

Однако эта внешне грубая речь всегда произносилась с каким-то дребезжащим старческим добродушием, и поэтому больные не оскорблялись такими словами, а некоторых подобное обращение даже веселило. Что, несомненно, немного снижало общее нервное напряжение, которое всегда ощущалось в ауре этого места.

***

Арсений обошёл все палаты, проверил исправность оконных решеток и замков на них, проследил, чтобы дежурные по палатам больные помыли в них пол. Попутно сверил соответствие мытья пола именно дежурным по списку, а не кем-то еще. Такое здесь практиковалось, когда, вместо дежурного, уборку делал какой-то другой больной за мзду малую или за разные долги, возникающие между больными. Арсений такого не допускал, и всегда придерживался официального порядка, и поэтому прослыл в среде больных человеком справедливым.

После осмотра палат Арсений зашел в санузел, который, как уже было сказано выше, был еще и курилкой. Для этих целей в его зарешеченное окно с толстым – в палец толщиной – узорным стеклом, был вставлен вентилятор, непрерывно – 24 на 7 – высасывающий тяжелый воздух, состоявший из миазмов отходов человеческой жизнедеятельности, табачного дыма и влаги, идущей из ванной.

Там Арсений увидел старика Ненарокова, который, сидя на корточках, шарил руками в мусорном бачке. Двое больных по очереди курили крошечный окурок, зажатый между двумя спичками.

Степень безумия Ненарокова была не очень высокой: временами он производил впечатление вполне здравого старика, когда мог с подробностями рассказывать об интересных моментах своей длинной жизни, которой уже было семьдесят лет. Это были светлые периоды его сознания. Но эти периоды чередовались со значительными по времени моментами, когда его сознание затуманивалось, покрывалось какой-то пеленой однообразного бреда, в которой Ненарокову казалась, что он владелец квартиры, в доме, который вот-вот достроят или уже построили. Эту квартиру он подарил или подарит своему сыну программисту, который живет в далеком заграничном городе. В такие замутненные периоды Ненароков мог часами говорить о своем квартирном вопросе, и неважно было, если ли у него слушатель или нет. Если же кому-то надоедала это бесконечная история, и человек начинал возражать Ненарокову, то старик мог быстро обозлиться, и даже впасть в ярость.

Ненароков был в прошлом моряком гражданского флота, с младых лет ходившим на разных судах по мировым океанам. Он был неудачно женат, и у него был сын, который вырос без его участия. Всю жизнь Ненароков не нуждался в деньгах, и было даже, что в советское время выиграл в лотерею «Жигули»1[14]. Но как-то всё сошло на нет, и когда Ненарокова окончательно списали на берег, оказалось, что у него нет своего жилья, и что он уже двадцать пять лет жил между походами в море, то у своих любовниц, то в квартирах, которые снимал у своих знакомых.

После осознания этого факта Ненароков взялся за решение квартирного вопроса, он собрал все финансы, которые у него были, и вложил их в долевое строительство. Но толи застройщики был изначально мошенниками, толи они не рассчитали свои силы, только по итогу Ненароков и остальные дольщики остались свидетелями возведения трех этажей многоэтажного дома, после чего стройка прекратилась, а застройщики куда-то бесследно удалились.

Где-то год Ненароков с другими дольщиками пытались выправить свое квартирное дело, обращаясь в различные инстанции. Но в конце концов к ним пришло понимание, что вместо жилья, за которое были отданы их кровные, они могут получить только три этажа недостроенного дома, но не желанный домашний очаг.

Потеря надежды обретения своего угла нарушила психический баланс Ненарокова, и его личность стала мало по малу разрушаться, будто это был старый дом, оставленный людьми на попечение вечно деятельной природы. Человек берет материал из природы, делает из него себе вещи. Но как только человек останавливается в своем делании, природа начинает возвращать этот материал себе обратно. Так на месте большого дома, который покинули люди, через несколько столетий появляется зеленеющий бугор.

Ненароков помыкался еще год, приходя почти каждый день на место замершей стройки. А потом он уехал к сестре, в далекий сибирский городок, где когда-то родился. Там от родителей осталась маленькая квартирка в деревянном доме, построенном в далекие 50-е ХХ века японскими военнопленными. Квартирка эта была сестре без особой надобности, и она из родственного чувства пустила в неё своего бездомного брата.

Пенсия была хоть и небольшая, но позволяла Ненарокову довольно сносно жить по меркам провинциального городка. Можно было сказать, что старик вернулся из моря в свою последнюю гавань, откуда он уже отчалит в океан вечности. Но на беду у сестры был непутевый сын, тративший свою жизнь на борьбу с зеленым змием. А это, как знают читатели — любой степени трезвости, — занятие безнадежное и проигрышное и для самого могучего атлета. Непутевый племянник взял себе привычку появляться у дяди, в дни, когда тот получал пенсию. И всякий раз Ненароков занимал ему денег на выпивку, долги же эти пьющий племянник, как уже понятно, никогда не возвращал.

Однажды Ненароков получил пенсию тремя крупными купюрами, но не успел их разменять. Как обычно заявился непутевый племянник, чтобы в который раз одолжиться у дяди. Ненароков уже выучил привычки своего беспутного родственника, и знал, что сколько ему не дай, он всё отправит в алкогольную прорву. Время было вечернее, и разменять крупную купюру не было возможности, поэтому Ненароков предложил бухарику обождать до утра, когда можно будет сделать размен в соседнем магазине. Племянник ждать не хотел, стал напирать на Ненарокова силой: свалил его на пол и начал душить. И задушил бы, но Ненароков уже почти в агонии нащупал лежащую на полу гантельку, которой еще в детстве растил себе мускулы. Нащупал и ударил ей непутевого племянника по голове множество раз.

Когда племянник затих, Ненароков испугался так, как не пугался никогда в жизни. В лихорадке он замотал голову убитого полотенцем, чтобы та не пачкала кровью. Потом, напрягая свои старые мышцы, вытащил труп на улицу и унес его на ближайший пустырь, где кое-как прикопал коченеющее тело в канаве. Всё это Ненароков проделал с необычайным везением для таких дел: никто из соседей ничего не услышал и не увидел.

На четвертый день после убийства к Ненарокову пришел участковый с вопросом, когда тот в последний раз видел своего племянника. Ненароков наврал, что занял племяннику денег с пенсии, и тот ушёл по своим алкогольным делам. Через день бродячие собаки разрыли на пустыре труп племянника, а еще через день Ненарокова задержали.

***

Запечатлев картину, нарисованную жесткой рукой реальности, Арсений кивком поприветствовал курильщиков, и недовольно сказал, обращаясь к старику:

— Дед, уже сто раз тебе говорил не лазить в мусоре.

— Курить охота, — кротко ответил Ненароков, глядя на Арсения с выражением глаз голодной собаки.

Арсений пристально посмотрел на него и зафиксировал случайную мысль: «Доживешь до старости. Превратишься глупого старика. Убьёшь дурака. Посадят в дурдом. Будешь искать бычки в мусоре».

Арсений покачал головой, словно отгоняя неприятную фантазию, и сказал:

— Старый, руки вымой, мыло же есть у тебя?

— Есть, есть, — суетливо ответил Ненароков, с проворностью поднялся с корточек и поспешно вышел вон. Меньше через минуту Ненароков уже стоял у раковины и мылил трясущиеся руки. Смыв пену, он вытер их о пижаму и с ожиданием уставился взглядом на Арсения.

Арсений достал из кармана пачку «Примы», вынул оттуда сигарету и протянул её Ненарокову со словами:

— Морока с тобой, Ненароков.

Старик прытко схватил сигарету, сунул её в рот, затем, порывшись в кармане пижамы, вынул оттуда затертый спичечный коробок. Достал из него обломок спички несколько раз им чиркнул и подкурил. Потом жадно затянулся, подержал в себе дым и медленно выдохнул сизое облако. После этого посмотрел на Арсения и, улыбаясь металлом коронок, с благодарственной интонацией сказал:

— Уважил старика.

— Ага, расскажи всем, какой я добрый, — усмехнулся в ответ Арсений.

Стоит пояснить, что количество официальных телесных удовольствий в отделении было ограничено едой, питьем чая, кофе: «три в одном», а также курением табака. Из них только еда была обязательным и каждодневным элементом, оставшиеся же удовольствия: чай, кофе, табак имели непостоянный характер, поскольку они покупались на деньги больных, а кроме того, больные часто злоупотребляли ими, поэтому администрации отделения приходилось регулировать их количество. Чай здесь — за исключением включенного в больничный рацион — был только пакетированный, и его больной он мог заваривать не более одного пакетика на кружку, при этом кипяток для заварки официально можно было получить только один раз в день.

Кофе «три в одном» выдавалось практически без особых ограничений, но такое кофе было у больных не очень популярно, поскольку у большинства из них имелся опыт пребывания в тюрьмах и прочих местах заключения, где они привыкли пить очень крепко заваренный чай, известный как чифир.

Курящий больной получал на два-три дня одну пачку сигарет, что для обычного курильщика было явно недостаточно. А потому курево и — уже упомянутый чай — были в отделении практически всегда в дефиците и выполняли роль местной валюты.

Арсений имел врожденную независимость от никотина, и мог месяцами не курить, не испытывая при этом никаких неудобств. Приходя же на сутки в отделение, он всегда брал с собой табак. Сначала это был «Беломорканал», потому что он был дешев, не особо противен на вкус, а его пачка вмещает 25 папирос. Позже от «Беломора» пришлось отказаться, когда выяснялось, что больные используют папиросы для курения конопли, которая нелегальными путями иногда попадала в отделение. Поэтому он стал приносить с собой пачку самых простых сигарет. В его руках они превращались в одно из средств влияния на больных, которым Арсений пользовался с переменным успехом.

После нескольких затяжек выражение глаз голодной собаки Ненарокова сменилось на добродушное человеческое, черты его лица заметно разгладились, он немного приосанился, и можно даже сказать: помолодел. Глядя на него теперь, вряд ли можно было представить, что этот старик еще пять минут назад голыми руками рылся в мусорном баке.

Читателям может показаться, что автор поет дифирамбы курению табака, которое по факту есть такая же наркотическая зависимость, как алкогольная или героиновая. Но дело в том, что в обстановке закрытого отделения, для престарелых заядлых курильщиков, подобных Ненарокову, табакокурение было практически единственным — хоть и вредным — способом выйти из состояния апатии, которая постоянно подкреплялась однообразной серостью здешней жизни.

— Старый, — через минуту продолжил Арсений, глядя как Ненароков уже бычкует окурок, убирая с него горящий уголек. — У меня к тебе убедительная просьба: до завтрашнего утра, пока я не сменюсь, к мусорному баку больше не подходить. Иначе моей уважухи к тебе больше не будет. Хорошо?

— Это я завсегда, ежели меня попросить.

— Ладно, — закончил Арсений, — я тебя попросил.

Глава 4

Больничное утро давно закончилось, день близился к полудню. Арсений за эти часы слегка утомился, поскольку прошёл за это время, наверное, несколько километров по длинным больничным коридорам, сопровождая больных по разным медицинским делам.

Идя по «широкому», Арсений увидел, как кто-то, лежа на кровати, читает большую черную книгу. Книга была настолько велика, что лица читателя за ней не видно, и можно было сказать, что чтение с головой поглотило личность читавшего.

Такой большой и черной книги, издали похожей на квадрат Малевича, прежде здесь Арсений не видел. Это был увесистый фолиант, на черноте которого, блестящей, как чертова кожа, желто сияло неведомое название, набранное на латыни золотым готическим шрифтом.

Арсений любил книжное чтение, и ему всегда было любопытно, чем наполняют свое сознание здешние постояльцы. Хотя и понимал, что их интересы чаще всего ограничены не особо значительным содержимым библиотеки отделения, которое по своему вкусу и чутью отбирала трудотерапевт Вероника Ивановна, женщина немолодая, одинокая, простоватая, с умом, закованным в принцип чеховского Беликова1[15]: «как бы чего не вышло».

Читал книгу больной Лавиров, бывший солдат–срочник, едва не расстрелявший караул, как записано в приговоре суда: «вследствие внезапно возникших неприязненных отношений к сослуживцам». На его лице отроду малоприятном – и даже уродливом, – похожим на мурло химеры с собора Парижской богоматери, было выражение крайней степени сосредоточения. Он не обращал внимания на происходящее вокруг, и Арсений несколько секунд наблюдал, как Лавиров беззвучно шевеля губами сопровождает читаемое. Отчего он становился похож уже не на химеру, а на глубоководную чудо-юдо рыбу, вынутую на берег.

— Что читаешь? — спросил Арсений, безуспешно пытаясь уловить смысл названия книги, которую Лавиров после секундной паузы, необходимой ему для выхода из читательского транса, спохватившись закрыл и повернул названием к себе.

— Про разное, — ответил Лавиров, пряча книгу под одеяло.

— Дай, посмотрю, — сказал Арсений, и ощутил пробежавшую по телу неприятную дрожь.

— Вам неинтересно будет, — ответил Лавиров, тонкими руками с силой обхватив по верху одеяла книгу.

— Нет, дорогой, мне нужно посмотреть, что это, — сказал Арсений, и снова ощутил неприятное, бывшее на этот раз холодком внизу живота.

— Дай, посмотрю, что там, и отдам.

Арсений заметил, что взгляд Лавирова направлен помимо его. Он обернулся и увидел у себя за спиной больного Зарядина, стихийного анархиста и, как он сам говорил, убежденного антиленинца, на воле в химическом психозе2[16] столкнувшего с балкона многоэтажки своего дружка, с которым он употреблял нелегальные наркотики. Нарядин напряженно, и даже злобно смотрел на Арсения глазами с неестественно расширенными зрачками.

— Вы чего, пацаны? — озадачился Арсений и развернулся так, чтобы оба больных были в поле его зрения. Лавиров и Зарядин угрюмо молчали.

— Дай, посмотрю, — с нажимом продолжил Арсений, отмечая у себя легкое волнение.

—Только не забирайте, — согласился Лавиров и протянул книгу.

Арсений не стал изучать название, а сразу открыл первую страницу, выхватив взглядом середину второго абзаца. «…злое…вкушать мясо…челов…», после трех или пяти слов, до него резко дошёл смысл всего написанного, и тут же его тело дернула сильная конвульсия, словно по нему ударило электротоком.

Он чертыхнулся и непроизвольно отбросил от себя книгу прочь; ошарашено посмотрел по сторонам, потом на Зарядина, на Лавирова. А тот, со скоростью молнии метнулся под кровать, достал улетевшую туда книгу, и снова спрятал её у себя под одеялом. Для верности сел на неё сверху и опять стал похож на парижскую химеру.

— Вы что читаете то? Вы где её взяли, чернокнижники хреновы? — дрогнувшим голосом, спросил Арсений, еще больше ощущая неприятный холодок внизу живота, который, как теперь понимал, был связан и с книгой, и с дремавшей агрессией Лавирова, Зарядина, готовой вот-вот вырваться наружу.

Черты их лиц в этот момент изменились, стали пугающе чужими, незнакомыми, в глазах обоих заблестело какое-то безумное выражение, и Арсений понял: если он попытается забрать книгу, эти двое тут же кинутся на него.

— Ладно, — сказал Арсений, незаметно медленно выдыхая, чтобы успокоить внезапный эмоциональный шквал в себе.

– Вижу к диалогу вы не готовы, но я это поправлю.

Он двинулся по «широкому» к выходу, с лицом, выражавшим крайнюю степень недовольства.

У выхода был большой телевизор, купленный на средства авторитетного предпринимателя Паши Булкина, оказавшегося на принудительном лечении за вымогательство в особо крупном размере.

Паша был далеко не дурак, и когда из недалекого будущего показалась перспектива лишения свободы на срок от 7 до 15 лет, он сделал так, что был признан психически больным. Поэтому сейчас он с интересом смотрел любимый футбол, и видя спешно проходившего мимо явно недовольного Арсения, по-приятельски спросил:

— Что случилось, начальник?

— Бунт на корабле, не слушаются демоны, — Арсений кивнул на выглядывающего из палаты Зарядина.

И, выходя на «узкий», разочарованно закончил, обнаруживая свое сожаление уладить непорядок мирно:

— Попьют они теперь чаю и покурят.

Едва Арсений зашел на «узкий», как сразу столкнулся Миланой, катившей ультрафиолетовый облучатель. В зимнее время в отделении случались вспышки ОРВИ и бывало, что за день приходилось ставить капельницы нескольким десяткам больных. УФ-чистка воздуха помогала ослабить вирусный натиск, а потому перекатывание рециркулятора в разные места обширного отделения было здесь почти ритуальным действием.

– По аэродрому, по аэродрому бежит хирург, он спешит к больному его спасут, — шутливо шепнул Арсений Милане, оценив её растерянный вид.

– Девушка, с вашей внешностью в таких местах работать нельзя! — раздался незнакомый мужской голос из глубины коридора. Голос шёл от рыжего и веснушчатого лейтенанта в форме судебного пристава. Он стоял возле фикуса и жизнерадостно улыбался в сторону Миланы.

Надо заметить, что вне стен психбольницы, некоторые больные пользовались спросом у мошенников, которые оформляли на них крупные денежные кредиты. Поэтому иногда в отделении появлялись судебные приставы, чтобы исполнить производство по долгу, сделанному одним из здешних постояльцев во время их вольной жизни. И само собой, всегда эти попытки исполнения были безуспешными.

— Предложите место, где мне можно работать, — на ходу ответила Милана и нервно вздохнула.

Заявка девушки была невыполнимой для пристава, он замолк и спрятал ставшее красным лицо в фикусовых листьях.

Как было выше сказано, Милана была хороша собой, и нахождение её в таком скорбном месте, как психбольница, резало глаз любого мужчины, который, вспоминая слова киногероя, был способен хотеть Ларису Ивановну3[17].

Несмотря на привлекательность, личная жизнь Миланы к текущему моменту была фатально неудачной. Её немногие связи с мужчинами, оставили на сердце Миланы рубцы разочарований, а в её голове закрепились мысли о своей обделенности и несчастной судьбе. Главным же в списке личных неурядиц Миланы было то, что последний её фактический муж – ушлый торговец китайским контрафактом, с которым она прожила 3 года – бросил её в один день, оставив только неоплаченный месячный долг за квартиру, которую они вместе снимали. И что самое печальное: два аборта, которая Милана сделала, поддавшись на уговоры безответственного мужа, укрепили её в убеждении, что она уже безвозвратно изуродовала свою женскую природу.

Как-то на юбилее Анны Петровны, расторможенная спиртным, в слезах и отчаянии, Милана кричала смущенному Арсению на глазах у удивленных сослуживцев:

– Арсений, возьми меня замуж! Я буду хорошей женой! Почему мужчины такие сволочи?!

Арсений же, когда услышал, это недвусмысленное заявление, покраснел до кончиков ушей, пробубнил что-то невразумительное и в смущении экстренно покинул юбилей.

Через несколько дней, уже на две трезвые головы, Арсений пытался объяснить Милане, почему он не может с ней сочетаться. Говорил, что мужчины делятся на две категории: одни делают женщину счастливой, другие – несчастной. И что с ним Милана вряд ли будет счастливой. После этого разговора Милана стала тихо ненавидеть Арсения.

Не успел Арсений решить, как беспроблемно изъять чертову книгу у несговорчивых чернокнижников, как его окликнула Милана. У входа на «широкий» она стояла в компании виновато улыбающегося Зарядина, и насупленного, шмыгающего носом Лавирова, сжимающего в дрожащих руках злополучную книгу.

«Сто пудов – Паша постарался», – подумал Арсений и представил, как Булкин, нависая своей массивной фигурой и чуть покачиваясь, делает внушение возмутителям больничного спокойствия.

Булкин, в силу своего интеллектуального, физического и прочего ресурсного превосходства над остальной массой больных, был в отделении неформальным лидером. И в определенной степени обеспечивал здесь порядок выгодный в первую очередь ему самому. Время от времени, как здесь говорили больные, он «подмолаживал» явных нарушителей негласных правил, отвешивая им пару-тройку увесистых боксерских тумаков. При этом экзекуция сопровождалась удивительно четким и логичным комментарием на блатном языке.