Психиатрия

Глава 5

На «широком» по-прежнему сновали туда-сюда больные. Примерно посередине коридора в одиночестве брел среднеазиатского вида человек. Недавно стриженный под ноль, с розовыми пятнами на коже, словно печатями, расставленными на лице и волосяной части. Это был мигрант Ашуров, попавший в «принудку» за убийство сожительницы.

Ашуров замер на месте, медленно упал на пол, где стал дрожать, подергиваться всем телом, показывая легкий истерический припадок. При этом его голова была на весу и не касалась бетонного пола, а розовые пятна-«печати» становились ярко-красными, будто это были следы недавнего ожога. Другие больные, как бы не замечая Ашурова, обходили его. Некоторые высказывали свое недовольство, глядя на ашуровские телодвижения.

Поливкин, деревенский рубаха-парень, изрядно порезавший по пьянке случайных людей на свадьбе племянницы, с озорством заглядывая Арсению в глаза, говорил:

– Вот ведь, шельма нерусская, трясется, а башкой не колотится. Аферист хренов!

Кроме убийства, со слов Ашурова, следователи пытались «пристегнуть» ему и эпизод педофилии. Ашуров шёл в отказ по этому эпизоду, и в СИЗО, откуда его привезли «доизлеченцем», возвращаться категорически не хотел, боялся.

– Помоги подняться единоверцу, – обратился Арсений к угрюмому исламскому экстремисту Хамраеву. Тот крутил черные четки-болтухи пальцами в синих тату-перстнях и равнодушно смотрел в сторону Ашурова.

– Он фасик, намаз не делает, уразу не делает, закят не дает, – ответил Хамраев, перекинув болтухи из одной руки в другую.

Арсений узнал об исламе еще в раннем детстве, когда был дружен со своим одногодком Наилем, внуком муллы, стариком, которого люди называли дед Кашап. Однажды Арсений с Наилем через окно залезли в комнату деда и стали рассматривать старинный рукописный Коран1[19], который дед регулярно читал через видавшие виды очки в железной оправе. Дед застал их за этим занятием и сильно рассердился. Арсений успел выпрыгнуть в окно и убежать, хотя сильно исцарапался в росшем под окном крыжовнике, а Наилю досталось: дед с криком вытянул его деревянной палкой-клюкой:

– Кто тебе, паршивцу, позволил брать книгу, да еще грязными руками?!

С тех пор прошло много времени, но тот случай гнева деда Кашапа навсегда запечатлелся в памяти Арсения, и он невольно напрягался, когда встречался с мусульманской верой в своей жизни. Лет через десять после этого случая между Арсением и дедом Кашапом, тогда уже окончательно состарившимся и полуослепшим, был короткий разговор, в конце которого дед сказал:

– Бог у всех один, только веры разные.

Тогда Арсений пообещал себе, что он обязательно узнает, что это за вера мусульманская. Мало-помалу Арсений разобрался – насколько это возможно русскому человеку – в сути магометанства и пришел к убеждению, что ислам — это средневековая попытка уйти от влияния христианства, религии простой по идеям, но очень сложной по их исполнению.

Вначале Арсений воспринимал две мировые религии, как своего рода сказки: христианство – «еврейские сказки», а ислам – «арабские сказки». Но однажды ему пришло личное откровение, он понял главный посыл христианства: добро и зло среди людей творится не действиями, а мыслями человека и ничем больше. Без мысли нет действия. Счастье и беды человека — это следствие его помыслов.

В христианстве, вернее в личности Христа, Арсения озадачивало только одно обстоятельство: почему Христос выгнал торгующих из храма. Вернее, почему он совершил их удаление таким способом, то есть фактически устроил погром. Ведь мог же он вначале их попросту попросить освободить храм. Но он их именно выгнал, побивая саморучно сделанным бичом и переворачивая прилавки. Почему Христос поступил так по-человечески, а не по-божески, не по-христиански, для Арсения оставалось неразрешимой загадкой.

Тем временем телесное беспокойство у Ашурова прошло, он самостоятельно поднялся с пола и, как ни в чём не бывало, продолжил движение по «широкому», бормоча себе под нос нерусские слова. Со стороны это было похоже на то, будто он молится или делает доклад кому-то невидимому.

– Ад-д-д!!!

Вдруг раздался вопль такой силы, что стены коридора, казалось, завибрировали. Арсений не сразу сообразил, откуда пришёл звук. Но тут же последовал новый вопль:

– Ад восстанет!

Стало ясно: орут в самой большой – пятой – палате. Арсений семимильным шагом зашёл в палату и увидел парня в разорванной на груди желтой майке, волчком крутящегося на двух впритык стоящих кроватях. Это был Бамбула, всегда тихий и незаметный в отделении, на воле бывший студентом-историком, едва не задушивший в бреду ревности свою подружку. Характер движений Бамбулы исключал эпилептический припадок2[20]. Было видно, что здесь что-то другое. Арсений поймал его за руку, повернул на спину и прижал к кровати, благо что Бамбула был по-юношески легок.

– Что с тобой, Игорь? – спросил Арсений, пытаясь поймать взгляд Бамбулы, резко и сильно крутящего головой из стороны в сторону. Левая рука у него была расцарапана до крови, на лбу краснела намалеванная кровью перевернутая пентаграмма.

– Подержите ему голову кто-нибудь, сломает шею, – обратился Арсений к больным, сгрудившимся возле кровати Бамбулы.

Чьи-то руки в зелено-клетчатых рукавах затормозили голову Бамбулы. Его глаза со стеклянным блеском бесфокусно таращились на неестественно бледном лице, губы же, наоборот, налились пунцовым цветом.

– Губы, как у молодой девки перед свиданием, – шепнула подоспевшая на крик Анна Сергеевна. – Не иначе: лечение отменили, вот тебе и реакция, – заключила она с обыденной проницательностью.

Тем временем позвали врача. Явился Аркадий Петрович, лет 30 от роду, субтильный, неуверенный, с мальчишечьим, вернее сказать, с детским выражением лица. Он был из династии психиатров, но практически имел мало способностей к этой медицинской деятельности. Медицинская родня Аркадия Петровича выучила его на врача только лишь потому, что «Аркаше надо было где-то работать».

Аркадий Петрович распорядился вынести койку Бамбулы на широкий коридор и зафиксировать, то есть привязать больного к койке тряпичными лентами, вязками, как их здесь называли. Сам же пошёл звонить своему родителю, опытному врачу из соседнего «острого»3[21] отделения, с вопросом, какое лечение Бамбуле назначить.

Арсений и в жизни вообще, и в своей санитарской практике старался воздерживаться от физического давления на живое, если это было возможно. Поэтому никогда «вязками» – официально: мерами физического стеснения – фактически не пользовался. Когда же это было неизбежно, как сейчас, то делал это чисто символически.

Пока больные с лязганьем переносили кровать Бамбулы в коридор, Арсений наладил с ним контакт и ввёл в его затуманенное сознание установку, что привяжет его только для вида, что ему не следует дергаться, лежать нужно тихо, и тогда через час или полтора Арсений его отвяжет.

Добровольные осведомители Анны Сергеевны из числа больных сообщили ей подробности происхождения Бамбулиного аффекта, которыми она немедленно поделилась с Арсением. Выяснилось, что кровавую пентаграмму на лбу Бамбулы нарисовал Зайченко, на воле зарезавший куском оконного стекла своего приятеля, вместе с которым входил в круг любителей сатанизма, развлекавшихся ритуальными убийствами котов и собак в заброшках, и иногда пивших кровь этих безвинно убитых божьих тварей. Чаще же всего эти самодеятельные служители сатаны мазали стены и друг друга кровью, уверенные в том, что они тем самым укрепляют власть нечистого на земле.

Кошек и собак в отделении не было, поэтому кровь для своего ритуала добыли из себя: Бамбула для этого расцарапал канцелярской скрепкой свою руку.

Зайченко был обнаружен у себя в палате на койке: голова его моталась по подушке, так же как у Бамбулы. На его груди лежал плеер «Орфей», в ушах торчали наушники-вкладыши, откуда голосом Юрия Хоя приглушенно ревел «Восставший из ада»:

Смерть поднимет чёрные крылья

Демон разорвёт твою плоть до молекул

Ад восстанет, ад поднимет

Золотой меч на тех, кто не остынет

Небеса в кровь режет молния на куски

Дьявол рогами пробивает пространство

И земля стонет громко душами падших

Кровь отразится в куполах чёрных башен

Роковой год, можете мне не верить —

Тысяча девятьсот девяносто девять

Дьявол повернёт золотыми рогами

Три девятки кверху ногами!

Арсений мысленно усмехнулся музыкальному вкусу Зайченко: «Однако ж российский сатанист поддерживает отечественного производителя».

На шее Зайченко, возле кадыка, двумя дугами багровели кровоподтеки, словно это были следы укуса какого-то зверя. Зайченко был уроженцем далекой западно-русской области, и по стародавней католической привычке у него время от времени на теле появлялись неканонические стигматы4[22].

Тем временем в палату примчался Мирошка, в миру (по паспорту) Сергей Мирошников – монастырский трудник5[23], угодивший сюда за культивацию конопли. Мирошка был худ, вертляв и биполярен6[24]. Возраста среднего, как он сам пафосно заявлял, если речь заходила о его набежавших годах: «Нынче мне, как Спасителю»7[25]. Его религиозность имела и внешнее представление: свои густые черные волосы он зачесывал поповским манером: пробором посередине, отчего отдаленно походил на «святого черта» – Гришку Распутина8[26].

В руках у Мирошки был большой картонный крест, тремя днями раньше вырезанный им из конфетной коробки. Вырезал он древнейший символ под присмотром Миланы, поскольку в целях безопасности ножницы и другие острые предметы больным в отделении не полагались.

Мирошка подбежал к Зайченко и, потрясая крестом, малахольно заголосил: «Изыди, проклятый! Изыди!».

Арсений немного озадачился, поскольку было непонятно, кто из двух: полубессознательный Зайченко или возбужденный Мирошка – может быть более опасным для себя и других в этот момент.

Сделав выбор в пользу Зайченко, Арсений вынул из его ушей наушники, после чего кручение головой сошло на нет.

Делать нечего, пришлось тащить и койку Зайченко в коридор, а его самого – под белы рученьки – выводить и вязать.

Пока происходила суета с Зайченко, подошёл Аркадий Петрович, вооружённый инструкциями своего компетентного папаши, и с видом знатока что-то торопливо сказал Анне Сергеевне. Арсений услышал только конец фразы: иностранное «folie а deux»9[27] и русское «помешательство вдвоем».

Анна Петровна вопросительно посмотрела на доктора и резонно заметила: «Какое же вдвоём, если их уже трое», – кивая в сторону подпрыгивающего Мирошки, без остановки, словно мантру, повторяющего: «Изыди!».

Глаза у Мирошки были прикрыты, лицо с застывшей маской экстаза вытянулось и приобрело какую-то невыразимую торжественность. Глядя на Мирошку издалека, могло показаться, что это юродивый10[28], времён боярыни Морозовой11[29], а не клиент психбольницы. Красно-коричневая пижама была ему велика, отчего при каждом прыжке его штаны пузырились, а полы рубахи подымались колоколом, под ними сверкал впалый живот, опоясанный лентой «Живый в помощи»12[30].

Арсения уже утомил этот безумный цирк, поэтому он отчетливо громко сказал Мирошке:

– Давай, заканчивай дискотеку.

Мирошка не слышал, звуки внешнего мира доходили до него как далёкий и неясный шум. Его сознание было захвачено выходящим из потустороннего мира вихрем движения, позволяющим в былом многие часы без продыху камлать тунгусскому шаману, плясать до полного изнеможения поклонникам Святого Витта13[31] и убиваться на танцполах современной молодёжи.

«Если пьянку невозможно остановить, то нужно её возглавить», – вроде как ни к месту, проявилась мысль у Арсения. И он стал синхронно повторять Мирошкины движения, задышал, как Мирошка сейчас: часто и глубоко, а затем непроизвольно захлопал в ладоши, стараясь своими хлопками попасть в ритм, волнами исходивший от Мирошки. Примерно пару минут или больше Арсений с хлопаньем обходил по кругу кривляющегося и мычащего что-то Мирошку. Пока тот в один момент плавно, словно осенний лист на жухлую траву, не опустился своей пятой точкой на пол, где завис с раскисшей физиономией и заснул.

Глава 6

По древней легенде, мужчина создан из праха земного. Его помощница – женщина– сотворена из ребра, взятого у спящего мужчины. Женщина, отнятая часть мужчины, его продолжение, но женщина никогда с этим не согласится: она соткана из противоречий. Как сказала старушка Заратустре: «Ты идешь к женщинам? Не забудь плетку!»1[32], правда, не объяснила, кто этой плеткой будет пользоваться.

Любопытство влекло Милану к черной книге с неумолимой силой, как влечёт стрелку компаса к северному полюсу. Озноб и дрожь охватили её, когда она под перестук своих зубов взяла черную книгу с кушетки в сестринской и спешно укрылась с ней в процедурной. Там она с отвращением вспомнила о Нарядине и Лавирове, положила книгу на край штатно белого стола и в нерешительности застыла, пытаясь справиться с внезапно возникшим душевным волнением. Разглядывая золотые буквы названия, Милана напрягала свои познания латыни, набранные во время учебы в медучилище. Но сколько бы она ни старалась, понимание написанного не приходило. Буквы названия путались, менялись местами, сливались одни с другими в золотистые пятна, а то и вовсе пропадали, обнаруживая на их месте пустоту черного пробела. Немного помучив себя разгадкой названия книги, Милана инстинктивно затаила дыхание, открыла книгу где-то в середине и стала читать. Но как только её язык пришел в невидимое движение, неслышно проговаривая буквы-звуки, никак не складывающиеся в слова, текст на бумаге расплылся большим белым пятном. Потом это пятно стало стремительно сереть, темнеть и превратилось в вязкую, клокочущую черноту. Милане стало казаться, что кожу её лица, волосы на голове, поднявшиеся дыбом, стало засасывать внутрь этой безобразной черноты. Внезапно ей стало мало воздуха, она стала хватать его частыми глотками, отчего брюшная диафрагма рывками пошла вниз, толкнула желудок, и его содержимое стало вырываться наружу известными массами. Милану судорожно рвало; от беспорядочного смахивающего движения руки книга улетела под застекленный шкаф, отчего тот недовольно вздрогнул тонким звоном. Когда рвотные разряды закончились, Милана нашла себя сидящей на коленях перед пятном на полу из её торопливого утреннего завтрака.

«Мерзость какая! Дура! Говорил ведь, не читай!» – натыкаясь друг на друга, колотились осуждающие фразы в сознании Миланы. Окончательно придя в себя, она вскочила и выбежала из процедурной, едва не сбив с ног Аркадия Петровича, со скучным лицом шагающего по коридору.

Аркадий Петрович не пользовался успехом у прекрасной половины человечества, а потому с каждым годом после окончания медуниверситета и обучения в интернатуре его шансы застрять в холостом положении на всю оставшуюся жизнь изрядно увеличивались. На краю своего сознания, на самой границе с неосознаваемым, Аркадий Петрович строил безнадежные планы в отношении Миланы. Конечно, она была слишком яркой для такого блеклого кавалера, как он. Но в силу часто неумолимого закона случайностей, являющихся на самом деле только непознанными закономерностями, Аркадий Петрович осторожно уверовал, что может произойти невероятное и возникнет долгая связь между ним и Миланой.

Сейчас нечаянный телесный налёт Миланы на Аркадия Петровича сделал свое дело и перевел его ум из состояния унылого ожидания в режим быстрой реакции.

– Что случилось?

– Беременность от святого духа, – едко пошутила Милана, прикрывая рот рукой, боясь обнаружить на лице возможные следы рвоты.

Аркадий Петрович мгновенно смутился, мимолетная решительность покинула его, и он снова вернулся в привычное состояние ожидания чуда, провожая тоскливым взглядом Милану, скрывшуюся за дверью помещения с уборочным инвентарем, называемым здесь за свою безоконность, низкий потолок и общую мрачность «пытошная». Потом осторожно приоткрыл дверь в процедурную и, обозрев беспорядок на полу вкупе с характерным кисловатым запахом, озадаченно заключил: «А ведь и вправду беременна!».

Надев перчатки, Милана налила воды в желтое ведро с надписью «Процедурная», бросила туда хлорных таблеток. Наблюдая, как таблетки скоро растворялись, мелкими шариками отдавая обеззараживающие свойства воде, она вдруг осознала свое положение, в котором находилась уже долгое время.

Ей 27 лет, все её ровесницы так или иначе имеют свои семьи, мужей, детей, более-менее определенное будущее, и только она – как лодка без вёсел, не приставшая ни к какому берегу.

«Кто вокруг меня? Арсений? Интересный… Наверное, перспективный… И еще этот… Лицо в белом халате… Аркадий, Аркаша, ага… И почему вокруг меня потенциальные женихи и близкие мужчины только на «А»? Вот и прежнего паразита звали Анатолий…».

Самоанализ прервался умеренно возбужденным голосом, слышным из коридора. Милана бросила в ведро чистую тряпку, взяла швабру и с лицом уставшей королевы, полностью готовая к борьбе с материальным хаосом, вышла в коридор.

На входе в «широкий» коридор, у раскрытой туда настежь двери, стоял Экиванов и, обращаясь с широкой улыбкой к Аркадию Петровичу, говорил покладистым голосом:

– А тама сказали, чоб позвали каво-нить из врачей.

– А тебя кто сюда запустил? Без тебя позвать некому? Больным без персонала на «узкий» заходить нельзя, – через голову Аркадия Петровича возмутилась Милана. И сурово закончила: «Дверь закрой с той стороны, без тебя разберутся!».

– Я токма сказать, а дверь открытая была, это, наверное, Анна Сергеевна забыла, – шмыгая носом, обиженным голосом пробубнил Экиванов и скрылся за бесшумно затворенной дверью.

– Милана, вы некорректно обращаетесь к больному, – из своего врачебного статуса рискнул заметить Аркадий Петрович, понимая, что лучше ему было бы этого не говорить.

– А вы бы, дорогой Аркадий Петрович, – с язвительной интонацией на слове «дорогой» раздраженно заявила Милана, – пошли бы и узнали, зачем там врач требуется. И учить меня вам не надо, как говорила моя бабушка: живем в хлеву, а кашляем по-горничному.

Аркадий Петрович принял эти слова и тон их произнесения как должное. Поскольку за более чем годовое знакомство с Миланой, а вернее сказать, за более чем годовое наблюдение за ней, он четко знал: этой девушке палец в рот не клади – откусит до самого плеча. Он сконфузился, виновато заулыбался и хотел было чего-нибудь ответить Милане для сохранения своего лица, но язык его, как бы защищая своего владельца, выдал в воздух только смущенно протяжное: «М-да…». Остальным же своим телом он поспешил открыть дверь в процедурную для Миланы, за что получил от неё обнадеживающее: «Спасибо».

Милана принадлежала к тому – основополагающему и многочисленному – слою девушек и женщин, что ставят уют и порядок в доме – в пространстве, где ты можешь быть самой собой – на первое место. Уборка для неё была делом особо важным, почти священным актом очищения окружающего её личного мира от ошибок, лишнего, грязного несовершенства, приведения его к изначальному сиянию.

Никогда прежде Милана не делала уборку с таким усердием. Перво-наперво она достала злополучную книгу, улетевшую под шкаф с лекарствами. Та была раскрыта, страницы её были черны, лишь буквы белели едва светлыми полосами. Милана мысленно перекрестилась, потом перекрестилась воочию, сунула её в черный мусорный пакет, завернула его, превратив в черный прямоугольник. И, немного подумав, положила сверток рядом с контейнером для медицинских отходов. Затем убрала с пола биологические следы своей слабости. Вернулась в «пытошную», сменила там воду в ведре на чистую, зарядила её порцией обеззараживателя. Потом расторопным шагом, как героиня русской сказки, не расплескав по дороге ни капли воды, прошла в процедурную и тщательно вымыла там пол, забираясь в самые неудобные углы, выгоняя оттуда самых вредных чертей, как говорила её бабушка.

С минуту постояла, оценивая результат своего труда, поймала ноздрями остатки плохого запаха, встрепенулась, схватила швабру, ведро с грязной водой и пулей улетела в «пытошную». Налила там воды в тазик с уже известной меткой «Процедурная» и, как в предыдущие разы, замертвила воду хлором. Снова пронеслась с тазиком в процедурную, где с добросовестностью бывалой операционной медсестры вымыла, протерла все поверхности, куда только смогла достать своими проворными руками.

Покончив с наведением чистоты, занявшей не более четверти часа, Милана слегка утомилась и, желая на короткое время перевести дух в беззаботное состояние, присела на кушетку в процедурной. Прислонилась спиной к прохладной кафельной стене, ощущаемой через тонкие ткани своей одежды, и невольно залюбовалась краснобоким снегирем, расклёвывавшим гроздь рябины на украшенной куржаком ветви, видимой через окно с желтой решеткой.

Снегирь этот, яркий своей северной красотой, молодцеватый, четкими движениями добывавший себе пропитание среди суровой зимы, вернул Милане умиротворение духа и понимание вечного и мудрого порядка в природе, где каждая вещь и явление в своем вечном движении в конечном итоге служит всеобщему и непостижимому человеческому уму благу. В текущую минуту она была довольна собой, и всё ей вокруг казалось ладным и уютным, лицо её посветлело, стало совсем молодым, почти юным.

– И что у нас здесь за посиделки? – вопрос, возникший следом за скрипом открывшейся двери, холодным ветерком сдул благотворный транс у Миланы.

В дверях стояла старшая медсестра. В правой руке она держала стопку служебных журналов толщиной в две ладони. Взгляд у неё был тяжел: она тайно для себя – в глубине души – завидовала молодости и привлекательности Миланы. И эта неосознанная зависть бессловесным образом передавалась в пространство.

Милана не стала уходить от явно пренебрежительной формы вопроса и в ответ ткнула старшую упреком, связанным с подружкой «старшей» – процедурной медсестрой Сафоновой.

– Убирала за вашей приятельницей, Ирина Юрьевна. Здесь конь не валялся, будто не процедурная в государственной больнице, а подпольный абортарий. Пыль во всех углах.

Сафонова была процедурной медсестрой отделения и была обязана следить за порядком в процедурном кабинете. Однако пользовалась давней дружбой со «старшей» и выполняла свои обязанности спустя рукава. Отчего иногда, когда чаша терпения «старшей» к накапливающемуся день за днем бардаку в отделении переполнялась и нужно было срочно призвать свое подчиненное окружение к порядку, она устраивала своей задушевной подруге быстрый и по-женски горячий разнос. Как правило, свой начальственный гнев «старшая» выливала на Сафонову при других сослуживцах. Пользовалась она при этом множественным числом, недвусмысленно адресуя свой разнос и остальным подчиненным, у которых тоже были, как горят, свои косяки:

«Люба, ведь всё же для вас делаю! Что вы меня подставляете? Пришли на работу – работайте, вам зарплату не за кроссворды с перекурами платят! Я вам не надзиратель, у меня вон своей работы вагон, никто не сделает! Вот опять кучу журналов надо заполнить, проверка опять. Как же достала эта писанина ненужная…».